Новации в сельском хозяйстве

Невозможно отрицать тот факт, что в сельскохозяйственной политике советского руководства при Хрущеве наряду с ошибками и просчетами были серьезные достижения. Особенно большое значение для подъема сельского хозяйства имели решения сентябрьского (1953 г.) и некоторых других пленумов ЦК КПСС. Был взят курс на механизацию и электрификацию колхозов и совхозов, активное использование материальных стимулов в целях увеличения продукции растениеводства и животноводства, расширение самостоятельности сельскохозяйственных предприятий.

Практически все исследователи, анализируя причины бедственного положения советского сельского хозяйства в конце 1940-х — начале 1950-х гг., в качестве главной из них называют крайне низкие цены, по которым колхозы и совхозы были вынуждены отдавать свою продукцию государству. Как известно, заготовительные, закупочные и сдаточные цены на сельскохозяйственную продукцию во многих случаях были меньше затрат на ее производство, и в последние годы жизни Сталина эти нарушения в эквивалентности обмена продукцией между городом и деревней стали особенно разительными. Так, в 1927/28 г. 1 ц ржи соответствовал по стоимости 35 м ситца, 17 кг сахара и 21 кг растительного масла. В 1952 г. заготовительная цена 1 ц ржи равнялась по стоимости всего лишь 1,5 м ситца, 900 г сахара, 500 г растительного масла[1].

Такие цены не обеспечивали не только расширенное, но в ряде случаев и простое воспроизводство в колхозах и совхозах. Непомерно высоки были обязательные поставки колхозами продукции государству, колхозное крестьянство было буквально задавлено налогами. Поэтому решение о повышении заготовительных цен на продукцию, сдаваемую государству в порядке обязательных поставок (на скот и птицу — в 5,5 раза, на молоко и масло — в 2, на картофель — в 2,5 раза и т.д.), уменьшении норм этих поставок, списании с колхозов всей задолженности по ним, снижении в 2,5 раза сельскохозяйственного налога с колхозных дворов и списании всех недоимок по этому налогу[2] были крайне необходимы для предотвращения развала коллективного сельского хозяйства.

Оздоровлению экономики колхозов и совхозов способствовали также повышение цен на продукцию, которую колхозы продавали государству сверх обязательных поставок, и введение более высоких сдаточных цен на продукцию совхозов. Разумным было решение об отмене обязательных поставок и натуроплаты за работу МТС и переходе к заготовкам сельскохозяйственной продукции по единым ценам, дифференцированным по зонам (1958 г.). Партийно-государственное руководство страны пошло и на смягчение жесткой регламентации деятельности колхозов. В 1955 г. им позволили самостоятельно принимать решения об организации производства и использовании своих ресурсов при условии выполнения обязательных поставок продукции государству.

Многое делалось для укрепления материально-технической базы в деревне. Только за период 1954—1958 гг. колхозы и совхозы получили 664 тыс. тракторов (т.е. более 1 млн в пересчете на 15-сильные), 361 тыс. зерноуборочных комбайнов, 571 тыс. грузовиков[3]. Правда, капиталовложения в сельское хозяйство в 1951 — 1960 гг. составляли только 18% от общего объема капиталовложений[4], однако по сравнению с предшествующим периодом это был большой прогресс.

Экономические и организационные меры по подъему сельского хозяйства, осуществленные в 1950-е гг., в целом дали хорошие результаты. За период 1954—1958 гг. производство зерна в стране возросло с 82,5 млн до 134,7 млн т, мяса (в убойном весе) — с 5,8 млн до 7,7 млн т[5]. Средняя урожайность зерновых культур в этот период (9,2 ц/га) была на 26% больше, чем в 1949—1953 гг.[6] Среднегодовые темпы прироста валовой продукции сельского хозяйства в 1954— 1958 гг. в СССР (8 %) значительно превышали соответствующий показатель для США (менее 2%). Реальные доходы колхозников в 1958 г. были больше, чем в 1952 г., в 1,6 раза. Увеличение продукции сельского хозяйства явилось материальной основой роста потребления важнейших продуктов питания. За период 1953—1959 гг. среднедушевое потребление мяса возросло на 27%, молока — на 40, яиц — на 44, сахара — на 37%[7].

Изменения в государственной политике по отношению к крестьянству в 1950-е гг. были настолько значительны, что многие зарубежные авторы не без оснований говорят о начале нового этапа в жизни советской деревни. Что касается его качественных характеристик, то по этому вопросу можно выделить три основные точки зрения.

Первая точка зрения наиболее отчетливо сформулирована в монографии А. Янова «Драма советских шестидесятых годов: потерянная реформа». Он доказывает, что события, которые происходили в советской деревне в 1950-е гг., означали освобождение крестьянства от уз крепостничества, возрожденного в период коллективизации. По мнению А. Янова, как и в 20-е гг., крестьянство разделилось на «два лагеря» — на преисполненную чувства собственного достоинства и прилежную «крестьянскую элиту», с одной стороны, и «болото» — с другой. В не столь отдаленной перспективе эта ситуация привела бы к разложению традиционной колхозно-совхозной системы и развитию в деревне процессов, напоминавших те, которые происходили после отмены в России крепостного права в 1861 г.[8] По мысли автора, перед российским сельским хозяйством открывались хорошие перспективы.

Вторая точка зрения имела своей основой левацкие представления о буржуазном перерождении советского государства при Хрущеве и о развитии в СССР аграрного капитализма, несущего, по убеждениям ее сторонников, неисчислимые беды крестьянству[9]. Эта точка зрения не опиралась на какие-либо научные доказательства и не оказывала сколько-нибудь заметного влияния на зарубежную историографию.

Согласно третьей точке зрения, реформы Хрущева в области сельского хозяйства не изменяли его социалистическую природу и были направлены на повышение эффективности колхозно-совхозной системы и улучшение условий жизни населения деревни. Этот подход к интерпретации сельскохозяйственной политики Н.С. Хрущева, во всех существенных аспектах созвучный отечественной историографии, является преобладающим в современной зарубежной литературе и представлен работами наиболее авторитетных западных историков и экономистов, в том числе и марксистского направления.

Конечно, трактовки конкретных мероприятий Хрущева в области сельского хозяйства разными авторами, придерживающи-

мися данного подхода, нуждаются в дифференциации. Например, советологи-объективисты, являющиеся идеологами рыночной экономики, критикуют Хрущева за его антипатию к рынку, в то время как авторы-марксисты не видят в этом какой-либо особой проблемы. Однако как те, так и другие повышение закупочных и заготовительных цен на сельскохозяйственную продукцию в соответствии с решениями сентябрьского 1953 г. пленума ЦК КПСС считают важнейшим моментом, характеризующим изменение отношения властей к проблемам сельского хозяйства.

Никто из зарубежных исследователей не отрицает благотворного влияния этой меры на социально-экономическое развитие советской деревни. В то же время представители западной историографии справедливо подчеркивают ее ограниченный характер. Например, А. Ноув отмечает, что одновременно с повышением цен были увеличены государственные закупки, вследствие чего заметно сократились возможности хозяйств продавать продукцию по еще более высоким ценам на рынке. Практически не изменились цены на хлопок[10].

В качестве недостатка новой системы ценообразования на сельскохозяйственную продукцию А. Ноув называет и разницу в ценах по обязательным и сверхплановым поставкам. Поскольку цены на продукцию, сдававшуюся сверх плана, были выше, средняя цена на продукцию экономически слабых хозяйств оказывалась меньше, чем на продукцию более сильных, так как у последних был больше удельный вес сверхплановых поставок. Кроме того, в урожайные годы, когда была больше доля сверхплановой продукции, продукты сельского хозяйства обходились государству в среднем дороже, чем в обычные годы, что было лишено какого-либо экономического смысла. Тем не менее, оценивая результаты этой реформы ценообразования, А. Ноув пишет, что «чистый эффект был позитивным и ощутимым»[11].

Весьма положительную характеристику в зарубежной литературе получают послабления властей в отношении личного подсобного хозяйства (снижение в два раза налогов и списание недоимок за прошлые годы). Данные меры обычно связывают с именем Г.М. Маленкова, хотя в разработке предложений на этот счет весьма немалой могла быть и роль ЦК. По существу речь шла об изменении отношения властей к личному подсобному хозяйству. Характеризуя эту реформу, Дж. Боффа определяет ее как «возвращение к компромиссу, уже существовавшему в отношениях с колхозниками в середине 30-х гг., который был затем шаг за шагом разрушен сталинской политикой»[12].

А. Ноув, оценивая эту меру, считает, что для крестьян она была даже более важной, чем повышение государственных закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию[13]. В то же время он является единственным из рассматриваемых нами авторов, кто обратил внимание на то, что в первое пятилетие нахождения у власти Н.С. Хрущева уменьшился объем продукции крестьянских хозяйств, продаваемой на колхозном рынке. По мнению А. Ноува, это связано не столько с развитием кооперативной комиссионной торговли сельскохозяйственной продукцией, сколько с укреплением трудовой дисциплины в колхозах и совхозах и с отсутствием у крестьян свободного времени для торговли на рынке. Общий вывод А. Ноува сводится к тому, что «очень существенное увеличение денежной оплаты коллективного труда и потребления крестьянами продукции своего собственного производства в известной мере было нейтрализовано незначительным ростом натуроплаты и уменьшением стоимости продаж на рынке»[14].

Как известно, в 1950-е гг. были укрупнены мелкие колхозы. Эта мера в современной зарубежной литературе оценивается неоднозначно. Например, Н. Верт главную цель укрупнения видит в создании «мощных «колхозных союзов», способных стать началом подлинной индустриализации сельского хозяйства». По его мнению, это была «первая серьезная попытка» решения проблемы «реальной интеграции колхозного сельского хозяйства», основанная на возрождавшейся идее агрогородов и закончившаяся неудачей вследствие отсутствия средств для крупных капиталовложений, необходимых для осуществления подобных проектов[15].

Дж. Боффа останавливается на другой инициативе Н.С. Хрущева, которая должна была дополнять меры по укрупнению колхозов, — на программе реконструкции деревень, которая предусматривала строительство в сельской местности больших поселков с современными жилищами, имеющими все необходимые удобства. Итальянский историк считает, что «в этом проекте уже отразились некоторые противоречивые качества личности его автора, которые... приобретут гигантские масштабы в ходе его последующей работы в правительстве». При этом Дж. Боффа имеет в виду сочетание в данной программе вполне реального стремления обновить сельскую жизнь и утопии, поскольку было неясно, откуда колхозы могли взять деньги на строительство современных поселков[16].

Характеризуя процесс преобразования колхозов в совхозы, зарубежные авторы подчеркивают разнообразие мотивов и целей, преследовавшихся при этом. Так, А. Ноув пишет, что в одних случаях имелось в виду создание крупных государственных сельскохозяйственных предприятий по производству овощей и молока, в других — оздоровление находившихся на грани разорения колхозов, в третьих — облегчение получения финансовой помощи из Москвы[17].

Осуществление названных мер было связано с немалыми издержками, и их влияние на социально-экономическое развитие советской деревни было неоднозначным. В частности, в результате укрепления колхозов, проведенного в 1950—1953 гг., доля колхозов с площадью посевов более 1000 га увеличилась с 10,9 до 52,6%. Заметно улучшился состав руководящих кадров, поскольку на работу в деревню было направлено большое число высококвалифицированных специалистов. Все это положительно сказалось на экономике колхозов, денежные доходы которых возросли за три года на 45%[18]. Однако, как правильно отмечается в современной отечественной литературе, с укрупнением колхозов связано и появление таких серьезных проблем, как заброшенность «неперспективных» селений и усиление оттока молодежи в города[19].

Определенное значение для роста экономического потенциала колхозов, расширения их хозяйственной самостоятельности и увеличения эффективности производства имели реорганизация МТС и переход к продаже сельскохозяйственной техники непосредственно самим колхозам. На февральском (1958 г.) пленуме ЦК КПСС было признано, что существовавшая форма производственно-технического обслуживания колхозов с помощью техники МТС перестала способствовать развитию производительных сил деревни, порождала обезличку в руководстве и снижала ответственность за рост урожайности, поскольку на одной земле хозяйствовали два предприятия — колхоз и МТС[20].

Как известно, преобразование машинно-тракторных станций в ремонтно-технические, передача техники из МТС колхозам, начало продажи тракторов, зерноуборочных комбайнов и других машин непосредственно самим колхозам рассматривались в нашей стране как крупный шаг в развитии колхозной системы. По официальным оценкам, в результате этих мероприятий возросла эффективность использования сельскохозяйственной техники, несколько увеличилась производительность труда[21]. Названные меры означали серьезное изменение формы производственно-экономических связей между государством и колхозами и имели благоприятные социальные последствия.

Говоря о реорганизации МТС, Н. Вайн выдвигает на первый план то, что «функция политического контроля» за колхозами перешла от МТС к партийным организациям[22]. Н. Верт, напротив, в результатах этой реформы видит прежде всего экономические аспекты и признает, что «эта мера, несомненно, позволила многим колхозам улучшить организацию и поднять производительность труда». В то же время французский историк называет и негативные аспекты влияния данной реформы на советское сельское хозяйство. «Немедленная и обязательная ликвидация МТС», пишет Н. Верт, имела своим следствием резкое ухудшение финансового положения беднейших колхозов и переезд в города большого количества специалистов по ремонту сельскохозяйственной техники, боявшихся, что их приравняют к колхозникам[23].

Общность двух реформ (укрупнения колхозов и реорганизации МТС) французский историк усматривает в том, что они были по своему характеру административными и не могли не быть таковыми «в отсутствие продуманной инвестиционной политики в аграрном секторе». Последняя же, по мысли Н. Верта, затруднялась тем, что «государство не решалось перенести на розничные цены прибавку, получаемую производителями с 1953—1954 гг.»[24].

Большое значение реорганизации МТС как составной части реформ Н.С. Хрущева придается в упоминавшейся книге итальянского марксиста Дж. Боффы. В отличие от Н. Вайна он считает эту реформу экономической, причем «единственной экономической реформой Хрущева, которая пережила его». Вывод Дж. Боффы

0 том, что ликвидация МТС «усиливала самостоятельность крестьянского хозяйства», конечно, является преувеличением. Но бесспорно другое: продажа техники колхозам означала отход от сталинской догмы, в соответствии с которой все важнейшие средства производства должны быть государственными. Имея в виду данное обстоятельство, Дж. Боффа пишет, что «эта реформа не осталась простой реорганизацией, а потребовала более глубоких изменений». Все это, однако, не исключало тот факт, что «результат оказался разочаровывающим». По мысли итальянского ученого, неудовлетворительные итоги реорганизации МТС связаны не с ошибочностью концепции реформы, а с методами ее проведения (поспешностью и отсутствием дифференцированного подхода к хозяйствам и районам)[25].

Негативная оценка результатов реформы 1958 г., аналогичная той, которую дает в своей книге Дж. Боффа, является преобладающей в зарубежной литературе[26]. Однако некоторые авторы в отношении ее результатов настроены более оптимистически. Так, Р. Миллер (США), специально занимавшийся изучением истории советских МТС, считает, что, несмотря на определенные издержки, связанные с поспешностью в осуществлении данной реформы, «ликвидация системы МТС, очевидно, дала советскому сельскому хозяйству многочисленные выгоды в долгосрочной перспективе. Она не только облегчила огромное экономическое бремя, лежавшее на колхозах и государстве, но — что даже еще более важно — дала руководителям колхозов так необходимый им опыт в управлении всем производственным процессом. Этот опыт, несомненно, усиливал возможности дальнейшего развития колхозной системы...»[27].

Некоторые западные исследователи связывают с ликвидацией МТС изменения в советской экономике, имевшие системный характер. Так, Дж. Миллар считает, что данная реформа означала отказ от сталинской модели социалистического сельского хозяйства[28]. А. Янов обосновывает вывод о том, что ликвидация МТС, будучи важнейшим элементом «десталинизации советского сельского хозяйства», равно как и начало распространения в 1959 г. звеньевого подряда, способствовали формированию в деревне «крестьянской элиты», которой было тесно в традиционных колхозах и совхозах. В этом смысле реформы Хрущева в перспективе могли бы иметь для сельского хозяйства те же результаты, на которые в свое время была ориентирована реформа Столыпина[29].

Необходимо подчеркнуть, что, как бы ни оценивали результаты реформы 1958 г. зарубежные исследователи, большинство из них не отрицают ее целесообразность. Это в полной мере относится и к представителям западной марксистской историографии, что подтверждается приведенными выше выводами Дж. Боффы. Необходимость ликвидации МТС признает и французский марксист Ж. Эллейнштейн, констатируя, что «они уже больше не отвечали новым потребностям советского сельского хозяйства»[30].

Редким исключением являются публикации ультралевого толка, в которых, например, утверждается, что ликвидация МТС разрушала систему коллективного сельского хозяйства, ослабляла контроль за колхозами со стороны центральных плановых органов, «усиливая таким образом элемент капиталистической анархии в экономике», помогала экономически крепким колхозам обогащаться за счет более бедных, способствовала расширению влияния в деревне «буржуазных экспертов и руководителей» и развитию «аграрного капитализма»[31].

Любопытно, что, как и у А. Янова, в цитируемой работе подчеркивается прямая связь между реформами Хрущева (в частности, ликвидацией МТС) и реформой Столыпина. «На самом деле, — отмечается в ней, — политика Хрущева была всего лишь вариантом «ставки на сильного», к которой призывал царский министр Столыпин в 1908 г. и ренегат Бухарин в конце 20-х. В то время как Столыпин и Бухарин полагались в развитии сельского хозяйства на небольшое количество богатых крестьян за счет бедняцких крестьянских масс, Хрущев обнаруживал тенденцию полагаться на небольшое число богатых колхозов»[32]. Очевидно, данный пример лишний раз подтверждает возможность совпадения взглядов по конкретным вопросам экономической истории СССР авторов, придерживающихся противоположных идеологических ориентаций.

Отметим, что в отечественной литературе последних лет можно встретить точку зрения, согласно которой ликвидация МТС в 1958 г. подтверждает тот факт, что и на ранних стадиях развития колхозного строя их существование не определялось экономическими потребностями. Так, Б.В. Зембатова, анализируя эту меру, пишет, что «причины создания МТС формальные, а функции надуманные...»[33]. На наш взгляд, такое суждение является все-таки крайним. В 1920—1930-х гг. МТС не только выполняли функции органа управления сельским хозяйством, но и обеспечивали колхозы техникой, на приобретение которой у многих хозяйств не было средств. Нельзя не учитывать и дефицит кадров механизаторов и технических специалистов в советской деревне в тот период. Другое дело, что период существования машинно-тракторных станций в СССР оказался слишком длительным. Это оправдывалось прежде всего политическими, а не экономическими причинами.

Одной из крупных задач, которая решалась в нашей стране в 1950-е гг., являлось освоение целинных и залежных земель в районах Казахстана, Сибири и Урала. В 1954—1956 гг. было распахано 35,9 млн га целинных земель[34]. Уже в первые годы целинной эпопеи на освоенных землях было создано 425 совхозов, большое количество машинно-тракторных станций, развернулось широкое строительство дорог[35]. Целина превратилась в район высокотоварного зернового производства.

Характеризуя цели кампании по освоению целинных и залежных земель, зарубежные авторы в отличие от советской историографии доперестроечного периода называют не только экономические, но и политические причины. Так, Н. Верт пишет, что «освоение целинных земель должно было стать не только дешевым способом немедленно увеличить производство, но и весомым аргументом — в силу необходимости увеличения парка сельхозмашин и тракторов, которого требовал этот замысел, — в пользу подчинения этой программе значительных секторов тяжелой промышленности, находившейся с конца войны под особой опекой Маленкова». По мысли Н. Верта, ратуя за освоение целины, Хрущев мог выступать как выразитель интересов широких слоев населения и одновременно подрывать влияние своего политического противника[36]. Аналогичный подход обнаруживается и у другого зарубежного исследователя истории СССР — Дж. Боффы, который называет выдвижение идеи освоения целинных и залежных земель «подлинной и непосредственной атакой на Маленкова», считавшего зерновую проблему решенной[37].

В то же время ряд исследователей не согласны с такой политизированной трактовкой мотивов принятия решения об освоении целинных и залежных земель. В частности, А. Ноув напоминает, что решением начать целинную эпопею Н.С. Хрущев реанимировал план, который был принят еще в 1940 г.[38] Эта же идея проводится в статье Р. Миллса, в которой анализируется подготовка решений, связанных с освоением целины[39].

Многие западные авторы признают целесообразность и своевременность освоения целинных и залежных земель и его большое влияние на судьбы советского сельского хозяйства. Например, Г. Смит отмечает, что курс на освоение целины «представлял собой радикальный поворот в послевоенной советской сельскохозяйственной политике и свидетельствовал о понимании руководством того, что дальнейший экономический рост не мог больше основываться на изъятии «излишка» из сельского хозяйства без учета того, как это отразится на его развитии»[40].

Другой английский советолог М. Макколи считает, что, хотя надежды на превращение Казахстана в основного поставщика хлебного зерна и не оправдались, тем не менее «смелая акция Хрущева по продвижению на восток, предпринятая в 1954 г., была правильной», поскольку в этих районах были плодородные земли, а интенсификация земледелия в традиционных зонах потребовала бы огромных капиталовложений и удобрений в таком количестве, которого в стране не было. По мнению М. Макколи, эта акция имела успех, «по крайней мере, до 1958 г.»[41]. Дж. Миллар также считает, что «это была смелая акция, предпринятая Хрущевым, чтобы выиграть время для интенсификации земледелия в его традиционных районах»[42]. Аналогичную точку зрения высказывает Н. Верт, признавая, что с учетом нехватки минеральных удобрений в тот период «действительно имело смысл на некоторое время ввести в оборот потенциально очень богатые земли»[43].

В то же время в современной зарубежной историографии по этой проблеме можно встретить и точку зрения, отличающуюся немалым скептицизмом. Так, Ф. Хольцман (США) обращает внимание на низкое плодородие целинных земель, вследствие чего «общий экономический эффект не покрывал затраты»[44]. Дж. Хоскинг отмечает, что в силу природно-климатических условий урожаи на целинных землях не могли быть устойчивыми и, кроме того, следовало считаться с возможностью эрозии почв. По его мнению, «в целом кампания по «освоению целины» провалилась». Однако этот автор признает, что «она действительно дала рост производства зерна в самый критический момент и таким образом создала передышку, которая позволила повсеместно провести реформу сельского хозяйства. К тому же это был первый случай в истории СССР, когда сельское хозяйство привлекло к себе скудные в целом ресурсы, оказавшись в центре внимания государственной политики»[45]. Близкой позиции придерживается и Дж. Боффа[46].

Для скептического отношения к целинной эпопее есть известные основания, поскольку природно-климатические условия на целине, как известно, недостаточно благоприятны для производства зерна. Вскоре пришлось считаться с падением урожайности в связи с истощением естественного плодородия целинных земель. Серьезной проблемой стали эрозия почв и пыльные бури. Однако в конкретно историческом контексте, на наш взгляд, ближе к истине те экономисты и историки, которые признают рациональность освоения целины. Следует иметь в виду, что, как подчеркивает М. Макколи, интенсификация сельского хозяйства в традиционных районах земледелия, в частности в Нечерноземье, потребовала бы существенного увеличения производства минеральных удобрений или же их импорта в больших количествах. Как тот, так и другой путь был нереальным, особенно если учесть, что в стране, только что залечившей раны войны, нельзя было отказаться от приоритета тяжелой промышленности[47].

Освоение целины дало определенный экономический эффект. Известно, например, что в 1954—1977 гг. на сельское хозяйство Казахстана было затрачено 21,1 млрд руб., в виде налога с оборота от продажи хлеба получено 27,2 млрд руб. (в новом масштабе цен)[48]. Ощутимым был вклад освоенных земель в хлебный баланс страны. За период 1953—1978 гг. валовой сбор зерна в основных районах освоения целинных и залежных земель увеличился с 27 млн до 90,5 млн т, причем товарность по зерну в этих районах составляла около 50% (в других зонах — 33%)[49]. Следует также учитывать, что увеличение производства зерна на целинных и залежных землях позволяло расширить посевы риса на Кубани, на юге Казахстана и в Средней Азии, а также повысить роль кормовых и технических культур в севооборотах.

Наибольший эффект освоения целинных и залежных земель относится к 1954—1958 гг. В этот период себестоимость 1 т зерна на целине была почти в 2 раза меньше, чем в среднем по стране. В нашей литературе отмечалось также, что стоимость пшеницы, выращенной на целинных землях в первые годы их освоения, в 16 раз превышала стоимость сена, которое можно было получить с этих земель[50].

В ответе на вопрос о том, насколько правильным был курс на освоение целины, нельзя не учитывать, что его осуществление дало мощный импульс развитию всей экономики Казахстана, хотя, конечно, при этом не удалось избежать возникновения ряда демографических проблем, а также отвлечения ресурсов из нечерноземных районов СССР. Не забывая о трудностях и просчетах, которые имели место в ходе освоения целинных и залежных земель, все-таки можно, на наш взгляд, согласиться с мнением Н. Вайна, который пишет, что «результаты, полученные при этом государством и... работниками, причем не в последнюю очередь молодежью, вполне заслуживают признательности и уважения», поскольку «большие затраты полностью окупились», а целина превратилась в один из основных районов производства зерна[51].

Долгое время в отечественной историографии по проблеме целесообразности и экономической эффективности освоения целинных и залежных земель господствовали традиционные взгляды, согласно которым этот путь был единственно оправданным. Однако в последнее десятилетие стала получать распространение и противоположная точка зрения. Например, И.В. Русинов доказывает, что прирост производства зерна, равный урожаям на целине, можно было получить при тех же затратах на старопахотных землях, так что «целина как эпопея — результат непоследовательного осуществления курса на интенсификацию сельскохозяйственного производства...»[52].

С другой стороны, оппоненты такого подхода (в частности, Ю.П. Денисов) обращают внимание на традиционно низкую отдачу капиталовложений в сельское хозяйство Нечерноземной зоны. Так, в 1973—1985 гг. урожайность зерновых в этом регионе возросла незначительно (с 13,8 до 14,4 ц/га), хотя объем капиталовложений в 1976—1984 гг. составил 65 млрд руб. Подчеркивается также, что нельзя не учитывать высокое качество твердых сортов целинной пшеницы[53].

В современной отечественной историографии по этой проблеме существует и компромиссная точка зрения, сторонники которой делают акцент на рассмотрении вопроса о целесообразности освоения целины в контексте всей экономической политики и признают (с разными оговорками) правомерность обоих вариантов увеличения производства зерна в СССР в тот период. Это, однако, не исключает их критического отношения к целинной кампании.

Например, Е.Ю. Зубкова, имея в виду возможности увеличения валового сбора зерна за счет роста урожайности в освоенных районах и распашки целинных и залежных земель, пишет, что «по-видимому, и тот и другой путь были бы правомерны, окажись они сопутствующими звеньями в цепи решений продовольственной проблемы. Но этого как раз и не произошло...». Она обращает внимание на то, что «однозначный поворот к целине, по существу, означал отказ от интенсивных методов подъема сельского хозяйства, возвращение на прежнюю дорогу «резервного» развития экономики на основе использования новых ресурсов — благо таковые еще существовали». Взяв курс на освоение целины, советское руководство, пишет Е.Ю. Зубкова, выбрало «панацейный» метод решения экономических проблем, что на практике часто приводит «к внеэкономическому принуждению либо сознательному энтузиазму». История целинной эпопеи, как известно, не опровергает этот вывод[54].

Близкой точки зрения придерживаются и Ю.В. Аксютин и О. В. Волобуев, которые, не отрицая целесообразность расширения пахотных земель в новых районах, считают, что было бы разумно «ограничить масштабы освоения целины на Востоке, уделив больше внимания обустроиванию старых земель»[55]. Конечно, это положение приобретает особую актуальность с учетом реалий, сложившихся после распада СССР.

Наконец, следует отметить интересную точку зрения по данной проблеме, сравнительно недавно сформулированную И.А. Благих. По мнению этого автора, освоение целинных и залежных земель явилось «очередным средством, способствующим промышленному скачку»[56]. Обосновывая свою позицию, И.А. Благих обращает внимание на то, что еще в конце 1920-х гг. освоение новых земель рассматривалось как один из источников средств для индустриализации. Дело в том, что основной формой сельскохозяйственных предприятий на этих землях, как правило, являлись совхозы, а через них государству извлекать земельную ренту гораздо проще, чем даже через колхозы.

Таким образом, в условиях существования значительных различий между народнохозяйственной (государственной) рентабельностью и рентабельностью совхозов, пишет И.А. Благих, «малорентабельные целинные зерновые совхозы приносили государству значительные доходы». Средства, полученные, например, в виде налога с оборота на хлеб и хлебопродукты, могли использоваться для подпитки промышленности. По мнению И.А. Благих, других надежных источников финансирования индустриального развития в тот период у государства не было. Отсюда следует, что «хозяйственные реформы Н.С. Хрущева представляют собой логическое продолжение того самого «очередного нажима» на сельское хозяйство, которое по-своему предполагал совершить Сталин с целью предотвращения надвигающегося кризиса промышленности»[57].

Как видим, дискуссия по вопросу о целесообразности и экономической эффективности освоения целинных и залежных земель выявила довольно различные точки зрения и мнения. Некоторые из них существовали уже в 1950-е гг. и обсуждались при подготовке соответствующих решений партии и правительства. Другие же были сформулированы позже с учетом сложившихся реалий и исторического опыта. Однако и в настоящее время эта дискуссия не может считаться завершенной. Немалый интерес в этой связи представляют и охарактеризованные выше результаты исследований зарубежных авторов.

При всех различиях в оценках конкретных аспектов аграрной политики Н.С. Хрущева, проводившейся в 1953—1958 гг., отечественные и зарубежные исследователи единодушны в том, что она открывала перед советским сельским хозяйством новые возможности. Есть немало подтверждений того, что эта политика вселяла в многомиллионные массы крестьянства надежды на лучшее будущее деревни. Однако позитивный потенциал по преимуществу административных реформ Хрущева в области сельского хозяйства был к концу этого периода исчерпан, а последующие реорганизации и новации неизбежно оказывались неэффективными и ошибочными. Поэтому есть немало оснований для критических оценок этого периода аграрной политики, даваемых как в отечественной, так и в зарубежной литературе.

Как известно, в годы семилетки (1959—1965 гг.) темпы развития советского сельского хозяйства заметно снизились, планы увеличения продукции растениеводства и животноводства не были выполнены. Валовая продукция сельского хозяйства увеличилась в 1965 г. по сравнению с 1959 г. всего лишь на 14,9%, производство зерна — на 1,3, мяса — на 12,4, молока — на 17,7%[58]. Если же учесть, что за период 1959—1965 гг. численность населения СССР возросла с 208,8 млн до 232,2 млн человек[59], результаты в области сельского хозяйства оказываются явно недостаточными. Оставляли желать лучшего и показатели эффективности сельскохозяйственного производства. Так, за период 1960—1964 гг. средняя урожайность зерновых культур увеличилась всего лишь на 0,8 ц, а удои молока на 1 корову в общественном хозяйстве уменьшились более чем на 370 кг[60].

Отечественные и зарубежные исследователи единодушны в том, что серьезный вред развитию сельского хозяйства был нанесен проявлениями субъективизма и волюнтаризма, допущенными в руководстве этой отраслью. Так, совершенно неоправданным было непомерное расширение посевов кукурузы, в том числе в районах, непригодных для ее возделывания по природным условиям[61]. Под кукурузу отводились огромные площади, хотя во многих областях Нечерноземья, Прибалтики и Белоруссии она не вызревала.

Причины низких урожаев и гибели посевов этой культуры усматривались в нерадивости руководителей.

На развитии нашего сельского хозяйства отрицательно сказывались и другие просчеты. Так, преобразование колхозов в совхозы было далеко не всегда экономически оправданным и фактически означало попытку ускорить слияние колхозно-кооперативной собственности с общенародной. Небезболезненным был и процесс реорганизации МТС. Она осуществлялась поспешно, не было проявлено должной гибкости в дифференциации сроков оплаты колхозами полученной ими техники. Как известно, у многих из них возникли трудности с ее ремонтом (в частности, потому, что хорошо оснащенные ремонтные мастерские нередко передавались несельскохозяйственным организациям, например, совнархозам).

Негативные последствия имело и введение необоснованных ограничений на личное подсобное хозяйство колхозников и рабочих совхозов под предлогом создания лучших условий для развития хозяйства общественного. Между тем роль личного подсобного хозяйства в производстве сельскохозяйственной продукции была значительной. В 1958 г. оно давало 27% товарной продукции мяса, 16 — молока, 61 — яиц, 11% — шерсти1. Свертывание личного подсобного хозяйства имело весьма негативные долговременные социально-экономические последствия.

Рост производства сельскохозяйственной продукции в годы семилетки сдерживался серьезными просчетами в планировании его материально-технического обеспечения. Так, ошибочным оказалось решение о сокращении производства сельскохозяйственной техники после реорганизации МТС в расчете на то, что в колхозах она будет использоваться намного лучше. На развитии сельского хозяйства отрицательно сказались значительное увеличение цен на технику и запасные части, недовыполнение плана по производству минеральных удобрений, отмена премий-надбавок за перевыполнение плана по производству хлопка, сахарной свеклы (в 1958 г.), а также сохранявшееся неправильное отношение к личному подсобному хозяйству. Становилась очевидной и низкая эффективность использования земли вследствие непродуманного применения травопольной системы и насаждения посевов кукурузы в районах, непригодных для возделывания этой культуры по природным условиям.

Ошибки и просчеты в аграрной политике были главной причиной того, что в стране сложилась напряженная ситуация в снабжении населения продовольствием. Государству пришлось пойти на повышение розничных цен на мясо и масло, что вызвало массовое недовольство, принимавшее в ряде случаев крайние формы. В 1963 г. СССР вынужден был начать импортировать зерно, расходуя на эти цели золото и валюту. По словам Дж. Хоскинга, «это стало для Хрущева ошеломляющим унижением — он потерпел поражение именно в той области, которую считал своей специальностью»[62]. В этих условиях оказалась дискредитированной в глазах населения вся политика Н.С. Хрущева в области сельского хозяйства, хотя в ней, как уже отмечалось, было много позитивного, особенно в 1950-е гг. Серьезные упущения в руководстве сельским хозяйством, волюнтаризм и субъективизм были, как известно, главным объектом критики на пленуме ЦК КПСС 14 октября 1964 г., освободившем Н.С. Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР.

Солидаризируясь с отечественными исследователями в оценке общих причин замедления развития сельского хозяйства СССР в годы семилетки, западные советологи называют в ряде случаев и такие проблемы, на которые не обращалось внимания в советской историографии. Одна из них состоит в том, что оплата труда в общественном секторе, даже с учетом ее некоторого снижения в 1958—1960 гг., была существенно выше, чем при Сталине, но материальные стимулы оказались недостаточными для дальнейшего подъема сельскохозяйственного производства.

Пожалуй, единственным зарубежным исследователем, кто поставил и пытался решить эту безусловно важную проблему, был А. Ноув. Его аргументация не лишена оснований и сводится к следующему. Во времена Сталина государственные заготовки сельскохозяйственной продукции рассматривались как тяжелый натуральный налог, а крестьяне в основном жили на доход от личного подсобного хозяйства, отдавая колхозу лишь часть рабочего времени. Поэтому тот факт, что на доходы от общественного хозяйства нельзя было прожить, не имел катастрофических последствий. При Хрущеве сложилась иная ситуация. Власти приняли меры по увеличению производства сельскохозяйственной продукции, и особенно мяса и молока, что привело к резкому увеличению затрат труда в общественном секторе. В этой ситуации ни условия труда в колхозах и совхозах, ни его оплата не были адекватными и не могли сыграть стимулирующую роль в подъеме сельского хозяйства[63].

Необходимо отметить, что некоторые известные зарубежные советологи, признавая серьезные просчеты в аграрной политике Н.С. Хрущева, тем не менее дают более высокую оценку состояния сельского хозяйства СССР в последние годы его правления, чем это было принято в советской историографии. Так, Дж. Хоскинг подчеркивает, что, хотя в засушливом 1963 г. было собрано всего лишь 107 млн т зерновых, «до 1953 г. это было бы выдающимся достижением — и такова истинная цена того, что сделал Хрущев»[64]. Г. Смит, сравнивая показатели производства зерна, мяса и молока в СССР в 1953—1956 и 1961 — 1964 гг., также приходит к выводу, что говорить о провале сельскохозяйственной политики Хрущева нет оснований, а главная проблема состояла в том, что рост производства оказался меньше ожидаемого и при директивно устанавливаемых ценах спрос на продовольствие превышал предложение, тем более что расходы населения на продукты питания росли быстрее, чем денежные доходы[65]. А. Янов солидаризируется с мнением Д. Джонсона, согласно которому состояние сельского хозяйства, унаследованное командой Брежнева от Хрущева, было лучше, чем то состояние, с которым пришлось иметь дело правительству Ю.В. Андропова[66].

Разумеется, осложнение ситуации в сельском хозяйстве СССР нельзя связывать только с ошибками Н.С. Хрущева. В отличие от советской историографии рассматриваемого периода западные авторы обнаруживают понимание этого обстоятельства. Так, А. Ноув пишет, что «основные проблемы сельского хозяйства, конечно, не были результатом деятельности Хрущева. Он слишком много вмешивался, реорганизовывал и проводил кампании, однако он был наследником примерно тридцатилетнего периода пренебрежения (к сельскому хозяйству. — В.Д.) и обнищания, а также системы, в которой изменение могло произойти только по приказу сверху, поскольку к инициативе со стороны крестьянина или даже руководства колхозов она относилась с инстинктивной подозрительностью»[67].

Другие исследователи пишут о кризисе советского сельского хозяйства в последние годы правления Н.С. Хрущева, вызванном прежде всего системными причинами. Например, Н. Верт считает, что кризис был связан с «отсутствием сколько-нибудь глубокой реформы колхозного строя, принципы которого (ценообразование, производственные отношения, планирование), ориентированные в конечном счете на изъятие, делали невозможным расширенное воспроизводство»[68].

Концепции кризиса советского сельского хозяйства во второй период правления Н.С. Хрущева придерживается и Дж. Боффа. Он не отрицает, что уровень сельскохозяйственного производства при Хрущеве был выше, чем в эпоху Сталина, но, по словам Дж. Боффы, «это было слабым утешением, потому что и потребности страны значительно выросли». Имея в виду продажу техники колхозам по завышенным ценам и замену натуроплаты за работу МТС государственными заготовками по ценам ниже рыночных, итальянский исследователь приходит к выводу о ликвидации значительной части выгод, полученных колхозами после 1953 г. В результате подобных мер, пишет Дж. Боффа, «сельское хозяйство вернулось к производству в условиях недостаточно оплачиваемого труда»[69].

Дж. Боффа ставит закономерный вопрос о мере вины самого Н.С. Хрущева в кризисном состоянии советского сельского хозяйства в последний период его правления. По мнению итальянского историка, для осуществления последовательных реформ в области сельского хозяйства, «Хрущеву требовался если не новый НЭП, как в 20-х гг. (тогда речь шла об индивидуальных хозяйствах), но хотя бы что-нибудь в этом роде». Верный своему выводу о значительной обусловленности рассматриваемых реформ реалиями сталинской эпохи, Дж. Боффа пишет, что «СССР Хрущева слишком многое унаследовал от сталинского СССР, чтобы совершить такой резкий социально-политический поворот. Перед этой массой проблем остановились в тот самый момент, когда ломали одну из сталинских традиций — МТС». Рассуждая подобным образом, Дж. Боффа склоняется к мысли, что возможности Хрущева, как и любого советского руководителя, были ограничены и он «стремился улучшить ситуацию, но был бессилен сделать это». Получается, что Хрущев «искал простых агрономических решений для социально-экономических проблем, с которыми не мог справиться»[70].

В зарубежной историографии поднимается интересный вопрос о преемственности между сельскохозяйственной политикой Н.С. Хрущева и Л.И. Брежнева. В советской литературе доперестроечного периода позитивная постановка этой проблемы была невозможной, поскольку считалось непререкаемой истиной, что с мартовского 1965 г. пленума ЦК КПСС берет свое начало новая аграрная политика партии. Напротив, западные исследователи смогли избежать подобных крайностей. В частности, американский экономист Дж. Миллар пишет, что «организационная стабильность» советского сельского хозяйства, характерная для данного периода, берет свое начало в 1958 г. Он считает, что еще при Хрущеве началось создание «новой модели сельскохозяйственного производства», характерными чертами которой были ориентация на интенсификацию и развитие товарно-денежных отношений в аграрном секторе[71].

Английский исследователь Г. Смит также считает, что, отбросив организационные реформы 1960—1963 гг. и вернувшись к системе контроля над сельским хозяйством, сложившейся в 1958 г., советское руководство сохранило основную стратегию развития аграрного сектора, которой придерживался Хрущев, но проводило ее с большей последовательностью. Главное же отличие состояло в том, что преемники Хрущева направляли в сельское хозяйство огромные капиталовложения, которые, впрочем, оказывались недостаточно эффективными. Кроме того, у них была возможность покрывать недостаток зерна за счет импорта, так что они были избавлены от необходимости проводить разного рода административные реорганизации, чем так «прославился» Хрущев. В целом же, по мнению Г. Смита, новые руководители «осуществляли политику Хрущева в более расточительной форме и более последовательно, чем в эру Хрущева...», и им, так же как и их предшественнику, не удалось решить фундаментальнейшую проблему советского сельского хозяйства — преодолеть апатию работников к труду в общественном секторе[72].

Характеризуя современную зарубежную историографию аграрной политики Н.С. Хрущева в целом, необходимо отметить, что западным советологам не удалось ввести в научный оборот какой-либо новый фактический материал, принципиально изменяющий наши представления о том периоде. В значительной мере это объясняется большими сложностями в получении архивных источников, относящихся к 1950—1960-м гг., как для отечественных, так и для зарубежных исследователей. Однако ценность исследований развития сельского хозяйства СССР при Хрущеве, опубликованных в последние десятилетия на Западе, состоит прежде всего в том, что в них обнаруживаются новые подходы к освещению фактического материала, который приводился в советских публикациях данного периода. В частности, вывод западных авторов о том, что серьезные проблемы в развитии сельского хозяйства СССР в 1950-е — первой половине 1960-х гг. обусловливались прежде всего системными причинами, а не только ошибками Хрущева, довольно реалистичен и в целом созвучен современной отечественной историографии.

  • [1] Родина Советская. 1917—1987 / под ред. М.П. Кима. М., 1987. С. 342.
  • [2] См.: Берхин И.Б. Указ. соч. С. 475.
  • [3] КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 9. М„ 1986. С. 331.
  • [4] История советского крестьянства. Т. 4. М., 1988. С. 213.
  • [5] См.: Воркунов С.А. Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР. М„ 1980. С. 156.
  • [6] Рассчитано по: История советского крестьянства. Т. 4. С. 265.
  • [7] КПСС в резолюциях... Т. 9. С. 331; Родина Советская... С. 372.
  • [8] См.: Yanov A. The drama of the Soviet 1960s. P. XVI, 107. См., например: How capitalism has been restored in the Soviet Union and What
  • [9] his means for the world struggle. Chicago, 1974. P. 25.
  • [10] Nove A. An economic history. Р. 328.
  • [11] Ibid. Р. 328, 338.
  • [12] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 407.
  • [13] См.: Nove A. An economic history. Р. 329.
  • [14] Ibid. Р. 337.
  • [15] Верт Н. Указ. соч. С. 360.
  • [16] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 408.
  • [17] См.: Nove A. An economic history. Р. 336.
  • [18] История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 5. Кн. 2. М., 1980. С. 346, 348.
  • [19] См.: Аксютин Ю.В., Волобуев О.В. XX съезд КПСС: новации и догмы. М., 1991. С. 153. Отметим, что некоторые наши исследователи к укрупнению колхозов относятся резко критически, утверждая, в частности, что «все это представлялось как концентрация производства, но на деле имел место худший вариант его централизации с последующими отрицательными показателями эффективности» (XX съезд КПСС. С. 121—122).
  • [20] КПСС в резолюциях... Т. 9. С. 232.
  • [21] См.: История социалистической экономики СССР. Т. 6. М., 1980. С. 404.
  • [22] Wein N. Die Sowjetunion. Paderborn et al., 1983. S. 93.
  • [23] Верт H. Указ. соч. С. 360.
  • [24] Там же. С. 360.
  • [25] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 485.
  • [26] См. также: Smith G.A.E. Agriculture... Р. 101, 102. Miller R.F. One hundred thousand tractors. The MTS and the development
  • [27] of controls in Soviet agriculture. Cambridge, 1970. P. 341.
  • [28] Cm.: Millar J.R. Post-Stalin agriculture and its future // The Soviet Union since Stalin / Ed. by S. F. Cohen et al. Bloomington, 1980. P. 139.
  • [29] Yanov A. In the grip of the adversarial paradigm... P. 163.
  • [30] Elleinstein J. Histoire de l’U.R.S.S. T. 4. P., 1975. P. 146.
  • [31] How capitalism has been restored in the Soviet Union... P. 25, 53.
  • [32] Ibid. P. 25.
  • [33] Зембатова Б.В. Планирование: простые и сложные истины. М., 1990. С. 86, 88.
  • [34] История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 5. Кн. 2. С. 364.
  • [35] См.: Боголюбов К.М. Верным курсом. М., 1984. С. 126.
  • [36] Верт Н. Указ. соч. С. 341.
  • [37] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 409.
  • [38] См.: Nove A. An economic history... Р. 330.
  • [39] См.: Mills R. The formation of the Virgin Lands policy // Slavic Review. 1970. Vol. 29. № 1. P. 58.
  • [40] Smith G.A.E. Agriculture... P. 103.
  • [41] McCauley M. Khrushchev and the development of Soviet agriculture... P. 216, 217, 219.
  • [42] Millar J.R. The ABCs of Soviet socialism. Urbana et al., 1981. P. 54.
  • [43] Верт H. Указ. соч. С. 342.
  • [44] Holzman F.D. The perfomance of the Soviet economy: past, present and future. Wash., 1982. P. 8.
  • [45] Хоскинг Дж. Указ. соч. С. 368.
  • [46] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 411.
  • [47] McCauley М. Khrushchev and the development of Soviet agriculture... P. 216, 217.
  • [48] Боголюбов К.М. Указ. соч. С. 126—127.
  • [49] История социалистической экономики СССР. Т. 6. С. 385, 386.
  • [50] Там же. С. 385, 386.
  • [51] Wein N. Op. cit. S. 130.
  • [52] Русинов И В. Аграрная политика КПСС в 50-е — первой половине 60-х годов: опыт и уроки // Вопросы истории КПСС. 1988. № 9. С. 40, 41. См. также: XX съезд КПСС... С. 113—115, 131.
  • [53] Си/. Денисов Ю.П. Избегать односторонности // Вопросы истории КПСС. 1989. №4. С. 63,64.
  • [54] Зубкова Е.Ю. После войны... С. 307.
  • [55] Лкаотин Ю.В., Волобуев О.В. Указ. соч. С. 148.
  • [56] Благих И.А. Хозяйственные реформы Н.С. Хрущева: волюнтаризм или необходимость? // Из истории экономической мысли и народного хозяйства России. Вып. 1.
  • [57] Благих И.А. Указ. соч. С. 207, 209, 212.
  • [58] Рассчитано по: Народное хозяйство СССР в 1975 г. М., 1976. С. 311, 314.
  • [59] Народное хозяйство СССР за 60 лет. М., 1977. С. 7.
  • [60] См.: Воркунов С.А. Указ. соч. С. 156.
  • [61] Впрочем, некоторые современные отечественные авторы считают критику кампании по расширению посевов кукурузы ошибочной. См., например: Федоров Г. Указ. соч. История советского крестьянства. Т. 4. С. 273.
  • [62] Хоскинг Дж. Указ. соч. С. 370—371.
  • [63] Nove A. An economic history... Р. 367—368.
  • [64] Хоскинг Дж. Указ. соч. С. 370.
  • [65] Smith G.A.E. Agriculture... Р. 108.
  • [66] См.: Yanov A. In the grip of the adversarial paradigm... P. 165.
  • [67] Nove A. An economic history... P. 367.
  • [68] Верт Н. Указ. соч. С. 369.
  • [69] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 490.
  • [70] Там же. С. 490, 491.
  • [71] Millar J.R. Post-Stalin agriculture... P. 139—141.
  • [72] Smith G.A.E. Agriculture... P. 115—117.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >