Проблема исторических альтернатив НЭПу

Одним из наиболее широко обсуждаемых вопросов истории новой экономической политики является проблема альтернатив НЭПу и тому курсу, который был взят И.В. Сталиным и его окружением после отказа от этой экономической модели.

Отметим, что современникам НЭПа (в частности, С.Н. Прокоповичу, «сменовеховцам» и прежде всего Н.В. Устрялову) казалось, что эта политика при ее дальнейшем развитии неизбежно приведет к формированию в России нормальной экономической системы, основанной на рыночных отношениях. Так, С.Н. Прокопович писал, что советской власти придется «пойти на дальнейшие уступки, которые способны были бы привлечь иностранные капиталы: дать простор частнохозяйственной инициативе, утвердить право частной собственности, заменить ряженых капиталистов настоящими и т.д.»[1]. Такую точку зрения С.Н. Прокопович формулировал в 1926 г., и в то время она не казалась нереалистичной.

Проблема альтернатив НЭПу стала обсуждаться намного позже, причем в отечественной историографии доперестроечного периода то развитие, которое имело место в СССР в конце 1920-х — 1930-е гг., представлялось единственно возможным. Тезис о том, что в конце 1920-х гг. внутри большевизма реальных альтернатив не было, долгое время доминировал и в зарубежной литературе[2]. Однако в конце 1960-х — 1970-е гг. благодаря работам известных английских советологов Э. Карра и И. Дейчера на Западе стала получать распространение идея о том, что если в СССР и была какая-то альтернатива сталинизму, то ею мог быть только троцкизм[3]. В то же время эти историки признавали, что сталинизм был неизбежным решением проблем, связанных с отсталостью России.

Гораздо больше сторонников появилось у точки зрения, согласно которой реальной альтернативой «слому» НЭПа мог быть вариант экономического развития, предлагавшийся Н.И. Бухариным и его сторонниками[4].

Подобную идею отстаивает известный историк С. Коэн (США), опубликовавший фундаментальный труд, посвященный политической биографии Н.И. Бухарина. Этот исследователь доказывает, что «идеи и политика Бухарина в 20-х гг., отстаивавшие более мирное, постепенное движение в направлении модернизации и социализма, были реальной альтернативой сталинизму»[5].

Что же касается Л.Д. Троцкого, то, по мысли С. Коэна, «Троцкий достиг очень много как лидер и как революционер, но он так и не сумел разработать ясную последовательную политику индустриализации и построения социализма в Советской России. Его расплывчатые идеи и вспышки прозрения также не вызывали широкого отклика ни внутри партии, ни вне ее»[6].

Аналогичной точки зрения придерживаются и некоторые современные российские историки. Так, В. Журавлев и В. Наумов подчеркивают, что «Бухарин выступил как последовательный сторонник новой экономической политики» и его концепция «давала гуманное решение проблемы исторических судеб непролетарских слоев советского общества по мере приближения к победе социализма»[7].

Некоторые аналитики — как отечественные, так и зарубежные — к альтернативе, предлагавшейся Н.И. Бухариным, относятся довольно скептически. Известный американский исследователь А. Эрлих констатирует, что «в целом Бухарин очень близко подошел к формированию стройной системы взглядов, основанной на аргументации, порой не вполне оправданной, порой вполне логичной, хотя и недостаточно четко сформулированной». Однако, подчеркивает А. Эрлих, «основные предположения Бухарина никогда не описывали весь процесс в целом и, что гораздо важнее, они уже устаревали к тому времени, когда он начинал уверенно экстраполировать их в будущее». Американский историк напоминает читателю, что в свое время Н.И. Бухарин «предложил совер-

шенно безупречное теоретическое обоснование «военного коммунизма», а теперь «приветствовал поворот к «нормальному» НЭПу как самую надежную и безошибочную дорогу к восстановлению и дальнейшему росту народного хозяйства, не обращая внимания на новый и не менее судьбоносный поворот»[8].

В обзоре трактовок позиции Н.И. Бухарина и его сторонников, содержащихся в работах зарубежных авторов, заслуживает внимания оценка, даваемая ей итальянским историком Дж. Боффой. Он пишет, что концепция Бухарина «имела немало слабых мест», буха-ринцы «не были сплочены и даже в решающие месяцы на рубеже 1928—1929 гг. не всегда выступали единым фронтом». Дж. Боффа отмечает и тот факт, что «сам Бухарин не обладал хваткой вождя и среди крупнейших советских руководителей 20-х гг. был, пожалуй, единственным, кто никогда не представлял себя в этой роли». Имеет основания и вывод итальянского историка о том, что «его (Бухарина. — В.Д.) воззрение на социально-экономическое развитие страны не было цельным». По мнению Дж. Боффы, позиции Бухарина и его сторонников были заметно ослаблены и тем, что они оказались не в состоянии своевременно предложить пути выхода из кризиса начала 1928 г., вызванного трудностями индустриализации[9].

Тем не менее, подчеркивает Дж. Боффа, это не означает, что проект Бухарина и его сторонников относится к разряду «нереальных и абстрактных спекуляций». Нельзя, например, отвергать идею сбалансированного экономического роста и гармоничных отношений между городом и деревней «лишь на основе тех аргументов, которые выдвигались против нее в те годы». Оппоненты Бухарина утверждали, что предлагаемый им путь означает медленную индустриализацию, не позволяет обеспечить необходимый уровень обороноспособности страны и создает условия для активизации капиталистических элементов. Однако, пишет Дж. Боффа, «подобные возражения можно было бы выдвинуть с самого начала и против НЭП а в целом». По мнению итальянского историка, «на основе последующего опыта трудно доказать, что эти возражения весомее тех, которые высказывались бухаринцами против сталинской стратегии»[10].

В итоге Дж. Боффа приходит к выводу, что идеи Бухарина можно было бы осуществить, но это потребовало бы «иной партии, иного аппарата, иной системы власти — отличных от тех, что сложились при Сталине: более гибких, более способных «торговать», по выражению Ленина, то есть пускать в ход разные рычаги управления контролируемой экономикой, приводить их в действие с оперативной чуткостью к реакциям общества и народного хозяйства»[11].

Неидеологизированные и, как правило, критические оценки бухаринской альтернативы в постсоветский период появились и в отечественной историко-экономической литературе. Так, например, Е.Г. Гимпельсон подчеркивает, что бухаринская альтернатива существовала в теории, но быть осуществленной на практике «никаких шансов у нее не было». Дело не только в том, что «правые» в конце 1920-х гг. были политически изолированы, но и в утопичности самой идеи перехода к социализму через товарно-денежные отношения, свободу рынка, предпринимательство и смешанную экономику. По мысли Е.Г. Гимпельсона, «становится все очевидней, что дальнейшее движение по пути НЭПа привело бы не к социализму, а к капитализму». Формулируя этот вывод, автор ссылается на опыт социально-экономического развития современного Китая («китайский НЭП»)[12].

В реальности бухаринской альтернативы сомневается и Ю.П. Бокарев. В качестве одного из главных аргументов он приводит тот факт, что в 1913 г. экспорт хлебных культур составлял 4647,1 тыс. т, а в 1928 г. всего лишь 89,3 тыс. т. В 1928 г. стоимость экспорта оказалась меньше стоимости импорта на 153,6 млн руб. К тому же, подчеркивает Ю.П. Бокарев, экспорт был нерентабельным. До войны индекс рентабельности экспорта пшеницы для Центрально-Черноземной области был равен 113%, а в 1923—1926 гг. — лишь 78%. Для обеспечения рентабельности нужно было снижать заготовительные цены на зерно, но это было невозможно, так как даже при существовавших ценах производство зерновых было нерентабельным. В этой ситуации покупка за рубежом машин и оборудования в количествах, необходимых для индустриализации, была невозможна. По мнению Ю.П. Бокарева, это противоречие в рамках НЭПа было неразрешимым[13].

Российский экономист В.И. Данилов-Данильян концепцию Н.И. Бухарина считает не более чем зондированием рыночной альтернативы НЭПу и приходит к выводу, что «у Бухарина не было ясной и последовательной позиции. ...Именно отсутствие достаточно ясной конструктивной программы предопределило не только политическое фиаско Н.И. Бухарина и его сторонников в год «великого перелома», но и те легкость, быстроту, с какими победившая сталинщина задвинула выдающихся лидеров за кулисы общественной жизни, а затем уничтожила их физически»[14].

Что касается реальных альтернатив НЭПу в конце 1920-х гг., то ими могли быть, как полагает В.И. Данилов-Данильян, лишь рынок или ГУЛАГ («индустриализация по Сталину). В основе первого варианта было развитие сельского хозяйства. Она означала бы падение темпов экономического развития и превращение крестьянства в реальную политическую силу. При реализации этого варианта открывалась бы «реальная, экономическая, устойчивая, с благоприятной сверхдолгосрочной перспективой возможность индустриализации». Но чтобы такая перспектива была возможна, «пролетариату надо было делиться с крестьянством властью». Поэтому «политически эта точка зрения была не ко времени». Государство диктатуры пролетариата не могло выбрать в качестве варианта экономического развития медленную эволюцию на аграрном базисе с «гримасами НЭПа»[15].

Близкой точки зрения по вопросу о реальных альтернативах НЭПу придерживается и Е.Г. Гимпельсон. Он констатирует, что такими альтернативами являлись сталинский (насильственный) путь к социализму и «своего рода «антиНЭП», ведущий к нормальной рыночной экономике, функционирующей в условиях демократической политической системы, в которой экономика и политика не являлись бы монополией партийно-государственной власти»[16].

В.А. Шестаков считает, что «так называемые нэповские альтернативы могли состояться лишь в случае серьезной трансформации характера самой власти, коренного изменения всей модели государственного и хозяйственного строительства...». Всем влиятельным течениям в политическом спектре страны приходилось считаться с таким фактором, как «слабость отечественного частнопредпринимательского сектора, не способного при самом благоприятном для него повороте правительственной политики быстро модернизировать отсталую российскую промышленность». Поэтому, подчеркивает В.А. Шестаков, «реальный выбор состоял либо в продолжении НЭПа, либо в возврате к военно-коммунистической линии». Лишь боязнь крестьянской войны привязывала некоторых советских руководителей к НЭПу. Когда победа сталинского курса стала очевидной, а политический курс ужесточился, «многовариантность нэповской идеи была исчерпана»[17].

Наиболее приемлемой для партийно-государственного руководства оказалась сталинская альтернатива, которая, как пишет В.И. Данилов-Данильян, «предполагала резкий, по сути насильственный переход к новой структуре, переход через беспощадное и недальновидное разрушение всего, что казалось лишним». Был взят курс на быстрый переход к индустриальной структуре, который ослаблял зависимость страны от импорта и давал экономическую основу для противостояния капиталистическому окружению, которое однозначно воспринималось как враждебное. Необходимыми условиями реализации этой альтернативы были репрессивный режим, насилие и геноцид. В.И. Данилов-Данильян подчеркивает, что Сталин не был изобретателем этой модели (быстрая индустриализация при усиленной эксплуатации крестьянства осуществлялась и до революции), но именно он «сыграл центральную роль в ее реализации»[18].

Характеризуя причины, обусловившие в конце 1920-х гг. выбор партийно-государственным руководством СССР модели административного управления экономикой, Е.Т. Гайдар подчеркивает, что решающее влияние на этот выбор оказывали «марксистская идеология и борьба за власть». Как и В.И. Данилов-Данильян, он констатирует, что для марксистской партии выбор рыночной модели развития был неприемлем по политическим причинам.

В то же время Е.Т. Гайдар правомерно отмечает, что на выбор модели развития повлиял мировой экономический кризис 1929— 1933 гг. Рост протекционизма и свертывание внешней торговли сделали «малопривлекательной для советского руководства линию, ориентированную на рост экспорта и интеграцию в систему мирохозяйственных связей». Кроме того, в силу информационной изолированности советского общества «истинная цена перемен была мало известна и в стране, и в мире. Это на десятилетия обеспечило социалистической модели развития интеллектуальную привлекательность»[19].

Положение о том, что Сталин и его окружение не могли выбрать рыночную альтернативу НЭПу, представляется весьма убедительным. Но была ли какая-либо другая альтернатива, отличная от вышеназванных, которая при известных обстоятельствах могла бы быть приемлемой для партийно-государственного руководства СССР и в то же время менее болезненной?

В последние годы в отечественной историографии появилась точка зрения, согласно которой реальной альтернативой НЭПу 1920-х гг. в первой половине 1930-х гг. стал «неоНЭП». В опубликованной в 1994 г. монографии В.З. Роговина «Сталинский неоНЭП» утверждается, что в период «классического» НЭПа «либерализация экономической жизни... сопровождалась сознательным сдерживанием роста социального неравенства и резким уменьшением политических репрессий по сравнению с годами Гражданской войны», в то время как «сталинский «неоНЭП» сочетал ослабление административно-командных рычагов в управлении экономикой с усилением социальной дифференциации и непрерывным нагнетанием политических репрессий ради подавления всякой оппозиционности и критики в партии и стране, ради закрепления господствующей роли бюрократии и режима личной власти»[20].

Основанием для трактовок экономической политики 1930-х гг. в категориях неоНЭПа стало сохранение после «слома» «классического» НЭПа элементов частной торговли и мелкого предпринимательства. В то же время такой подход разделяется далеко не всеми исследователями. Так, Е.Г. Гимпельсон не без оснований полагает, что термин «неоНЭП» является во многих отношениях искусственным. «НЭП, — пишет этот автор, — это проводившаяся советским государством политика сочетания государственного и частного секторов хозяйства, их сосуществования, юридического признания капиталистических элементов. После 1929 г. такой политики уже не было. Наоборот, государственная политика была направлена на то, чтобы добить эти “элементы”». Поэтому Е.Г. Гимпельсон делает вывод, что «термин “неоНЭП” несостоятелен...»[21].

На наш взгляд, при рассмотрении вопроса о реальных альтернативах НЭПу, приемлемых для советского партийно-государственного руководства, заслуживает внимания точка зрения, согласно которой таковой мог быть тот курс, который был положен в основу плана первой пятилетки. Ее придерживаются, в частности, В.П. Данилов и Н.В. Тепцов. Они считают такой вариант «не менее важным, а главное — практически выполнимым, привязанным ко времени»[22].

В самом деле экономическая политика, основой которой был план первой пятилетки, обеспечивала ускорение создания материально-технической базы социализма, что было необходимо в условиях капиталистического окружения. Ведущим началом дальнейшего строительства социализма была провозглашена индустриализация. По плану 78% всех капиталовложений в промышленность направлялось в отрасли группы «А». План обеспечивал сбалансированность всех секторов экономики, в том числе и согласованность в развитии промышленности и сельского хозяйства.

В то же время, как известно, этот курс не предусматривал сплошную массовую коллективизацию, ликвидацию мелкой частной торговли, резкое ограничение индивидуальной трудовой деятельности. Планировалось коллективизировать до 20% всех крестьянских хозяйств, причем одной из важнейших предпосылок коллективизации считалось увеличение поставок в деревню сельскохозяйственной техники. Крестьянство рассматривалось как равноправный партнер рабочего класса в строительстве социализма, в том числе и в решении проблемы накоплений для создания крупной индустрии.

Первый пятилетний план был разработан под руководством В КП (б) и советских государственных органов. Он обеспечивал существенное продвижение по пути социалистического строительства и укрепление обороноспособности страны, т.е. решение тех важнейших задач, которые ставили перед народом партия и правительство. Поэтому такая альтернатива при более благоприятном стечении обстоятельств вполне бы могла быть приемлемой для советского партийно-государственного руководства.

  • [1] Прокопович С. Указ. соч. С. 55—56.
  • [2] См., например: Hook S. The Case of Comrade Bukharin // Encounter. 1974. December. P. 81—92.
  • [3] См., например: Carr E. Socialism in One Country. Vol. I. N. Y., 1958. P. 152; Deutscher I. The Prophet Unarmed. L., 1959. P. V.
  • [4] См., например: Littlejohn G. State, plan and market in the transition to socialism: the legacy of Bukharin // Soviet industrialisation and Soviet maturity / Ed.by K. Smith. L., N.Y., 1986. P. 80; Lorenz R- Sozialgeschichte der Sowjetunion. Vol. I. Frankfurtam-Main, 1976. S. 179, 180; Mirski M. Op. cit. P. 37; Ster U. Vom Kapitalismus zum Kommunismus. D?sseldorf, 1973. S. 19.
  • [5] Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888—1938: пер. с англ. М., 1988. С. 16, 19.
  • [6] Там же. С. 19.
  • [7] Журавлев В., Наумов В. Возвращение к правде // Правда. 1988. 9 окт. С. 3.
  • [8] Эрлих Л. Указ. соч. С. 46—47.
  • [9] Боффа Дж. Указ. соч. С. 308.
  • [10] Там же.
  • [11] Боффа Дж. Указ. соч. С. 309. Ср.: История России. Т. 2. С. 551.
  • [12] Гимпельсон Е.Г. Указ. соч. С. 91.
  • [13] См.: Бокарев Ю.П. Нэп как самоорганизующая... С. 128.
  • [14] Данилов-Данильян В.И. Указ. соч. С. 62—63.
  • [15] Там же. С. 58—60.
  • [16] Гимпельсон Е.Г. Указ. соч. С. 92.
  • [17] История России. Т. 2. С. 551.
  • [18] Данилов-Данильян В. И. Указ. соч. С. 60—62.
  • [19] Гайдар Е. Т. Указ. соч. С. 303-306.
  • [20] Роговин В.З. Сталинский неоНЭП. М., 1994. С. 29.
  • [21] Гимпельсон Е.Г. Указ. соч. С. 94.
  • [22] Данилов В.П., Тепцов Н.В. Коллективизация: как это было // Правда. 1988. 26 авг. С. 3.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >