Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow Социально-экономическая история России

Поиски путей совершенствования планирования, управления и экономического стимулирования

Вопросы истории планирования экономики в годы правления Н.С. Хрущева в зарубежной литературе затрагиваются главным образом в связи с рассмотрением других проблем развития советского хозяйства[1]. Тем не менее, несмотря на отсутствие специальных монографических исследований этой проблемы, зарубежным авторам удалось дать такие трактовки некоторых вопросов, которые в ряде случаев являются альтернативными по отношению к интерпретациям, встречающимся в отечественной литературе доперестроечного периода.

Как известно, в 1950-е гг. уделялось большое внимание развитию советской плановой науки и совершенствованию всей системы планирования экономики, и в этой области были получены определенные результаты. В то же время система директивного централизованного планирования в своих основах оставалась неизменной, хотя народнохозяйственные связи в 1950-е гг. были гораздо более сложными, чем в 1930-е, и на первый план выдвигались проблемы интенсивного экономического роста и сбалансированного развития всего народнохозяйственного комплекса.

В этой связи в зарубежной историографии ставится проблема кризиса «старого планирования», причем одним из первых ее сформулировал А. Ноув. В частности, в его «Экономической истории СССР» этой теме посвящен целый параграф. А. Ноув пишет о «хроническом кризисе планирования», в основе которого была неспособность плановых органов учесть все конкретные потребности. По мысли А. Ноува, во второй половине 1950-х гг. к системным причинам кризиса планирования добавились новые факторы, специфичные именно для этого периода. При этом имеются в виду следующие обстоятельства.

В сталинской экономической системе планирование было ориентировано на развитие небольшого количества приоритетных отраслей, а при Хрущеве число таких отраслей стало существенно больше, поскольку к ним прибавились сельское хозяйство, производство товаров народного потребления, торговля, так что «задача планирования стала более сложной».

Во второй половине 1950-х — начале 1960-х гг. с ростом жизненного уровня, количества и ассортимента потребительских товаров возникла проблема реализации, так как у населения появился определенный выбор. «Однако, — пишет А. Ноув, — система не была предназначена для реагирования на спрос... Она была построена таким образом, чтобы отвечать на приказы сверху и обеспечивать реализацию крупномасштабных инвестиционных проектов и наращивание объема производства. Финансовая система и система цен были хорошо приспособлены для изъятия прибавочного продукта, необходимого для поддержания высоких темпов роста».

В рассматриваемый период заметно обострилась проблема более эффективного использования ограниченных ресурсов, особенно в связи с расширением свободы работников в выборе рабочих мест[2].

Проблему кризиса плановой системы в годы правления Хрущева затрагивает в своей работе по истории СССР и Дж. Боффа. Именно с кризисом планирования итальянский историк связывает частые пересмотры планов в рассматриваемый период. Что касается трактовок причин этого кризиса, то А. Ноув и Дж. Боффа во многом единодушны. Дж. Боффа пишет, что в новых условиях «план должен был не ставить две-три цели, достигаемые любой ценой, а использовать имеющиеся ограниченные средства самым эффективным образом для достижения многих целей. Наконец, он должен был удовлетворить потребности растущего внутреннего рынка»[3]. Кризис «старого планирования» приходился на период, когда, по словам Дж. Боффы, «СССР наконец выполнил основные задачи индустриализации», и в этом смысле был закономерен[4].

Следует отметить, что тезис зарубежных авторов о кризисе планирования в рассматриваемый период небесспорен. В самом деле

0 кризисе планирования как системы можно было бы говорить прежде всего тогда, когда дальнейшее функционирование плановой экономики оказалось бы невозможным при сохранении основополагающих принципов системы планирования. Однако, на наш взгляд, возможности централизованного директивного планирования в 1950-е гг. еще не были исчерпаны. Советская экономика могла развиваться в рамках плановой системы при сохранении ее основ и важнейших принципов. Целый ряд недостатков планирования, которые обнаруживались в 1950-е гг., можно было устранить в результате его совершенствования[5].

Другая группа вопросов истории планирования, привлекающая внимание зарубежных авторов, — итоги выполнения народнохозяйственных планов и организация планирования. Основные выводы, к которым приходят советологи, в ряде случаев мало отличаются от оценок, даваемых в отечественной литературе. Так, зарубежные исследователи признают успехи в выполнении пятого пятилетнего плана[6]. В то же время в их работах отмечаются проблемы и трудности в выполнении плана шестой пятилетки. Западные авторы единодушны в том, что разделение текущего и перспективного планирования в середине 1950-х гг. было нерациональным[7].

Разумеется, интерпретации некоторых конкретных вопросов, например мотивов изменений плана 6-й пятилетки, даваемые зарубежными учеными, отнюдь не всегда идентичны трактовкам, характерным для советской историографии. Так, Н. Верт отмечает, что уменьшение плановых заданий по выпуску продукции и росту производительности труда в соответствии с решениями декабрьского 1956 г. пленума ЦК КПСС имело своей целью смягчение недовольства рабочих резким увеличением норм выработки[8]. А. Ноув, ссылаясь на решения этого пленума, пишет о несбалансированности и излишней напряженности плана шестой пятилетки. Одновременно он приводит мнение, согласно которому этот план был хорош и лишь по политическим причинам стал объектом критики[9].

К числу проблем истории планирования, привлекающих внимание зарубежных авторов, относится и семилетний план. Многие исследователи называют его амбициозным[10]. Говоря о специфике семилетнего плана, Дж. Боффа отмечает, что он был «первым планом развития страны, который не основывался больше лишь на индустриализации» и что в нем «экономика программировалась в масштабах, несравнимых с прошлым опытом советского планирования»[11].

Следует отметить, что Дж. Боффа — один из немногих западных авторов, кто пытается отойти от преимущественно нигилистических оценок итогов седьмой пятилетки. Он обращает внимание читателей на тот факт, что «семилетний план вывел советскую экономику из застоя», поскольку были осуществлены крупные капиталовложения. Итальянский историк приводит данные, свидетельствующие о сближении промышленных потенциалов США и СССР. «Если учесть существовавший в конце войны экономический разрыв, — пишет Дж. Боффа, — Советскому Союзу было чем гордиться». Он отмечает и определенные достижения в структурной перестройке народного хозяйства СССР (расширение использования жидкого топлива, успехи в электрификации железных дорог)[12]. А. Ноув также признает, что в годы седьмой пятилетки «прогресс в области промышленности был впечатляющим» и имел место «большой рывок вперед в производстве многих потребительских товаров длительного пользования»[13].

В то же время, как и многие другие авторы, Дж. Боффа пишет о серьезных проблемах, которые обнаружились в ходе выполнения седьмой пятилетки. По его словам, главная из них состояла в том, что «советские люди не могли больше довольствоваться успехами, достигнутыми в некоторых основных отраслях». Экономический рост отличался неравномерностью и диспропорциональностью, а увеличение национального дохода оказалось меньше запланированного. Падала рентабельность, качество многих видов промышленной продукции оставалось низким, а «целые отрасли инфраструктуры... оставались в зачаточном для развитой страны состоянии». Несмотря на некоторое повышение уровня потребления, «образ жизни советских людей оставался спартанским и изменялся медленнее, чем позволяли надеяться перемены 1953—1958 гг.».

Ситуация усугублялась тем, что «застарелая бедность бросалась в глаза больше, чем в прошлом, потому что в более развитых странах, которые Советский Союз догонял, именно в эти годы происходил взрыв личного потребления на базе нового технологического подъема»[14].

Как известно, в советской литературе предостаточно критического материала, относящегося к планированию в данный период. В немалой степени это связано с политическими и конъюнктурными причинами. Однако дело не только в этом, поскольку в области планового руководства народным хозяйством СССР в 1950-е — первой половине 1960-х гг. действительно были серьезные изъяны, и о них знало руководство страны. Например, сам Н.С. Хрущев неоднократно критиковал практику планирования сельского хозяйства. «Недостатки в работе министерств, — говорил он, — наглядно отражаются в практике планирования сельского хозяйства. В планы включается много лишних, сковывающих инициативу местных органов, МТС и колхозов, показателей»[15].

Острота проблем в планировании в тот период отмечается и в работах отечественных авторов, опубликованных в последние годы. Так, Б. В. Зембатова пишет, что «в целом серия мер, осуществляемых в планировании во второй половине 50-х годов, малопонятна». Не отрицая, что с этим периодом связана «еще одна «эра» планирования», которая «начала расшатывать непоколебимую жесткую систему регулирования хозяйством, начала, пусть и непоследовательно, прокладывать дорогу к свету», она в то же время подчеркивает, что меры по улучшению планирования «отличались «скороспелостью», необоснованностью и недолговечностью, постановления же по этим вопросам — многословностью, неконкрет-ностью». Автор, несомненно, права в том, что «общим для всех этих решений и постановлений было декларирование необходимости децентрализации, хотя на практике происходило усиление централизации»[16]. Однако при всем радикализме суждений, который характерен для отечественной историографии в последние десять лет, наши специалисты в отличие, например, от А. Ноува не настаивают на тезисе о кризисе планирования в 1950-е гг., занимая в целом более правильную позицию.

Как известно, большие надежды Н.С. Хрущев возлагал на совершенствование управления народным хозяйством и проводил бесконечные реорганизации административно-управленческих структур. Во многих случаях результаты этих мер были противоречивыми и даже отрицательными. Хорошо известный пример — реорганизация управления экономикой по территориальному принципу.

Американские советологи Ф. Хольцман, Дж. Уэствуд и А. Янов, а также Л. Шапиро (Великобритания) усматривают одну из целей реформы 1957 г. в том, что она должна была обеспечить поддержку Хрущеву на местах, нанести удар по влиянию могущественных министерств. Возможность такой интерпретации причин перехода к региональной системе управления допускает и английский марксист М. Добб[17]. Эту точку зрения не разделяет И. Бирман (США): «Многие толкуют создание совнархозов как попытку Хрущева сломать враждебный ему лично хозяйственный аппарат. Думаю, что это лишь частично верно, убежден, что Хрущев в тот момент искренне хотел резкого уменьшения экономической централизации»[18]. Очевидно, ближе к истине авторы (в частности, Дж. Боффа и Дж. Берлинер), которые, не отрицая существование политических задач в этой реформе Н.С. Хрущева, подчеркивают значение целей экономических[19].

Другие интересные акценты в трактовке проблемы предпосылок реформы 1957 г. можно найти в книге А. Ноува «Экономическая история СССР». Этот ученый переход к совнархозам непосредственно связывает с событиями, которые происходили в партийно-государственном аппарате СССР в начале 1950-х гг. После смерти И.В. Сталина целый ряд руководителей партии стали министрами, а бывшие министры нередко назначались на должности руководителей главков. Полномочия министров в 1953—1954 гг. были существенно расширены. Если учесть, что высшие звенья управленческой структуры возглавлялись весьма влиятельными руководителями, каждый из которых стремился быть как можно более независимым, вполне понятны трудности в координации деятельности министерств и главков, о чем пишет А. Ноув. По его мнению, эта ситуация и привела к «радикальной реформе 1957 г.»[20].

В то же время А. Ноув подчеркивает, что вычленить экономические и политические мотивы данной реформы трудно[21].

Оценивая эту реформу, многие зарубежные исследователи отмечают как позитивные, так и негативные аспекты регионализации управления, не оставляя в стороне и ее политический фон. Так, Н. Верт называет переход к совнархозам и ликвидацию ряда важнейших промышленных министерств крупной победой Н.С. Хрущева[8]. Новая система управления создала благоприятные условия для развития некоторых отраслей местной промышленности. В то же время Н. Верт отмечает, что «эта реформа принесла мало положительных экономических результатов», поскольку было затруднено «функционирование ряда секторов крупной промышленности». По его мнению, главным результатом перехода к региональной системе управления было «возбуждение недовольства десятков тысяч министерских чиновников, вынужденных отправиться из Москвы в провинцию»[23].

Анализируя экономические аспекты перехода к территориальному принципу управления, большинство западных авторов приходят к выводу, что эта реформа не привела к росту эффективности управления, к ослаблению административно-командной системы. Например, Ш.-Э. Лагасс (Бельгия) подчеркивает, что в данном случае речь может идти лишь о «новой организации управления, которое продолжало оставаться централизованным». Дж. Пэллот и Д. Шо (Великобритания) отмечают, что эта реформа привела к усилению тенденций к экономической автаркии во многих регионах[24]. Р.В. Дэвис (Великобритания) пишет, что новая система управления «сильно затрудняла выполнение национальных планов для отдельных отраслей промышленности...»[25].

Дж. Боффа констатирует, что проведенная реформа не меняла принципов планирования и управления, а территории, на которые распространялись полномочия совнархозов, определялись административным делением, а не экономическими критериями. «Новые органы, — пишет итальянский историк, — стали просто многоотраслевыми министерствами со схожими задачами, но только на областном или республиканском уровне». В результате проведенной перестройки «административный аппарат экономики не упростился, а стал еще более тяжелым и сложным. Реформа свелась к бюрократической реорганизации[26]. М. Берри пишет о серьезном ущербе, который был нанесен переходом к совнархозам научно-техническому прогрессу в экономике. Он полагает, что если бы Хрущев пытался реформировать систему министерств, а не упразднять ее, то можно было бы получить более существенные результаты[27]. Аналогичные оценки мы встретим в работах английских советологов Д. Дайкера, Р. Дэвиса, французского марксиста Ж. Эл-лейнштейна и других авторов[28].

Некоторые из западных авторов считают реформу 1957 г. ошибкой. Так, Ж. Соколофф (Франция) приходит к выводу, что «нововведения Хрущева внесли в управление экономикой явно дисфункциональные элементы: его идея поручить территориальным органам управления — совнархозам — выполнение роли приводных ремней, ранее выполнявшейся министерствами, противоречила всякой логике... промышленной организации»[29]. Дж. Хоскинг обращает внимание на другой аспект перестройки системы управления экономикой — на усиление влияния партийных функционеров на местах. «Система региональных советов народного хозяйства, — пишет он, — давала партийным секретарям власть куда большую, чем та, что была у них при старой системе централизованных промышленных министерств»[30].

Более широкий взгляд на причины неудачи реформы 1957 г. мы обнаруживаем у А. Ноува. Он считает, что эта реформа, несмотря на ее логичность с точки зрения необходимости борьбы с «министерскими империями», не могла дать положительные результаты. В этой связи А. Ноув напоминает, что «в природе всеобъемлющего планирования заложено то, что любое организационное решение приводит к известному ущербу»[31]. Однако главные причины неудачи реформы 1957 г., по мысли английского советолога, имели системный характер, и в этом смысле провал был предопределен.

Одной из особенностей трактовки реформы 1957 г. А. Ноувом является то, что он непосредственно увязывает ее с проблемой кризиса «старого планирования». Управление по региональному принципу не устраняло ни одной из причин, обусловливавших кризис планирования. «В свете этой ситуации, — пишет А. Ноув, — совнархозовская реформа 1957 г. была шагом в неправильном направлении или в лучшем случае шагом в сторону. Сущностные характеристики системы остались неизменными...»[32].

Безусловно, правы те советологи, которые считают, что реформа управления промышленностью СССР, проведенная в конце 1950-х гг., не дала ответ на «фундаментальные экономические вопросы»[33]. Однако при ее оценке нельзя упускать из виду и некоторые рациональные моменты, которые, кстати, достаточно полно охарактеризованы даже в исследованиях советских авторов, опубликованных в период, когда отношение к Хрущеву и его реформам было в целом негативным[34].

Бесспорно, что сложившаяся к середине 1950-х гг. система управления через отраслевые министерства порождала ведомственность, разобщенность предприятий, находившихся на одной территории, мешала рациональному использованию материальных, трудовых и финансовых ресурсов регионов, затрудняла решение задач, связанных с обеспечением их комплексного развития. При этой системе неизбежными становились встречные перевозки грузов, обрастание министерств различными параллельно действующими организациями (снабженческо-сбытовыми, ремонтными и т.п.), ограничение возможностей местных органов в управлении экономикой на своих территориях. Даже зарубежные марксисты, в целом лояльно относящиеся к экономической политике КПСС, не могут не признавать, что до реформы 1957 г. в СССР имела место «гипертрофия централизации»[35].

Одной из целей реорганизации управления промышленностью и строительством было приближение руководства к производству. Предполагалось, что переход к совнархозам сделает управление более конкретным, оперативным и демократичным[36]. Они должны были обеспечить более эффективное использование местных ресурсов, ликвидировать нерациональные перевозки, упорядочить материально-техническое снабжение, решать задачи комплексного экономического развития регионов. За соблюдением общегосударственных интересов при новой системе управления должны были следить партийные и государственные органы (в их числе Госплан и Госэкономкомиссия). При правительстве СССР намечалось создать орган, который бы занимался вопросами научно-технического прогресса в масштабе всей страны.

Большинство исследователей признают тот факт, что некоторые задачи совнархозам удалось решить (внедрить более эффективные формы разделения труда в рамках экономических районов, укрупнить мелкие предприятия, сконцентрировать выполнение транспортных и ремонтных работ, улучшить использование местных ресурсов)[37]. Но довольно скоро стали ощущаться серьезные недостатки новой системы управления. Особенно нетерпимыми становились местничество, тенденция к экономической автаркии районов, срыв поставок в другие регионы, невозможность проведения единой технической политики в отраслях, управление которыми было раздроблено по совнархозам. Попытки усилить централизованное начало в управлении экономикой путем создания республиканских совнархозов (1960 г.), Совета народного хозяйства СССР и Высшего совета народного хозяйства СССР (1962 г.), государственных комитетов по отраслям промышленности были малорезультативными и привели к усложнению системы управления. Стала очевидной необходимость ликвидации совнархозов, что и было осуществлено в январе 1966 г. Имея в виду неудачу, постигшую реформу 1957 г., Л. Шапиро пишет, что советский опыт подтверждает невозможность оптимальной увязки отраслевого и территориального планирования и управления народного хозяйства[38].

В современной отечественной литературе, как и в публикациях, появлявшихся до перестройки, преобладают весьма критические оценки регионализации управления экономикой СССР. Однако если в работах, опубликованных в первые два десятилетия после смещения Хрущева, критика совнархозов основывалась прежде всего на факте подрыва ими централизованного планового управления экономикой[39], то в новейших работах отечественных авторов, как и в публикациях зарубежных ученых, подчеркивается, что главный порок реформы 1957 г. был в сохранении основ прежней системы экономических отношений.

Так, например, нельзя не согласиться с выводом о том, что при совнархозах «сохранился старый принцип разверстки сырья и готовой продукции, экономически ничего не изменивший в отношениях потребителя и поставщика. Диктат производителя по-прежнему воспроизводил ненормальную хозяйственную ситуацию, при которой предложение определяет спрос. Экономические рычаги не заработали»[40]. Б. В. Зембатова не без оснований подчеркивает, что в совнархозовской реформе «никакой кардинальности, по существу, не было», ибо «при ближайшем рассмотрении системы управления через совнархозы можно ясно видеть усиление централизма, но в другой форме»[41].

Глубокий анализ совнархозовской реформы с учетом исторического опыта последующего развития организационной структуры управления советской экономикой дан в монографии Ю.А. Веденеева[42]. Он считает, что нет оснований ни для радикального отрицания реформы 1957 г., характерного главным образом для этапа перехода к отраслевой системе управления, ни для ее идеализации. В отличие от реформы 1965 г., основной идеей которой была экономическая децентрализация, в случае перестройки управления экономикой в 1957 г. речь шла главным образом об административной децентрализации. По оценке Ю.А. Веденеева, «хозяйственный механизм реформы 1957 г. не только воспроизвел сложившийся и ранее отработанный административный механизм, но и усилил все его качественные параметры...»[43].

Заслуживает внимания вывод этого автора о том, что основная причина кризиса совнархозовской системы состояла «в непоследовательной политике проведения административной реформы», поскольку не был реализован принцип, согласно которому «единство народнохозяйственного комплекса должно было поддерживаться и постоянно воспроизводиться через централизованное плановое регулирование», а последнее продолжало оставаться узкоотраслевым[44].

В публикациях последних лет можно встретить и точку зрения, согласно которой в совнархозовской реформе не было объективной необходимости с точки зрения совершенствования управления промышленностью и, более того, она противоречила самой логике организации советской экономики. Так, И.А. Благих, отвечая на вопрос о необходимости ломки отраслевой системы управления во второй половине 1950-х гг., пишет: «Судя по тому, что после отмены совнархозов (1965 г.) произошло восстановление отраслевого подхода, эта форма централизованного управления экономикой СССР себя не исчерпала (подчеркнуто автором. — В.Д.)»[45].

В то же время И.А. Благих признает, что «в середине 50-х годов потребность в поиске новых форм и методов управления промышленностью и сельским хозяйством существовала объективно». Однако при этом, пишет автор, следует учитывать, что «отраслевое управление, планирование в отраслевом разрезе, единая научно-техническая политика и т.д. — есть следствие самой структуры советской промышленности, где нередко одно-единственное предприятие является монопольным производителем определенного вида продукции (подчеркнуто автором. — В.Д.)»[46]. Значение регионализации управления экономикой СССР усматривается в том, что совнархозы дали возможность «сконцентрировать сельскохозяйственную технику, часть промышленных и строительных ресурсов на освоении целинных и залежных земель»[47]. Поскольку, согласно концепции И.А. Благих, таким образом был получен источник финансирования индустриального развития за счет дифференциальной ренты с новых земель, в переходе к совнархозам все-таки был некоторый смысл.

Другая хорошо известная попытка Н.С. Хрущева повысить эффективность управления экономикой связана с разделением парторганизаций областного и районного уровней по производственному принципу. В зарубежной литературе существуют две основные точки зрения относительно характера и целесообразности этой реформы. Первая из них состоит в том, что это нововведение противоречило логике системы и еще больше дезорганизовало управление. Например, А. Ноув пишет, что данная реформа Н.С. Хрущева была «шоком для партии, равно как и для государственной бюрократии и не имела никакого административного смысла»[48]. Подобная трактовка во многом совпадает с позицией, которая высказывалась в советской историко-партийной литературе.

Приверженцы другой точки зрения также не отрицают тот факт, что данная реформа в конечном счете имела негативные результаты, но в отличие, например, от А. Ноува видят в ней рациональные моменты. Так, Дж. Бреслауэр обосновывает вывод о том, что в разделении партийных и государственных органов на промышленные и сельскохозяйственные, равно как и во введенной при Хрущеве системе ротации партийных кадров, в выдвижении на руководящие посты специалистов, не прошедших партийную школу, было «социально-политическое измерение», обычно игнорируемое при упрощенном рассмотрении политики Хрущева. По мнению Дж. Бреслауэра, смысл этих реформ состоял в попытках партийно-государственного руководства СССР облегчить решение экономических проблем «путем дальнейшего расширения границ сфер, в которых принимаются решения, и дальнейшего снижения политического статуса советских чиновников»[49]. Аналогичной точки зрения придерживается Г. Смит. По его мнению, целью данной реформы было «усиление контроля над принятием решений на местах» и она заметно ослабила позиции секретарей обкомов и райкомов, вызвав рост оппозиционных настроений на местах[50].

В то же время нельзя не отметить, что оценки данной реформы в зарубежной литературе не столь негативны, как в работах отечественных авторов. В частности, в отличие от А. Ноува Дж. Хоскинг видит в ней определенную логику и пытается объяснить причины ее неудачи. Смысл этой реформы, по мысли английского советолога, состоял в попытке Хрущева «в большей степени вовлечь партию в процесс производства» и «заменить многих получавших постоянную заработную плату партийных аппаратчиков на добровольцев, которые работали бы безвозмездно». Результатом разделения партийных комитетов на промышленные и сельскохозяйственные должно было стать повышение роли самого ЦК КПСС. По Дж. Хоскингу, неуспех этой реформы был обусловлен ожесточенным сопротивлением партийных секретарей, не желавших переводиться в провинцию, переходить с идеологической работы на экономическую и отрицательно относившихся к вовлечению в партийную политику рядовых членов партии[51].

Несмотря на неудачи, поиски новых форм управления экономикой, которые велись во второй половине 1950-х — начале 1960-х гг., не были бесплодными. Ликвидация совнархозов не означала простого возврата к жестко централизованной системе управления, существовавшей в 1930-х — первой половине 1950-х гг. Задачу органичного сочетания отраслевого и территориального принципов управления в полной мере решить не удалось, однако значение территориального принципа в управлении экономикой стало все-таки больше, чем до реформы 1957 г.

К числу проблем, которые затрагиваются в зарубежной литературе в связи с рассмотрением реформ Н.С. Хрущева, относятся вопросы, связанные с экономическим стимулированием и, в частности, с политикой в области заработной платы. Во многих случаях эти аспекты трактуются в контексте социальной политики в 1950-е — первой половине 1960-х гг.

Многие зарубежные исследователи признают, что социальная политика Советского государства при Хрущеве претерпела существенные изменения. Так, А. Маколи пишет в этой связи даже о «революции Хрущева в социальной политике». В качестве причин таких изменений этот автор называет наивную веру Хрущева в возможность построения коммунизма, ознакомление Хрущева с жизнью населения капиталистических, развивающихся стран и стран народной демократии в ходе зарубежных поездок. Кроме того, по мысли английского ученого, изменения в социальной политике были необходимы и для решения задач, связанных с обеспечением высоких темпов экономического роста[52].

Важнейшими достижениями в области социальной политики в рассматриваемый период А. Маколи считает увеличение количества и качества потребительских товаров, рост реальной заработной платы, предоставление рабочим права свободно переходить с одной работы на другую, а также повышение роли профсоюзов в урегулировании трудовых конфликтов. Имея в виду эти моменты, А. Маколи делает вывод, что в области социальной политики «советское

правительство решительно порвало со сталинистским прошлым»[53]. Другой английский исследователь Э. Актон обращает внимание на то, что при Хрущеве разрыв в уровне доходов 10% самых богатых и 10% самых бедных уменьшился, так что распределение доходов в СССР было более равномерным, чем в Западной Германии и США[54]. И хотя Советский Союз по уровню жизни населения заметно отставал от стран Запада, в 1950-е — первой половине 1960-х гг. предпринимались серьезные усилия по преодолению этого отставания[55].

Из вопросов, связанных с политикой Хрущева в области труда и заработной платы, особое внимание зарубежных советологов привлекает тарифная реформа 1956 г. Наиболее обстоятельно она изучалась Д. Фильтцером, Л. Киршем и А. Маколи[56].

По мнению Д. Фильтцера, эта реформа была важнейшей частью социальной политики Хрущева, ориентированной на легитимацию режима в глазах населения и на обеспечение роста производительности с использованием политических инициатив в условиях, когда применение драконовского рабочего законодательства 1940—1941 гг. оказалось невозможным[57]. А. Маколи начало реформы связывает с новым подходом советского руководства к социальной политике, характерные черты которого, по его мнению, следует видеть в признании того факта, что общество развивается по социальным законам, а не только по воле государства. В то же время, подчеркивает английский исследователь, на концепции реформы сказались общие всем социалистам эгалитарные подходы, а также марксистская теория и русская традиция, питающие убеждения в том, что административные институты обеспечивают более оптимальное решение проблемы эффективной дифференциации в оплате труда, чем рынок[58].

Д. Фильтцер соглашается с советскими авторами в том, что некоторые цели реформы были достигнуты. Так, заметно возросла доля основной зарплаты в заработках рабочих, уменьшилась степень перевыполнения норм, увеличилась доля работников, получающих повременную оплату труда. Он поддерживает вывод А. Ноува в том, что тарифная реформа впервые со времени первого пятилетнего плана (если не считать период Великой Отечественной войны) обеспечила соответствие фактических и плановых темпов роста денежных доходов[59].

В то же время, по оценке Д. Фильтцера, как и целого ряда других зарубежных авторов, тарифная реформа 1956 г. во многих аспектах провалилась. В качестве аргументов в пользу такого вывода он называет неудачи в создании и внедрении технически обоснованных норм, уменьшение заинтересованности работников в перевыполнении трудовых заданий, основанных на нормах, превращение премий в постоянную часть заработка[60]. Последствия провала тарифной реформы 1956 г., пишет английский советолог, были значительными, особенно если учесть, что при Брежневе не предпринимались сколько-нибудь существенные шаги в направлении фундаментальных изменений системы оплаты и нормирования труда.

В связи с этим Д. Фильтцер высказывает сомнение в реальности создания в экономике советского типа системы стимулов, ориентированной на выполнение и перевыполнение производственных норм. Одна из причин этого состоит в том, что возможность такого выполнения и перевыполнения в советских условиях во многих случаях не зависит от рабочего, поскольку нередко на ней негативно сказываются такие факторы, как нерегулярность поставок сырья, материалов, деталей и заготовок, их низкое качество, неодинаковый уровень механизации разных участков, а также нерациональное разделение труда[61].

Признавая немалые достижения СССР в решении социальных проблем, зарубежные исследователи одновременно отмечают и ограниченный характер этих успехов. Так, А. Маколи в качестве негативных моментов социальной политики Хрущева называет установление минимальной заработной платы на официальном уровне бедности, не позволявшем обеспечить существование членов семьи, отказ властей от разработки и реализации программ помощи бедным, увязку размеров государственных пенсий с прежней заработной платой и трудовым стажем, дискриминацию колхозников в области пенсионного обеспечения. По мнению английского советолога, эти недостатки обусловлены в известной степени слабостями марксистско-ленинской теории в анализе проблем социальной политики, а также запретом на социологические обследования, сохранявшимся в СССР в течение длительного времени[62]. М. Казер обращает внимание на то, что некоторое повышение заработной платы низкооплачиваемых категорий работников в ходе тарифной реформы 1956 г. в значительной мере сводилось на нет ростом цен в 1958—1962 гг.[63]

В отечественной историографии меры в области социальной политики и экономического стимулирования, осуществленные в тот период, до недавнего времени в большинстве случаев не вызывали сколько-нибудь серьезной критики. Отмечалось, в частности, что они «способствовали ходу выполнения народнохозяйственных планов»[64]. В качестве положительных результатов «упорядочения заработной платы» (тарифной реформы 1956 г.) назывался рост реальных доходов рабочих и служащих. Весомым достижением советского общества в 1950-е — начале 1960-х гг. наши исследователи вполне обоснованно считали рост материального благосостояния народа, в том числе и за счет общественных фондов потребления[65].

Однако в публикациях российских авторов, увидевших свет в последние годы, критический настрой обнаруживается в большей мере. Например, в современной отечественной литературе вполне осознается тот факт, что в результате тарифной реформы 1956 г. не произошло существенного улучшения материального стимулирования рабочих за качественные показатели и «новая система оплаты труда в промышленности не обеспечивала глубокой взаимосвязи с хозрасчетными принципами работы предприятий, так как упор был сделан на премирование за коллективные результаты труда, без соответствующего усиления личной материальной ответственности непосредственных работников»[66]. Отмечается, что одной из проблем в тот период была «тенденция относительного отставания в оплате высококвалифицированного труда». Обнаруживается и понимание того, что «в условиях монополизма командноадминистративной системы, при отсутствии подлинного хозрасчета все попытки увязать интересы работников с повышением эффективности общественного производства имели относительно низкий и, самое главное, ограниченный результат»[67]. Этот вывод, несомненно, в известной мере близок к упомянутой выше точке зрения английского советолога Д. Фильтцера, но имеет более общий характер.

Нетрудно видеть, что интерпретации реформ в области планирования, управления и экономического стимулирования в СССР при Н.С. Хрущеве, содержащиеся в работах зарубежных авторов, в немалой степени совпадают с оценками, даваемыми в отечественной историографии. В то же время в целом ряде аспектов они являются альтернативными по отношению к трактовкам, характерным для советской литературы рассматриваемого периода. Суть принципиальных отличий в подходах зарубежных и отечественных исследователей к этим проблемам состоит прежде всего в том, что западные авторы либерального направления главные причины неудач проводившихся реформ усматривали в командном характере советской экономики и нерыночной ориентации экономической политики, в то время как в советских публикациях они сводились главным образом к ошибкам в планировании, управлении и экономическом стимулировании. Однако, как свидетельствуют работы российских ученых, вышедшие в свет в последнее десятилетие, имеет место сближение позиций отечественных и зарубежных авторов в трактовках ключевых проблем реформ хозяйственного механизма в данный период.

  • [1] Следует отметить, что и в отечественной литературе работ, посвященных истории планирования в 1950—1960-е гг., крайне мало. В этой связи Б.В. Зембатова пишет, что «в силу различных причин этот период не получил достаточного освещения в экономической литературе вообще и посвященной проблемам планирования в частности». Зембатова Б. В. Указ, соч. С. 82.
  • [2] Nove A. An economic history... Р. 356, 357. См. также: ejusdem. Industry... Р. 69.
  • [3] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 482.
  • [4] Там же. С. 479.
  • [5] Отчасти это и имело место. В. Селюнин и Г. Ханин, говоря о причинах в целом успешного экономического развития СССР в 1950-е гг., пишут, что в этот период «заметно улучшилось планирование, и в результате за срывы заданий стало возможным спрашивать» (Селюнин В., Ханин Г. Лукавая цифра // Новый мир. 1987. № 2. С. 193—194).
  • [6] См., например: Nove A. An economic history... Р. 340.
  • [7] См., например: Верт Н. Указ. соч. С. 357; Nove A. An economic history... Р. 341.
  • [8] Верт Н. Указ. соч. С. 357.
  • [9] Это мнение, пишет А. Ноув, было высказано крупным советским экономистом, имя которого он умалчивает. См.: Nove A. An economic history... Р. 342.
  • [10] См., например: Верт Н. Указ. соч. С. 369; Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 487.
  • [11] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 487.
  • [12] Там же. С. 487, 488.
  • [13] Nove A. An economic history... Р. 354.
  • [14] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 487—489.
  • [15] Хрущев Н.С. Строительство коммунизма в СССР и развитие сельского хозяйства. Т. 1. М., 1962. С. 63.
  • [16] Зембатова Б. В. Указ. соч. С. 102, 157.
  • [17] Dobb М. Soviet economic development since 1917. L., 1972. P. 329; Holzman F.D. Op. cit. P. 16; Schapiro L. The government and politics of the Soviet Union. N.Y., 1977. P. 119, 120; Westwood J.N. Endurance and endeavour. Russian history 1812—1992. N.Y., 1993. P.435; YanovA. In the grip of the adversarial paradigm... P. 166-167.
  • [18] Birman /. Second and first economies and economic reforms. Wash., 1980. P. 11.
  • [19] См.: Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 483; Berliner J.S. Soviet industry... Р. 98—100.
  • [20] Nove A. An economic history... P. 323.
  • [21] См.: Nove A. Industry... Р. 65.
  • [22] Верт Н. Указ. соч. С. 357.
  • [23] Там же. С. 359, 360.
  • [24] Lagasse Ch.-E. L’entreprise sovi?tique et le marche. P., 1979. P. 43; Pallet J., Shaw D. Planning in the Soviet Union. L., 1981. P. 71.
  • [25] Davies R. W. Economie planning in the USSR // The Soviet economy: continuity and change. Boulder, 1981. P. 30.
  • [26] Боффа Дж. История Советского Союза. Т. 2. С. 484.
  • [27] См.: Вепу M.J. Science, technology and innovation... P. 90—91.
  • [28] См.: Дэвис Р.У. Советская экономическая реформа в исторической перспективе // Кентавр. Май-июнь. 1993. С. 60—61; Dyker D.A. Restructuring the Soviet economy. L., N. Y., 1992. P. 45, 46; Elleinstein J. Histoire de l’U.R.S.S. Vol. 4. P. 140-141; Wright A. Op. cit. P. 117.
  • [29] Sokoloff G. L’economie ob?issante. Decisions politiques et vie economique en U.R.S.S. P., 1976. P. 161.
  • [30] Хоскинг Дж. Указ. соч. С. 356.
  • [31] Nove A. An economic history... P. 343.
  • [32] Nove A. An economic history... P. 358. См. также: ejusdem. Industry... P. 65, 69. Munting R. The economic development of the USSR. L., Canberra, 1982. P. 135;
  • [33] Gregory P.R., Stuart R.C. Soviet economic structure and performance. N. Y. et al., 1974. P. 344; Chauvier J.-M. L’URSS au second souffle. Bilan et reformes de Feconomie planifi?e sovi?tique. Lifege, 1976. P. 36—37.
  • [34] См., например: История социалистической экономики СССР. Т. 6. С. 288-289.
  • [35] См., например: Dohh М. Op. cit. Р. 329.
  • [36] КПСС в резолюциях... Т. 9. С. 171.
  • [37] Впрочем, в современной отечественной литературе высказывается мнение о том, что эти и некоторые другие позитивные изменения в экономике не были результатом реформы как таковой, а стали возможными в «межвременье», когда министерства были ликвидированы, а совнархозы еще не сложились. См.: Наше Отечество. Ч. 2. С. 459—40.
  • [38] См.: Schapiro L. The government and politics of the Soviet Union... P. 122.
  • [39] Понятно, что эта позиция совпадала с официальными оценками. Так, председатель Совета Министров СССР А.Н. Косыгин главный недостаток совнархозов видел в том, что при них «руководство отраслью промышленности, представляющей собой единое целое в производственно-техническом отношении, было раздроблено по многочисленным экономическим районам и оказалось совершенно нарушенным. Отрасли как бы растворились в хозяйстве экономических районов» (Косыгин А.Н. Избранные речи и статьи. М., 1974. С. 284).
  • [40] Наше Отечество. Ч. 2. С. 464.
  • [41] Зембатова Б. В. Указ. соч. С. 106.
  • [42] См.: Веденеев Ю.А. Организационные реформы государственного управления промышленностью в СССР. Историко-правовое исследование (1957— 1987 гг.). М., 1990.
  • [43] Там же. С. 23-25.
  • [44] Веденеев Ю.Л. Указ соч. С. 37.
  • [45] Благих И.А. Указ соч. С. 200.
  • [46] Там же. С. 205-206.
  • [47] Там же. С. 212.
  • [48] Nove A. An economic history... P. 360.
  • [49] Breslauer G. W. Khrushchev reconsidered // The Soviet Union since Stalin... P. 58.
  • [50] Smith G.A.E. Agriculture... P. 111.
  • [51] Хоскинг Дж. Указ. соч. С. 360.
  • [52] См.: МсАи/еу А. Бост! роНсу... Р. 143.
  • [53] McAuley A. Social policy... Р. 145, 147, 149. См. также: ejusdem. Economic welfare in the Soviet Union. Madison, 1979. P. 326.
  • [54] Acton E. Op. cit. P. 2S6.
  • [55] А. Цауберман (Великобритания) отмечает, что в середине 1950-х гг. реальная заработная плата в СССР была в три раза меньше, чем в Англии. В середине 1960-х гг. доход на душу населения в Советском Союзе составлял 56—58% от среднедушевого дохода в Англии. См.: Zaubennan A. Russia and Eastern Europe 1920—1970. Part I. The USSR//The Fontana economic history of Europe. Contemporary economies. Part 2 / Ed. С. M. Cipolla. Glasgow, 1978. P. 590.
  • [56] Cm.: Filtzer D. Labour... P. 118—137; ejusdem. The Soviet wage reform... P. 88— 110; Kirsch L.J. Soviet wages: changes in structure and administration since 1956. Cambridge, 1972; McAuley A. Social policy... P. 138—155.
  • [57] Cm.: Filtzer D. Labour... P. 119, 120, 136.
  • [58] Cm.: McAuley A. Social policy... P. 150, 152.
  • [59] См.: РШяег И. БаЬоиг... Р. 129, 130.
  • [60] См.: 1Ы
  • [61] См.: РИкег /X ЬаЬоиг... Р. 136; е]ияс1ет. ТЬе Бете! vage геРшп... Р. 104.
  • [62] См.: МсЛи/еу А. Social policy... Р. 153—155.
  • [63] См.: Kaser М. Soviet economics. L., 1970. Р. 143.
  • [64] История социалистической экономики СССР. Т. 6. С. 284.
  • [65] См.: Там же. С. 542-558.
  • [66] XX съезд КПСС... С. 183.
  • [67] XX съезд КПСС... С. 184.
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 
Популярные страницы