Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow Социально-экономическая история России

Противоречия и кризис НЭПа

Многие историки и экономисты отмечают противоречивость экономического развития СССР в 1921 — 1927 гг., которая в конечном счете обусловила его кризис.

Проблема противоречий НЭПа ставилась и решалась учеными-марксистами. Советские политэкономы рассматривали ее в связи с проблемой противоречий экономики переходного периода от капитализма к социализму. Интерес исследователей-марксистов к этой проблеме вполне объясним, так как противоречие — источник развития. Так, в уже упоминавшемся нами «Курсе политической экономии» противоречия переходного периода делятся на антагонистические и неантагонистические. В качестве основного противоречия общества, осуществляющего переход от капитализма к социализму, авторы «Курса» называют «противоречие между родившимся, еще слабым, но развивающимся социализмом и побежденным, но еще не уничтоженным и достаточно сильным капитализмом».

Неантагонистическим противоречием считается «противоречие между социалистическим и мелкотоварным укладом». Формой разрешения противоречия между капиталистическим и социалистическим укладом является ликвидация капиталистического уклада. Противоречие между социалистическим и мелкотоварным укладом должно разрешаться «на основе укрепления союза рабочего класса с непролетарскими трудящимися массами в результате добровольного перехода их от системы мелкого частного хозяйства к системе крупного социалистического производства»[1]. Такая трактовка противоречий экономики переходного периода в полной мере соответствует господствовавшим в то время представлениям, определявшимся в значительной степени официальной версией марксистско-ленинской теории.

Противоречивость НЭПа как экономической политики проявлялась и в двойственности ее целей. На это указывал, в частности, Э. Карр. Он писал, что для НЭПа было характерно, с одной стороны, стремление «любой ценой создать работоспособную экономику за счет соглашения с крестьянством», а с другой стороны, «страстное желание начать давно откладываемый переход к социалистическому порядку, которое могло быть осуществлено только в результате радикальной трансформации крестьянской экономики». Большевикам приходилось сталкиваться и с другой фундаментальной проблемой: переход к социализму нужно было осуществить в стране, в которой большинство населения составляли мелкие земледельцы[2].

Противоречия экономической модели НЭПа рассматриваются в отечественной литературе и на более конкретном уровне. Например, такие советские экономисты, как А.В. Чаянов и Н.Д. Кондратьев, констатировали, что мелкокрестьянское хозяйство не могло в полной мере обеспечить потребности индустриализации.

Находившийся в вынужденной эмиграции современник НЭПа

С.Н. Прокопович также подчеркивал, что к концу восстановительного периода «основные и оборотные капиталы крестьянского хозяйства, несомненно, выросли, и притом значительно. А промышленность и транспорт не получили ничего. Таким образом, НЭП не только перестал содействовать развитию промышленности и росту ее преобладания, но даже начал ему мешать». По мнению этого экономиста, НЭП как система государственного капитализма, лишенная свободного притока капиталов, свободы частнохозяйственной инициативы, надежных гарантий права собственности, «обрекает в недалеком будущем крупную промышленность на застой, города на дальнейшее падение их значения, всю страну — на рустификацию»[3].

Серьезные противоречия в системе НЭПа отмечают и современные исследователи. Так, И.В. Стародубровская и В.A. May пишут, что в годы НЭПа имел место «конфликт между финансовой стабильностью и социальной справедливостью». По их мнению, «новая элита, в основном сконцентрированная в “командных высотах” (то есть в крупной государственной промышленности), требовала финансовых средств. Политическое разрешение этого конфликта и взорвало нэповскую систему»[4]. Г.А. Бордюгов и В.А. Козлов приходят к выводу, что «в недрах НЭПа зрело его отрицание»[5].

Г.Г. Богомазов и И.А. Благих обращают внимание на противоречивость хозяйственного механизма НЭПа, которая «проявлялась в многообразных формах, в том числе в широком использовании наряду с экономическими методами хозяйствования методов чисто бюрократических, административных, сохранившихся со времен периода «военного коммунизма». В значительной мере это объяснялось тем, что НЭП проводился в жизнь партийными и хозяйственными руководителями, для которых методы «военного коммунизма» были «проще, доступнее, тем более что нередко давали хотя и временный, но значительный эффект»[6].

По мнению этих экономистов, «в применявшихся принципах и методах хозяйствования не было строгой логической соотнесенности». Так, в промышленности в основном использовались методы централизованного административного планирования, в то время как в сфере обращения получили широкое распространение товарные отношения. Рыночная ориентация трестов плохо сочеталась с отсутствием хозяйственной самостоятельности предприятий, входивших в трест. Административное руководство трестами осуществляли главки ВСНХ, в то время как синдикаты руководили трестами преимущественно экономическими методами. Премии, которые получали руководители трестов, зависели от прибыли, в то время как личный вклад рабочих и служащих в результаты производства мало влиял на их заработную плату. Г. Г. Богомазов и И.А. Благих приходят к выводу, что «механическое соединение этих противоположных начал делало хозяйственную систему времен НЭПа малоэффективной и крайне неустойчивой. Она была способна к эволюции как в сторону дальнейшего развития рыночной экономики, так и в сторону централизованно управляемого хозяйства»[7].

О системных противоречиях НЭПа пишет и другой российский экономист В.И. Данилов-Данильян. Он констатирует, что «НЭП восстанавливал разрушенное хозяйство, но не производил никаких структурных преобразований в материальном аспекте...», «пропорции между отдельными секторами экономики сохранились, в рамках самого хозяйства не наметилась хотя бы тенденция к их изменениям». Кроме того, подчеркивает этот автор, «рост промышленности происходил прежде всего за счет сырьевого комплекса, но ресурсы использовались неэффективно». В.И. Данилов-Данильян обращает внимание и на то, что «государственный сектор уже тогда проявил склонность работать на себя, недодавая конечной продукции населению»[8]. Противоречия НЭПа обнаруживались в обострении экономической ситуации в стране после 1926 г., проявлявшейся в хлебозаготовительных кризисах, отставании обрабатывающей промышленности, нищете и безработице в городах, отсутствии у крестьян стимулов к наращиванию производства сельскохозяйственной продукции[9].

По мнению В.И. Данилова-Данильяна, в 1930-е гг. продолжать новую экономическую политику было невозможно. «С экономической точки зрения очень важно, — пишет он, — что НЭП мобилизовал практически все ресурсы народного хозяйства, которые можно было вовлечь без перестройки воспроизводственной структуры. Все, что удавалось использовать без радикальных структурных сдвигов — труд, минеральные ресурсы, лес, земля, — все уже было при деле». Те ресурсы, которые оставались (неиспользуемые земли, полезные ископаемые и т.д.), включить в процесс экономического роста при структуре, сложившейся в 1920-е гг., было невозможно. Эта структура «была довольно косной, инерционной, потому что ее базой было сельское хозяйство...».

В то же время сил, которые могли бы стать «самодеятельным» и «естественным» катализатором изменений этой структуры, было мало. Культурный слой (интеллигенция, представители буржуазии, квалифицированные рабочие) был крайне тонок, а способность населения его воспроизводить была деформирована, если не утрачена. Между тем «нэпманы к структурным преобразованиям не стремились», ибо «непрочность их положения вместе с относительно малым, извне ограниченным масштабом деятельности предрасполагала к тому, чтобы преследовать только краткосрочные интересы»[10]. Крестьяне также не были заинтересованы в радикальной модернизации модели НЭПа. Они удовлетворяли свои потребности в сельскохозяйственной продукции, а потребности в ее увеличении для обмена на промышленные товары у них не было, так как на рынке промышленных товаров было мало. Между тем эта продукция была крайне необходима (для экспорта, как сырье для промышленности, как продовольствие для городского населения). Незаинтересованность крестьянства в увеличении производства зерна и другой сельскохозяйственной продукции в конечном счете приводила к тому, что «замедлялось и развитие самой деревни»[11]. Таким образом, считает В.И. Данилов-Данильян, НЭП реализовал свой потенциал и зашел в тупик.

С тезисом о кризисе НЭПа соглашается и Е.Т. Гайдар. Он подчеркивает, что «кризис хлебозаготовок еще раз высветил ключевую проблему нэповской экономики: сохранять рыночные механизмы и непосредственно управлять экономикой невозможно». Е.Т. Гайдар приходит к выводу, что «в середине 1920-х гг. крестьянское хозяйство в России остается стабильным, но малоприспособленным к развитию сектором национальной экономики». В частном секторе вне сельского хозяйства также не было стимулов для развития. В адрес буржуазии постоянно шли идеологические и политические угрозы. Поэтому, пишет Е.Т. Гайдар, «частный сектор ощущает временность, неустойчивость своего существования, минимизирует риски, концентрирует усилия на коротких торгово-финансовых операциях». Государственный сектор экономики также сталкивался с серьезными проблемами, прежде всего финансовыми. В частности, Е.Т. Гайдар обращает внимание на то, что к концу восстановительного периода производительность труда не достигла дореволюционного уровня, а заработная плата была выше. Для обеспечения прибыли государственных предприятий на их продукцию устанавливались высокие цены, что «обостряло хронический конфликт между городом и деревней»[12].

О наличии серьезных проблем в хозяйственном строительстве, неразрешимых в рамках «классического» НЭПа, пишут и зарубежные авторы. Так, Х.Т. Уиллетс (Великобритания) констатирует, что в период НЭПа «промышленность развивалась медленно, была широко распространена инфляция и слышался ропот, что диктатура пролетариата строит крестьянский рай за счет рабочих»[13].

В то же время в современной историографии представлена точка зрения, согласно которой тезис о кризисе НЭПа является спорным. Так, английский историк Р. Дэвис считает, что «советская экономика середины 20-х гг. не зашла в тупик» и «та нестабильная рыночная связь между государством и крестьянином, которая характерна для НЭПа, была способна поддерживать более высокие уровни индустриализации, чем те, которые были достигнуты накануне Первой мировой войны»[14]. Однако такие оптимистичные оценки в современной историографии НЭПа являются скорее исключением, чем правилом.

  • [1] Курс политической экономии... С. 31, 33.
  • [2] Карр Э. Указ. соч. С. 617.
  • [3] Прокопович С. Указ. соч. С. 41, 54—55.
  • [4] Стародубровская И.В., May В.А. Указ. соч. С. 347.
  • [5] Время трудных вопросов // Правда. 1988. 30 сент. С. 3. См. также: Бордюгов Г., Козлов В. Николай Бухарин // Коммунист. 1988. № 13. С. 99.
  • [6] Богомазов Г.Г., Благих И.А. Указ. соч. С. 540, 541.
  • [7] Богомазов Г.Г., Благих И.Л. Указ. соч. С. 541—542.
  • [8] Данилов-Данильян В. И. Бегство к рынку: десять лет спустя. М., 2001. С. 55.
  • [9] См.: Там же. С. 56-57.
  • [10] Данилов-Данильян В.И. Бегство к рынку: десять лет спустя. М., 2001. С. 58. См. также: С. 56.
  • [11] Там же. С. 57.
  • [12] Гайдар Е. Т. Долгое время. Россия в мире: очерки экономической истории. М., 2005. С. 299-301.
  • [13] Willetts Н. Т. Soviet Russia // An introduction to Russian history / Ed. by R. Auty and D. Obolensky. Cambr. et al., 1976. P. 286. Аналогичной точки зрения придерживаются и некоторые другие зарубежные авторы. См., например: Cliff Т. Lenin, 1917—1923: revolution besieged. L. et al., 1987. P. 354, 355, 358, 359; Viola L. The best sons of the fatherland. Workers in the vanguard of Soviet collectivization. N.Y., Oxford, 1987. P. 24, 25.
  • [14] Дэвис P. Указ. соч. C. 314.
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 
Популярные страницы