ПЕТРОВСКИЕ РЕФОРМЫ

Заблуждением, весьма распространенным в нашем обществе, является мнение, согласно которому реформы, чтобы быть успешными, должны обязательно проводиться ускоренным темпом, и только реформа, проводимая быстро, обречена в нашей стране на успех.

Не будем обсуждать теоретическое основание данного тезиса и возможные контраргументы; обратимся к историческим фактам.

По общему заключению ученых, реформы эпохи Петра относятся к наиболее результативным в отечественной истории. С.М. Соловьев полагает, что петровские реформы сыграли в нашей стране столь же глубокую преобразовательную роль, как и преобразования эпохи Возрождения в Западной Европе. Между тем по характеру протекания реформы Петра никак не назовешь скоротечными: сам реформатор окончательно утвердился на троне в 1696 г. (В 1682—1689 гг. он царствовал лишь формально — при регентстве Софьи, а в последующие семь лет — совместно с братом Иваном.) Первые нововведения его начались сразу же после возвращения «Великого посольства» (1697—1698) из-за границы. Последние крупные реформы — окончательное оформление подушной подати (вместо подворной), принятие первого торгового тарифа — были осуществлены царем в 1724 г., т.е. в последний год жизни (Петр умер 28 января 1725 г.).

Эпохальная реформа, а лучше сказать — система реформ, отделяющая одну эпоху от другой, тем и отличается от революции, что проводится в течение относительно долгого периода времени. Это подтверждается и историей реформ середины XIX в.: отмена крепостного права начала готовиться с 1856 г.; манифестом 19 февраля 1861 г. крепостная зависимость крестьян была упразднена, последняя же значительная реформа данного периода (военная) относится к 1874 г. Общая продолжительность реформаторского периода и здесь является весьма значительной: чуть менее 20 лет (для петровских реформ — более 25 лет).

Возвращаясь к эпохе Петра, отметим многозначительную динамику нововведений: по подсчетам В.О. Ключевского, основанным на анализе Полного собрания законов Российской империи — с 1700 по 1709 г. число их дошло до 1238 и почти столько же напечатано их за одно пятилетие 1720—1725 гг. Следовательно, заключает В.О. Ключевский, на всем протяжении царствования Петра реформаторское «законодательство шло все более усиленным шагом»[1].

Реформы эпохи Петра характеризуются не только убыстряющимся темпом; по самому своему содержанию они становятся все более глубокими. В самом деле, начало реформ касалось вещей часто сугубо поверхностных и формальных; к ним как нельзя лучше подходит поговорка «много шума из ничего».

Вот как описывает начало реформаторской деятельности Петра В.О. Ключевский: «В 1698 г., воротившись в Москву из-за границы..., он (т.е. Петр. — Л.Х.) тотчас же принялся стричь бороды и резать длинные полы однорядок и ферезей у своих приближенных, ввел парики. Трудно вообразить, какой законодательный и полицейский шум и гам поднялся из-за этой перелицовки и пе-рекостюмировки русских людей на иноземный фасон. Духовенство и крестьян не трогали: они сохранили сословную привилегию оставаться православными и старомодными. Другим классам в январе 1700 г. возвещен с барабанным боем на площадях и улицах указ: к Масленице, не позже, надеть платье — кафтаны венгерские. В 1701 г. новый указ: «Мужчинам надеть верхнее платье саксонское и французское, а исподнее, камзолы, штаны, также сапоги, башмаки и шапки — немецкие, женщинам шапки, кунтуши, юбки и башмаки тоже немецкие». И далее: «У городских ворот расставлены присяжные наблюдатели бород и костюмов, которые штрафовали носителей бород и нелегального платья, а самое платье тут же резали и драли. Дворян, являвшихся на государев смотр с невы-бритой бородой и усами, нещадно били батогами. Раскольникам-бородачам предписан особый костюм... Купцам за торг русским платьем — кнут, конфискация и каторга»[2].

Из существенных мероприятий начального периода реформ обращает внимание лишь введение с 1 января 1700 г. нового летоисчисления. Остальное же — шумно, но пустовато.

Со временем поле преобразований становится все более широким. Видный датский исследователь Ханс Баггер в весьма содержательном сочинении «Реформы Петра Великого» (1979) выделяет, в частности, в преобразовательной деятельности царя четыре основных направления: реформы государственного аппарата (административная и военная); экономические и социальные реформы; реформа церкви и преобразования в культурной жизни и, наконец, мероприятия, нацеленные на возвышение международного положения России.

С 1705 г. в стране была введена рекрутская повинность; с целью модернизации власти на местах в 1708 г. Россия была разделена на восемь губерний; в 1711 г. вместо Боярской думы был учрежден Сенат; в 1714 г. был издан «Указ о единонаследии», уравнявший дворянское поместье с боярской вотчиной.

И все же основная доля серьезных нововведений падает на последнее десятилетие правления Петра: в военной области это введение основных военных регламентов — Устава Воинского (1716) и Устава Морского (1720) (переиздавалось множество раз вплоть до 1814 и 1853 гг. соответственно, рекрутская же система Петра просуществовала до 1874 г.); в сфере административной — учреждение в 1718—1721 гг. системы коллегий (вместо громоздкой системы приказов), провинциальная реформа 1719 г., реформа магистратов (1720—1721), провозглашение в 1721 г. Петра императором, завершившее формирование централизованного абсолютистского государства. В социально-экономической сфере отметим: проведение переписи мужского населения и введение подушной подати (1718—1724); указ 1721 г., разрешавший как дворянам, так и купцам покупать крепостных крестьян к заводам: публикация унифицированной «Табели о рангах» (1722) и введение первого тарифа (1724), поощрявшего вызов отечественных и затруднявшего ввоз иностранных товаров. Церковная реформа — замена патриархального церковного управления коллегиальным (1718) и учреждение в 1721 г. Синода (первоначально — Духовной коллегии), а также учреждение в 1724 г. (по некоторым источникам в 1725 г.) Академии наук венчают реформы первой четверти XVIII в. в сфере идеологии и культуры.

Самого беглого перечисления достаточно для того, чтобы сделать вывод: реформаторская деятельность Петра условно подразделяется на три этапа: а) начальный, когда реформы носили спорадический, бессистемный характер (1698—1702); б) срединный — условно от основания Петербурга до введения Указа о единонаследии (1703—1714), когда реформы начинают захватывать все более широкую сферу, но еще не подчиняясь единому общему замыслу; в) завершающий этап наиболее зрелых реформ, когда былая бессистемность уходит в прошлое, на место импровизации встает некое подобие планомерности.

Начавшись с отдельных, не соединенных между собой мероприятий, без предварительного расчета, а вернее с расчетом на русский «авось», петровские реформы со временем становятся все более придуманными и систематичными. При этом, как отмечает X. Баггер, обычно 1715 г. (у некоторых историков 1716 и 1717 гг.) выделяется как поворотный пункт, начиная с которого законодательную деятельность Петра в полной мере отличает систематическое рациональное планирование[3].

Многие специалисты пишут в этой связи, что главным стимулом реформаторской деятельности Петра была война, т.е. стремление повысить эффективность военных действий. Наиболее определенно высказывается в этом духе В.О. Ключевский. Но даже те исследователи, что стремятся занять более нюансированную позицию, признают: именно ход военных действий имел определяющее влияние на характер процесса преобразований; реформы приобретали все более отчетливые черты планомерности и последовательности в зависимости от неуклонно возрастающего перевеса над Швецией в Северной войне. Таким образом, для многих влиятельных исследователей (как отечественных, так и зарубежных) характерно стремление провести границу между первыми, «лихорадочными» фазами реформ, когда они имели в основе своей непродуманные и временные решения, и последним десятилетием жизни Петра, когда правительство располагало достаточным количеством времени для обдумывания и принятия более твердых и перспективных решений, — к этому периоду и относятся самые существенные и долговечные из преобразований[4].

Последнее, завершающее десятилетие в жизни царя-преоб-разователя характерно еще и в плане нарастания степени оригинальности и самобытности реформаторского процесса. На ранних этапах преобразования Петра носили характер механического копирования, подражания порядкам передовых стран. Особенно ясно это сказывается на первоначальных нововведениях в одежде, введении париков, курении табака и т.д. Объясняя эту тягу к подражательству, С.М. Соловьев писал, что оно в известной степени свойственно всем народам, находящимся на стадии перехода: народы Западной Европы эпохи Возрождения тоже ведь подражали древним грекам и римлянам («они пошли в науку к древним и не избежали при этом увлечения, подражания до рабства, заучивались чужому до самозабвения»), однако западноевропейцы «имели дело с законченной умственной деятельностью народов уже мертвых; учение, школа, следовательно, должна была сама собой рано или поздно кончиться, содержание ее исчерпывалось для ученика и более не подбавлялось, следовательно, ученик, получивший от школы побуждение и средства к умственному развитию, мог легко приступить к самостоятельной деятельности, пойти дальше учителей».

У русского народа этих выгод не было, он учился у наставников живых и дееспособных, согласно С.М. Соловьеву, «ему не давалось передышки, досуга передумать обо всем том, что он должен был заимствовать». В эпоху Петра от постоянного присутствия перед глазами россиян живых, интенсивно развивающихся народов с ними проистекала «та же самая выгода, какая проистекала для отдельного молодого человека, когда его слишком долго оставляют под надзором и руководством наставника: молодой человек привыкает ходить на помочах в ущерб самостоятельности и быстроте своего развития»[5].

Элементы подражательности сохраняются на всем протяжении петровских реформ: зарубежный, особенно шведский, опыт использовался, в частности, при образовании коллегии; армейский и морской уставы Петра, безусловно, имели иностранные прототипы (шведский историк Э. Аннерс дерзнул даже употребить в этом смысле слово «обезьянничанье»)[6]. При этом заимствования были далеко не всегда оправданными. В 1722 г., например, был издан указ о создании в русских городах ремесленных цехов: цеховая система, изжившая себя на Западе, была механически перенесена в Россию. Свойственные средневековому цеху замкнутость и регламентация препятствовали развитию мелкотоварного производства.

И все же чем дальше развивались реформы, тем больше приспосабливались они к специфике России. На это указывают многие отечественные историки; отвергая тезис о постоянном некритическом копировании зарубежных образцов, они указывают, в частности, что в ходе административной реформы имели место целенаправленный отбор и творческая переработка. Так, Берг-коллегия была создана с учетом особых условий России, Мануфактур-коллегия имела вполне оригинальный регламент, система российских коллегий в целом была устроена более рационально, чем шведская. Точно так же при разработке Устава Воинского и Устава Морского наряду с зарубежными образцами использовался практический опыт Северной войны, некоторые национальные традиции[7].

Особенно ярко тенденция к оригинальной интерпретации и использованию зарубежных прототипов сказалась в экономической политике Петра. Историки и экономисты до сих пор спорят, была ли эта политика меркантилистской. Введение первого торгового тарифа (1724) было, безусловно, меркантилистским мероприятием и, конечно же, опиралось на зарубежные образцы. Но в целом Петр в противоположность западноевропейским лидерам считал промышленность подчиненной интересам внешней торговли, а придавал ей самостоятельное значение. Как и меркантилисты, русский царь стремился добиться положительного сальдо внешнеторгового баланса, он не уделял значительного внимания роли драгоценных металлов, денежного оборота, зато глубоко интересовался проблемами сельского хозяйства, внутренней торговли. Промышленность и торговля, по оценке В.О. Ключевского, стояли для Петра на втором месте после армии, причем главными для него были проблемы внутреннего, а не внешнеэкономического развития.

Следовательно, развитие реформаторской деятельности проявлялось также в переходе от механического воспроизведения и компиляции к творческой переработке зарубежного опыта. Более того, уровень самостоятельности в подходе к зарубежным образцам способен, видимо, служить довольно четким критерием степени зрелости проводимых реформ.

Поздний этап реформаторской деятельности Петра позволяет подметить и такую традицию российских реформ, как ориентация на общероссийские интересы (соборность). На первых этапах, когда тяготы войны заслоняли от реформаторов конечные цели, осознание конечной цели было весьма затрудненно. Петр вернулся из-за границы со смутным желанием перемен, переустройства российской жизни на лучший, европейский лад. «Он просто делал то, что подсказывала ему минута, не затрудняя себя предварительными соображениями и отдаленными планами, и все, что он делал, он как будто считал своим текущим, очередным делом, а не реформой... Даже из первой заграничной поездки он вез в Москву не преобразовательные планы, а культурные впечатления с мечтой все виденное за границей завести у себя дома...»[8].

Но позже, когда реформы стали не просто средством успешного ведения войны, а чем-то более глубоким, самоценным, и сам Петр, и его приближенные все чаще оценивали их как изменения «ради общего блага», результат стремления «служить всем». Сам преобразователь нередко понимал свою роль, как роль высшего должностного лица на службе у Отечества; словно чиновник, пишет он о своей победе над шведами при Добром: «Я как почал служить, такого огня и порядочного действия наших солдат не слыхал и не видал»[9]. Сами выражения «государственный интерес», «добро общее», «польза всенародная», по свидетельству В.О. Ключевского, «едва ли не впервые являются в нашем законодательстве при Петре»[10].

Конечно, душой реформ была не народность, т.е. не нечто такое, что идет непосредственно на пользу трудящимся слоям общества. Более того, поскольку реформа поворачивалась к народу своими наиболее тяжелыми сторонами (ростом поборов, военными тяготами, принудительным трудом, разрушением привычного уклада жизни), она вызывала и глухое недовольство, и сплошь и рядом — прямые бунты и восстания. Мы говорим поэтому лишь о такой традиции российских реформ, как соборность, т.е. субъективной и объективной устремленности к общему благу, к модернизатор-ским преобразованиям общества как единого целого.

Не случайно, видимо, проводившаяся на протяжении длительного времени дискуссия между историками-марксистами на тему «Интересы какого класса отразили реформы Петра» так и не привела к однозначным выводам. Согласно концепции М.Н. Покровского, власть в обществе в петровскую эпоху перешла к капиталистическому купечеству (эта точка зрения доминировала до 1934 г.). Некоторые последующие исследователи связывали понятие господствующего класса в первую очередь с помещичьим дворянством. Наиболее нюансированные оценки советских историков (И.А. Федосова, С.М. Троицкого, Б.И. Сыромятина) ставили акцент на высокой степени самостоятельности петровского самодержавия по отношению к обществу, причем сама эта самостоятельность объяснялась приблизительным равновесием соперничавших социальных сил[11].

Последнее мнение представляется наиболее точным: модерни-заторские реформы Петра в конечном счете принесли пользу обществу, хотя и не всем его слоям в равной степени. Вместе с тем самостоятельность петровской администрации по отношению к населению позволяет оценить не только социальное содержание нововведений, но и сам механизм их реализации. Ключом к пониманию этого вопроса выступает формула просвещенного абсолютизма. В этой формуле равно важны обе части: да, абсолютизм, но просвещенный; да, просвещенный, но абсолютизм. Сам Петр осознавал себя не только бережливым хозяином, вникавшим во всякую хозяйственную мелочь, не только чиновником на службе у государства, но и строгим учителем, управляющимся со своими подданными, как с детьми: «Без понуждения от учителя сами за азбуку не сядут и сперва досадуют, а как выучатся, благодарят». Идиллическая картинка учителя и учеников сплошь и рядом уточнялась весьма суровыми пунктами тогдашних указов: угрозы конфискации, жестокого государева гнева, разорения, даже смертной казни являлись, по словам В.О. Ключевского, обычными украшениями законодательства Петра. «Не все ль неволею сделано, — восклицает царь в 1723 г., оценивая свою реформаторскую деятельность, — а уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел»[12].

Современный историк Н.Я. Эйдельман указывает, что в России, особенно с XV—XVI вв., большая доля перемен как реформаторского, так и обратного характера идет сверху, от государства. Первопричина иного, «неевропейского» пути — слабость городов, третьего сословия (т.е. того, что сам Эйдельман называет факторами обратной связи — через рынок, политическую самостоятельность буржуа, ограничивающую всевластие центра). «Роль народа огромна, как везде, но в российской истории она проявляется иначе, чем в странах развитой товарности и буржуазной демократии: огромная энергия, но самостоятельности, инициативы куда меньше, чем исполнения воли верхов»[13]. Это тоже весьма глубокая традиция российского реформаторства. Эпохальные реформы всегда принимали у нас форму «революций сверху», проводились во многом независимым от общества государством, со значительной опорой на массовое насилие, внеэкономическое принуждение. Н.Я. Эйдельман приводит в этой связи описание царя-реформатора из раннего рассказа Алексея Толстого «День Петра» (1918): «...народ, хорошо помнивший в Москве его глаза, говорил, что Петр — антихрист, не человек... Случилось не то, чего хотел гордый Петр; Россия не вошла, нарядная и сильная, на пир великих держав. А подтянутая им за волосы, окровавленная и обезумевшая от ужаса и отчаяния, предстала новым родственникам в жалком и неравном виде — рабою»[14].

Но и образ царя-антихриста, жестокого мучителя тоже недостаточен. Петр — это человек, который не только сам участвует в казнях политических противников, не только пьянствует и бесчинствует, но и сам плотничает, строит корабли. Петр еще и царь-работник. В нем воплотились черты будущего российского промышленника, у которого солома застряла в бороде, который сам недавно был в работниках и поэтому не прочь время от времени снова впрячься в лямку. Народностью это назвать трудно: слишком много народу полегло в войне, от непосильных поборов, при возведении новой столицы. Но некий коллективизм, своеобразная ар-тельность (т.е. парадоксальная сближенность инициатора реформ с народом) здесь, несомненно, имеются. В петровских реформах есть место и некоему подобию социального патернализма. Обосновывая важнейший законодательный акт социальной политики — Закон о единонаследии (1714), царь-реформатор и его окружение указывали, что единонаследник нераздельного имения не будет разорять «бедных подданных», своих крестьян, новыми тяготами, как это делают разделившиеся братья, чтобы жить по-отцовски, но будет льготить крестьян, облегчая им исправный платеж податей[15]. Современные историки указывают, правда, что подобная забота о крестьянах отнюдь не бескорыстна: царь желал иметь исправных плательщиков податей и в этом смысле нуждался в ограничении помещичьего произвола.

Последним вопросом, который здесь нужно обсудить, является вопрос об итогах и цене петровских реформ. Итоги общеизвестны: при Петре за 20—30 лет промышленность выросла в несколько раз, а вскоре после того Россия вышла на первое место в мире по металлу; были созданы крупнейшая в Европе регулярная армия, артиллерия, флот; пробито «окно в Европу», завязаны разнообразные дипломатические и торговые связи (Россия стала крупной европейской державой). Кроме того, были приглашены сотни специалистов, построена новая столица, прорыты каналы, основаны школы, Академия наук, газета, новый календарь. Сверх того еще много новшеств: иная структура государства, иной быт «верхних слоев», иной внешний вид, иной язык...

Конечно, как отмечал Н.Я. Эйдельман, строй тот же, политическая система та же, но перемены неслыханные, революционные: нигде в мире за столь короткий срок подобного не бывало[16].

Какой же ценой было достигнуто все это? Еще дореволюционной наукой, благодаря прежде всего усилиям П.Н. Милюкова, установлено, что за реализацию реформ заплачено разорением страны. Исследуя петровские переписки и ревизии, П.Н. Милюков пришел к выводу, что податное население к 1710 г. уменьшилось примерно на 20%; если учесть перемещение лиц, плативших подать, в другие категории населения (например, в армию), тогда убыль составит 14,6% (т.е. одну седьмую). Ряд современных исследователей исходит из того, что эти данные не вполне надежны: огромное количество людей пряталось от переписчиков, через несколько лет после смерти Петра очередная сводка определила, что 74,2% убывающих приходилось на долю умерших, 20,1% — на беглых, 5,5% — на рекрутов.

Как бы то ни было, но тяготы населения были огромны. Новейшие исследования В. Анисимова (о податной реформе петровского времени) показали, что с 1680 по 1724 г. прямые и косвенные налоги возросли в 5,5 раза. Если разделить их между всеми плательщиками и учесть падения курса рубля, получится, что в конце царствования Петра крестьяне и посадские платили в казну в среднем втрое больше, чем в начале.

Положительная сторона реформ практически никак не коснулась крестьян, живших по деревням и составлявших основное население страны. Аграрный сектор вообще затрагивался реформами Петра в минимальной степени. Поэтому большинство подданных относилось к реформам либо равнодушно, либо выражало глухой, а зачастую открытый протест (восстания в Астрахани 1705—1706 гг., волнения в Башкирии 1705—1711 гг., крестьянское восстание под руководством Кондратия Булавина 1707—1708 гг.). Непосредственно реформы двигались вперед по инициативе царя и его ближайших сподвижников, т.е. возникшего в петровское время чрезвычайно тонкого слоя просвещенной бюрократии.

Равнодушие (в лучшем случае) подавляющей части населения делало результаты реформ весьма непрочными. Механизма закрепления нововведений попросту не существовало. Отсюда то поразительное сочетание «европейских» и «азиатских» законов после Петра, которое приводит в своих трудах Н.Я. Эйдельман:

  • 1725 г. — основание Академии наук;
  • 1731 г. — запрещение крестьянам брать откупа и подряды;
  • 1736 г. — «вечное закрепощение» рабочих, мастеровых на мануфактурах;
  • 1754 г. — отмена смертной казни;
  • 1755 г. — основание Московского университета;
  • 1757 г. — основание Академии художеств;
  • 1760 г. — право помещиков ссылать крестьян в Сибирь;
  • 1765 г. — учреждение Вольного экономического общества и право помещика отправлять крепостных на каторжные работы;
  • 1767 г. — запрещение крестьянам жаловаться на помещиков;
  • 1774 г. — основание Высшего горного училища в Петербурге;
  • 1783 г. — крепостное право на Украине и — создание Российской Академии[17].

К 1800 г. русская промышленность, главным образом трудом крепостных, произвела больше всех в мире чугуна. Россия держала первые места по металлу, вооружению, военной технике, не уступала по многим показателям даже Англии, где уже второй век развивался капитализм. «Можно сказать, — пишет по этому поводу

H. Я. Эйдельман, — что петербургская империя была гениально подгоняемой телегой, которая, повинуясь петровскому кнуту, сумела на какое-то время обойти медленно разогревающийся, еще несовершенный западный «паровичок»; позже, усилиями Уатта, Стефенсона, Фультона он разведет пары...»[18]

Итак, петровские реформы были весьма успешной, хотя незавершенной «революцией сверху». На первом этапе они характеризовались ярко выраженной подражательностью, бессистемностью, бесплановостью, подчинялись интересам минуты, подгонялись вперед в основном потребностями войны. Лучшие, наиболее сильные стороны петровских реформ стали проявляться лишь после перелома 1715—1717 гг., когда явно обозначился военный перевес России над Швецией и у реформаторов появились возможности тщательно обдумывать свои планы. К этим лучшим сторонам относится осознанная ориентация реформ на общее благо, коллективизм (соборность), социальный патернализм. Характерно, что на последнем этапе наихудшие приемы в проведении новшеств стали постепенно ослабевать: механическое подражание иностранным образцам эволюционировало в сторону самостоятельного переосмысления и творческого применения чужого опыта, безалаберность и расчеты на «авось» сменились в ряде случаев заранее обдуманной системностью и т.д.

Генеральная слабость реформ Петра заключалась в том, что они проводились силами верхов при равнодушии или прямом сопротивлении народа. За модернизацию страны пришлось заплатить очень высокую цену (убылью седьмой части всего населения, тройным увеличением налогового гнета). Наконец, эпоха Петра не выработала механизма поддержки и саморазвития реформ. Импульс к прогрессу, который был дан России в начале XVIII в., к началу следующего столетия оказался исчерпанным.

Вопросы для обсуждения

I. Назовите основные этапы реформ эпохи Петра I.

  • 2. Кратко охарактеризуйте особенности каждого этапа.
  • 3. Выскажите собственное суждение об итогах и цене петровских реформ.
  • 4. Какая из реформ социально-экономического характера представляется вам наиболее важной?
  • 5. Какие свойства петровских реформ вы считаете преобладающими?

  • [1] Хчюиевский В.О. Соч. Т. IV. Курс русской истории. Ч. 4. М., 1958. С. 61—62.
  • [2] Там же.
  • [3] См.: Баггер X. Реформы Петра Великого. М., 1985. С. 54.
  • [4] Там же. С. 33.
  • [5] Соловьев С.М. Избранные труды. Записки. М., 1983. С. 80—81.
  • [6] См.: Баггер X. Указ. соч. С. 69.
  • [7] См.: Там же. С. 53, 69-71.
  • [8] Ключевский В.О. Указ соч. Ч. 4. С. 206—207.
  • [9] Там же. С. 210—211.
  • [10] Ключевский В.О. Указ. соч. Ч. 4. С. 210—211.
  • [11] См. подробнее: Баггер X. Указ. соч. С. 96, 102.
  • [12] Цит. по: Ключевский В.О. Указ. соч. Ч. 4. С. 110.
  • [13] Эйдельман Н.Я. «Революция сверху» в России. М., 1989.
  • [14] Там же. С. 56.
  • [15] См.: Ключевский В.О. Указ. соч. Ч. 4. С. 88.
  • [16] См.: Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 48—49.
  • [17] Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 70.
  • [18] Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 71.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >