Проблема экономических предпосылок и исторической мотивации реформ Н.С. Хрущева

Несомненно, вопрос об экономических предпосылках реформ Н.С. Хрущева является самостоятельной научной проблемой, которая возникает при их анализе. В советской литературе она обычно сводилась к констатации того бесспорного факта, что с завершением индустриализации и коллективизации и восстановления разрушенного войной хозяйства появились новые возможности в использовании созданного экономического потенциала, в частности в интересах роста народного благосостояния. Одновременно признавалось, что неэквивалентный обмен между городом и деревней подрывал экономику колхозов и совхозов, делая невозможным даже простое воспроизводство. Эти тезисы не вызывают возражений и у зарубежных исследователей. Вместе с тем в отличие от советской историографии доперестроечного периода они поставили вопрос о кризисе экономической и политической системы СССР в последние годы жизни Сталина как главной причине реформ Н.С. Хрущева.

В частности, к такому выводу приходит известный английский советолог Дж. Хоскинг в своей «Истории Советского Союза». Он высказывает тезис о том, что «в последние годы жизни Сталина тоталитаризм достиг тех пределов, за которыми он уже не мог существовать, не подрывая при этом всех социальных связей общества»[1]. Дж. Хоскинг исходит из того, что сам ГУЛАГ, являвшийся одной из важнейших первооснов советской экономической системы при Сталине, чем дальше, тем все больше и больше оказывал на нее разлагающее влияние. Серьезным аргументом в пользу этого тезиса является то, что в условиях демографического кризиса, разразившегося в СССР вследствие репрессий 1930-х гг. и войны, уменьшалась численность населения, и особенно мужского, а концентрационные лагеря доводили эту тенденцию до угрожающих размеров. «С таким положением, — пишет Дж. Хоскинг, — нельзя примириться, не рискуя при этом серьезно ослабить промышленность и Вооруженные силы — вещи совершенно недопустимые для вождей Великой державы»[2].

Важным моментом в аргументации Дж. Хоскинга является тезис

0 кризисе системы лагерей в последние годы жизни Сталина. Одним из ярких проявлений этого кризиса английский историк считает открытые восстания заключенных, прокатившиеся по стране в конце 1940-х — первой половине 1950-х гг. Некоторые из них приходилось подавлять даже с использованием десантных частей и авиации (в Воркуте в 1948 г.), а также танков (в Кенгире в 1954 г.). Становилось ясным, что ГУЛАГ представляет большую опасность для системы, тем более что в лагерях после войны находилось немало офицеров Красной армии, которые «в отличие от беспомощных крестьян и хилых интеллектуалов тридцатых годов» умели сражаться. Были там и имевшие опыт партизанской борьбы поляки, украинцы, белорусы, а также представители прибалтийских народов. Общий вывод Дж. Хоскинга сводится к тому, что «трудовые лагеря были эффективны и дешевы только до тех пор, пока заключенные были послушны. Если это условие не соблюдалось, они становились недопустимо дорогими и, несомненно, требовали усиления мер безопасности»[3].

Вполне правильной является мысль Дж. Хоскинга о том, что широкое использование принудительного труда заключенных все больше теряло смысл по мере усложнения экономических задач и механизации производства и строительства. Английский историк пишет, что «поневоле возникал вопрос — так ли была необходима огромная армия неквалифицированной рабочей силы, которая содержалась в лагерях, с учетом лишенного былой наивности экономического климата, характерного для послевоенного восстановительного периода»[4].

Итальянский историк-марксист Дж. Боффа, характеризуя условия, в которых начинались реформы, основной акцент делает на бедственное состояние советского сельского хозяйства. «Колхозы и совхозы, — пишет он, — не только не имели каких-либо успехов в развитии, но и все более очевидными становились признаки их дальнейшего упадка»[5]. В 1953 г. «призрак нового голода стоял на пороге» и стране пришлось покрывать потребности в продовольствии из резервов, которые были невелики. Именно поэтому руководству страны пришлось пойти на реформы[6]. Этот вывод вполне согласуется с оценками состояния сельского хозяйства СССР в последние годы жизни Сталина, даваемыми в современной отечественной историографии[7].

Отметим, что подобные выводы о кризисе и политической опасности системы принудительного труда как одной из важнейших предпосылок реформ Н.С. Хрущева в последнее десятилетие все чаще стали появляться и в исследованиях отечественных историков. Так, авторы опубликованной в 1991 г. коллективной монографии «Наше Отечество» пишут, что после смерти Сталина «положение властей предержащих начинало напоминать сидение на вулкане, внутри которого вызревала и накапливалась энергия огромной разрушительной силы». По их мнению, взрывоопасная ситуация создавалась «благодаря постоянно расширяющейся зоне подневольного труда, рассредоточенной между ГУЛАГом, с одной стороны, и колхозной деревней — с другой». По экономическим, политическим и военным соображениям «содержать это «государство в государстве» становилось все труднее»[8].

Вопросу о предпосылках реформ 1950-х гг. посвящен специальный параграф в книге французского историка Н. Верта «История советского государства. 1900—1991»[9]. В отличие от Дж. Хоскинга он не придает какого-либо самостоятельного значения кризису системы лагерей как фактору, обусловившему необходимость реформ. В то же время он отмечает, что эти реформы рождались в экономических и политических дискуссиях, в ходе которых в качестве конкурирующих стратегий сталкивались курс на развитие легкой промышленности, который отстаивал Маленков, и идея подъема сельского хозяйства при сохранении высоких темпов роста тяжелой промышленности, которую поддерживал Хрущев. По мнению Н. Верта, «Маленков выступал прежде всего как защитник средних и высших служащих, то есть всех тех, кто благодаря социальной мобильности 30-х гг. составил слой, который для простоты можно было бы назвать средним», используя при этом идею сбалансированного развития, выдвигавшуюся в свое время Н.А. Вознесенским. Что же касается альтернативной концепции, то в ее основе была обеспокоенность Н.С. Хрущева состоянием сельского хозяйства и понимание важности «нормального снабжения горожан»[10].

Н. Верт констатирует, что «и Маленков, и Хрущев видели необходимость реформирования социальных связей». Однако для первого в основе реформ должно было лежать повышение роли более низких уровней управления, а также хозяйственных руководителей и специалистов без какого-либо заметного участия народных масс. Что же касается Хрущева, то он, по оценке французского историка, «предлагал более динамичный и новаторский подход популистского толка, признававший определенную способность широких масс к инициативе и влияние на развитие событий». При этом Н. Верт формулирует небесспорный тезис о том, что «Хрущев поощрял запросы населения», чтобы вызвать у руководства страны страх перед тяжелым социальным кризисом и заставить его пойти на реформы[11].

Проблемы, связанные с экономической политикой Маленкова, затрагивает и известный английский советолог А. Ноув. Следует отметить, что если другие зарубежные историки говорят о них мимоходом, А. Ноув посвящает этой теме целый параграф и именно ему принадлежит наиболее удачная попытка сравнительного анализа экономических проектов Маленкова и Хрущева.

Нетрудно видеть, что, рассматривая плюсы и минусы их подходов к проблемам развития экономики, А. Ноув явно отдает предпочтение проекту Хрущева. Что же касается предложений Маленкова, автор считает их нереальными и в большинстве своем экономически необоснованными. В частности, А. Ноув обращает внимание на то, что неоднократные снижения цен в начале 1950-х гг. привели к дефициту потребительских товаров, очередям, увеличению разрыва в ценах государственной торговли и колхозного рынка, а резкое уменьшение поступлений средств от «добровольно-принудительных» займов при росте заработной платы еще больше усугубляло ситуацию. Что же касается намерений Маленкова увеличить производство промышленных товаров народного потребления, то, по мысли А. Ноува, они были «сверхамбициозными»[12].

В то же время, сравнивая проекты Маленкова и Хрущева, некоторые зарубежные исследователи подчеркивают неправомерность их абсолютного противопоставления. Так. Я. Дербишир отмечает, что Хрущев, как и Маленков, «стремился увеличить производство продукции сельского хозяйства и легкой промышленности», только не путем перераспределения инвестиций в эти отрасли за счет тяжелой промышленности и оборонных отраслей, а прежде всего в результате организационных реформ[13].

А. Ноув также подчеркивает, что было бы совершенно неправильно сводить различие обоих проектов к тому, что Хрущев был против производства предметов потребления, так как «его весьма амбициозные и дорогостоящие сельскохозяйственные программы в случае их успеха дали бы продовольствие», т.е. предметы потребления. По мысли английского советолога, «Хрущев вступал в союз с теми плановиками и военными, которые считали, что Маленков вносит дисбаланс в экономику, чрезмерно концентрируясь на промышленных потребительских товарах». При всем этом Н.С. Хрущев понимал материальные интересы горожан. Общий вывод А. Ноува сводится к тому, что «режим Маленкова, подорванный политически Хрущевым, пал потому, что он никогда не был в состоянии рассудить конфликтующих претендентов на ресурсы»[14].

Останавливаясь на подходах Г.М. Маленкова и Н.С. Хрущева к проблеме выхода страны из кризиса, Дж. Боффа в отличие от Н. Верта более сдержанно высказывается о реформаторских замыслах первого. По мнению Дж. Боффы, Маленков не дал какой-либо глобальной целостной программы реформирования сельского хозяйства, а ограничился лишь констатацией ряда негативных явлений в его развитии[15].

В общем и целом создается впечатление, что в зарубежной историографии проекты Н.С. Хрущева воспринимаются более сочувственно, чем подходы к экономической политике Г.М. Маленкова. Что же касается отечественной литературы, то до недавнего времени этот вопрос в большинстве случаев обходился. Напротив, в исследованиях последних лет ему уделяется довольно большое внимание. При этом нельзя не отметить, что российские историки в ряде случаев дают проектам Г.М. Маленкова более высокую оценку, чем зарубежные.

Так, авторы упоминавшейся выше монографии «Наше Отечество» с речью Маленкова на сессии Верховного Совета СССР в августе 1953 г. связывают «курс на социальную переориентацию экономики, который достаточно быстро стал воплощаться в конкретные товары, деньги, жилье». К тому же в отличие, например, от Н. Верта они считают социальной базой курса Маленкова не «средние слои», а деревню, в то время как Хрущев опирался в основном на аппарат, особенно в период борьбы за лидерство в руководстве страной[16]. Е.Ю. Зубкова связывает с именем Маленкова «попытки изменить суть экономического курса, перевести его на базу науки, задействовать экономические рычаги управления», тогда как для Хрущева, по ее словам, «путь решения экономических проблем лежал в русле организационно-хозяйственных перестроек», поскольку «собственно экономические проблемы не воспринимались Хрущевым соответственно их природе».

В то же время Е.Ю. Зубкова не поддерживает идею решительного противопоставления Маленкова и Хрущева, поскольку у них, «как у людей, принадлежавших к одной генерации партийных руководителей, ...слишком много общего» и «споткнулись» они оба

0 «государственно-социалистический принцип организации мышления и практической политики», несовместимый с признанием роли частной инициативы и плюрализма в обществе[17].

При рассмотрении вопроса об экономических предпосылках реформ Н.С. Хрущева, конечно, нельзя игнорировать и роль такого фактора, как необходимость удовлетворения основных материальных потребностей населения. Исследования, проведенные в последние годы российскими учеными, подтверждают тот факт, что на рубеже 1940—1950-х гг. был достигнут предел долготерпения народа, который, казалось, переставал работать[18]. Поэтому дальнейшее развитие страны было невозможно без реформ, ориентированных на материальные интересы работников.

В своих работах по истории СССР 1950-х — первой половины 1960-х гг. западные советологи поднимают вопрос об исторической мотивации реформ Н.С. Хрущева. Спектр мнений советологов по этой проблеме довольно разнообразен.

В частности, в зарубежной историографии можно встретить точку зрения, согласно которой экономическая (и прежде всего аграрная) политика Н.С. Хрущева в известном смысле напоминала политику царского правительства в годы столыпинской реформы. Такого мнения придерживается, в частности, известный американский экономист Г. Гроссман. Он считает, что подобно тому, как царский режим после нескольких десятилетий выкачивания из деревни прибавочного продукта стал содействовать формированию класса зажиточных крестьян в интересах повышения производительности и политической стабильности, так и советское руководство при Хрущеве принимало меры по улучшению благосостояния крестьян и колхозов, надеясь таким образом обеспечить промышленный рост и решение политических задач[19].

Некоторые советологи высказывают точку зрения, согласно которой экономическая политика СССР после 1953 г. формировалась под влиянием реалий развивавшегося индустриального общества[20]. В современной зарубежной литературе этот подход представлен главным образом работами исследователей, специально изучавших историю научно-технического развития СССР. В этой связи следует упомянуть, в частности, вывод М. Берри о том, что «главной целью мер Хрущева был поиск эффективной системы непрерывной инновации, адекватной плановой экономике», поскольку в 50-е гг. осуществлялся переход от индустриализации к научно-технической революции[21].

В большинстве случаев, однако, мотивация реформ 1950-х — начала 1960-х гг. сводится либо к проблеме их обусловленности «сталинским прошлым» Н.С. Хрущева, либо к популистским началам в его деятельности и гораздо реже — к прагматизму.

Первый подход является преобладающим и представлен, например, в работах А. Ноува. Этот автор подчеркивает, что политические взгляды Хрущева сложились при Кагановиче, и именно из той эпохи он унаследовал методы решения доставшихся ему в наследство сложных проблем. По словам А. Ноува, Н.С. Хрущев понимал необходимость реформ и знал лучше всех, «как бюрократический аппарат партии и государства мог искажать политику и парали-зовывать желаемую инициативу». Но, добавляет английский советолог, «в конце концов, он знал лишь традиционные методы»[22]. М. Макколи обращает внимание на то, что у Хрущева была антипатия к рынку, он стал ограничивать развитие частного сектора в сельском хозяйстве, хотя знал, что крестьяне предпочитают работать именно в нем, т.е. «не принял во внимание очевидные факты и занял идеологическую позицию»[23].

Во многом аналогичной точки зрения придерживается и Дж. Боффа. Он пишет, что «в определенном смысле Хрущева можно считать последним (и единственным) выжившим из когорты тех сталинских «железных секретарей», которые осуществляли индустриализацию, а затем были расстреляны в 1937 г. Хрущев сохранил многие черты, присущие этому типу людей, в частности огромный внутренний волюнтаристский заряд». Дж. Боффа убежден в том, что «Хрущев был деятелем типично сталинской закалки» и с учетом этого обстоятельства следует рассматривать его реформы[24].

Но, рассуждая таким образом, итальянский историк высказывает весьма верную мысль о том, что, поскольку предшествующий (и в том числе сталинский) период не был «монолитным», Н.С. Хрущев мог черпать из него и гальванизировать разный исторический опыт. По словам Дж. Боффы, в мышлении Н.С. Хрущева «наряду с оригинальными идеями мы видим черты возрождения проектов и предложений, характерные для самых различных периодов предшествующей советской истории: старые ленинские концепции, предложения и методы первого периода НЭПа, мотивы, имевшие когда-то большое значение для обсуждения политических проблем, но задушенные затем в середине 30-х гг.». Дж. Боффа не соглашается с теми, кто считает Н.С. Хрущева прагматиком. Его же открытость к зарубежному опыту автор объясняет тем, что и в первый период индустриализации, имевший большое значение для формирования личности Н.С. Хрущева, интерес к техническому развитию Запада в нашей стране был значительным. Непоследовательность и противоречивость реформ Н.С. Хрущева во многом связаны с эклектизмом его мышления, причиной которого, как считает Дж. Боффа, были «наслоения заимствований из прошлого опыта развития Советского Союза»[25]. Анализируя конкретные мероприятия, проводившиеся по инициативе Н.С. Хрущева, итальянский историк довольно убедительно обосновывает этот вывод.

Другой подход в трактовке проблемы исторической мотивации и характера реформ Н.С. Хрущева развивает американский политолог Дж. Бреслауэр. По его мнению, Хрущев «был больше заинтересован в стимулировании роста советской экономики, чем в усилении политического контроля, характерного для позднего сталинизма». Советский руководитель понимал, что проблемы экономического роста не могут быть решены без инициативы масс, для стимулирования которой он постоянно искал все новые и новые методы. Хрущев, пишет Дж. Бреслауэр, хотел создать общество, в котором «массы будут активно, с энтузиазмом и добровольно вносить вклад в достижение целей, установленных центром (курсив автора. — В.Д.)». Главное средство, обеспечивающее сочетание централизма как способа консолидации общества и заинтересованности населения в решении задач, которые ставятся партийногосударственным руководством, Хрущев усматривал в дебюрократизации руководства страной. «Он хотел сделать советский централизм, — пишет Дж. Бреслауэр, — более эффективным, очистив его от присущего ему государственно-бюрократического компонента».

В трактовке американского политолога Хрущев предстает как лидер популистского толка, стремившийся даже в последний период своей деятельности к решению экономических проблем путем расширения сферы участия населения в принятии решений и ограничения политического статуса советских руководителей. Его целью было создание «молчаливого союза между собой и массами против бюрократов в целях усиления административного контроля и ответственности». Режим Л. Брежнева, по мнению Дж. Бресла-уэра, отошел от подобного популизма и больше ориентировался на чиновников[26].

Отметим, что в отечественной историографии данного периода проблема мотивации реформ Хрущева либо вообще обходилась, либо решалась крайне односторонне. В последнем случае ошибочные шаги в экономической политике обычно объяснялись волюнтаризмом Н.С. Хрущева, а реальные достижения связывались не с именем первого руководителя страны, а с политикой КПСС. В последнее десятилетие вопрос об идеологической обусловленности и мотивации деятельности Н.С. Хрущева стал одним из основных в российской научной и публицистической литературе, посвященной этому периоду. Для одних Хрущев — политический лидер, который «в целом действовал в интересах страны и народа» и, рискуя карьерой и жизнью, «совершил настоящий подвиг»[27]. Для других — «блестящий прагматик, одаренный незаурядным природным умом и богатым житейским опытом», полагавшийся больше «на свой здравый смысл и интуицию, чем на поддакивающую науку»[28]. Нередко высказывается и точка зрения, согласно которой Хрущев оставался «сталинцем до мозга костей», хотя и развенчавшим культ вождя[29]. Но, пожалуй, никто из современных серьезных авторов не отрицает тот факт, что Н.С. Хрущев был выдающейся и по-своему привлекательной личностью.

Несомненно, проблема экономических предпосылок и исторической мотивации реформ Хрущева нуждается в дополнительных специальных разработках. Что же касается вклада зарубежных авторов в ее исследование, то, пожалуй, в первую очередь следует отметить то, что они раньше, чем советские историки, поставили вопрос о кризисе сталинской экономической системы в целом как важнейшей предпосылке переориентации экономической и социальной политики в «десятилетие Хрущева». В этой связи советологами обсуждалась проблема резкого падения экономической эффективности ГУЛАГа и кризиса колхозной системы. Довольно широко освещались содержательные аспекты проектов Маленкова и Хрущева, в то время как в советской историографии эта тема долгое время фактически являлась «белым пятном». Наконец, заслуживают внимания попытки зарубежных авторов решить проблему исторической мотивации реформ Хрущева, не сводя ее только к волюнтаризму советского лидера.

  • [1] Хоскинг Дж. Указ. соч. С. 337.
  • [2] Там же. С. 337.
  • [3] Хоскинг Дж. Указ. соч. С. 338, 340, 341, 342—343.
  • [4] Там же. С. 343.
  • [5] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 407.
  • [6] Там же. С. 407.
  • [7] ловек (в том числе в городах на 40 млн), среднедушевые показатели производства сельскохозяйственной продукции оказывались заметно ниже дореволюционных. При нехватке продовольствия, проявлявшейся, в частности, в перебоях в торговле хлебом в городах, возникала возможность «острых социальных конфликтов» (XX съезд КПСС... С. 68).
  • [8] Наше Отечество. Опыт политической истории. Ч. 2. М., 1991. С. 445.
  • [9] Верт Н. Указ. соч. С. 340—345.
  • [10] Там же. С. 341.
  • [11] Верт Н. Указ. соч. С. 343.
  • [12] См.: Nove Л. An economic history. Р. 323—326.
  • [13] Derbishire J. Politics in the Soviet Union: from Brezhnev to Gorbachev. S. 1., 1987. P. 18.
  • [14] Nove A. An economic history. P. 332, 333. Cp. также точку зрения Э. Актона, согласно которой Хрущев выступал против «экстремизма» предложений Маленкова, но в то же время много делал для развития сельского хозяйства, т.е. отрасли, производящей предметы потребления (см.: Acton Е. Russia. The present and the past. L., N.Y., 1986. P. 295).
  • [15] См.: Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 408.
  • [16] Наше Отечество. Ч. 2. С. 447—448. Зубкова Е.Ю. После войны: Маленков, Хрущев и «оттепель» // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории Советского государства /
  • [17] Сост. В.А. Козлов. М., 1991. С. 314, 315.
  • [18] См.: Там же. С. 316.
  • [19] См.: Grossman G. The industrialisation of Russia and the Soviet Union // The Fontana economic history of Europe. The emergence of industrial societies. Part 2 / Ed. C.M. Cipolla. Glasgow, 1977. P. 519-520.
  • [20] См., например: Raupach H. Geschichte der Sowjetwirtschaft. Reinbek bei Hamburg, 1964. S. 106.
  • [21] Berry M.J. Science, technology and innovation. P. 71—72, 90.
  • [22] Nove A. An economic history. P. 368.
  • [23] Макколей М. Хрущев и его политика. Какие выводы можно сделать из хрущевской эпохи (1953—1964 гг.)? // Россия в XX веке. Историки мира спорят. М., 1994. С. 550. (Макколей — один из вариантов русской транскрипции фамилии английского советолога McCauley, которая в нашей работе всюду транскрибируется как Макколи).
  • [24] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 416, 417. См. также: Он же. От СССР к России. С. 15.
  • [25] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 417.
  • [26] Breslauer G. W. Khrushchev reconsidered // The Soviet Union since Stalin. P. 50, 52, 53, 59, 60; ejusdem. Khrushchev reconsidered // Problems of communism. P. 23, 26.
  • [27] Федоров Г. Как нам оценивать Хрущева? // Московские новости. 1988. 31 июля.
  • [28] XX съезд КПСС и его исторические реальности. М., 1991. С. 69. «Собирая грибы», решали судьбу Хрущева // Аргументы и факты. 1995.
  • [29] № 43.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >