Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Философия arrow Основы философии

Религиозная философия П. Я. Чаадаева

Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы не обманывать.

П. Я. Чаадаев

В 1836 г. московский журнал «Телескоп» опубликовал письмо, которое, по словам Герцена, «потрясло всю мыслящую Россию». Это письмо произвело колоссальное воздействие: в течение месяца-двух не было салона Москвы или Петербурга, где бы оно ни обсуждалось. Студенты Московского университета, прочитав его, публично заявили, что готовы с оружием в руках защищать оскорбленную честь России. От кого же разгоряченные молодые люди хотели защищать свою родину? От блестящего в прошлом гусарского офицера, прославившегося личной храбростью и отвагой в войне 1812 г., близкого друга Пушкина, ротмистра в отставке Петра Яковлевича Чаадаева.

Петр Яковлевич Чаадаев (1794—1856) получил блестящее образование и мог рассчитывать на удачную карьеру. Но в 1821 г. он вышел в отставку и вступил, при содействии своего давнего товарища И. Д. Якушкина, в Северное общество (ранее, с 1819г., он состоял в Союзе благоденствия). В это же время Чаадаев увлекся мистической литературой и пережил своеобразный духовный кризис, в результате которого был вынужден в 1823 г. уехать за границу для лечения. Поэтому в восстании декабристов Чаадаев участия не принимал. По возвращении в 1826 г. в Россию он был подвергнут допросам о его роли в декабристском движении.

Во время пребывания в Европе Чаадаев увлекся немецкой философией, познакомился с Шеллингом, который охарактеризовал его позднее как «самого блестящего современного философа в Европе». Общаясь с Шеллингом, Чаадаев обратился к философии истории, ставшей предметом его интереса до конца жизни.

Вернувшись в Россию, Чаадаев вел затворнический образ жизни, много читал, а в 1828—1831 гг. написал так называемые «Философические письма». Первоначально они были адресованы Е. Д. Пановой, с которой у Чаадаева установились приятельские отношения. Всего было написано восемь писем. По своему содержанию и значению эти письма не укладываются в рамки эпистолярного жанра. Постепенно к этой мысли пришел и сам Чаадаев, для которого «Философические письма» стали изложением его философского кредо. Поэтому с начала 30-х гг. он предпринимает попытки напечатать свое сочинение, дает читать его друзьям, и, наконец, первое «Философическое письмо» появляется в «Телескопе» в 1836 г.

Публикация вызвала бурю: журнал был закрыт, его издатель Н. И. Надеждин — сослан, цензор, пропустивший номер в свет, отстранен от должности, а сам Чаадаев по высочайшему повелению объявлен сумасшедшим, взят под домашний арест и полтора года находился под медико-полицейским надзором. Гневные отповеди автору звучали со страниц различных журналов, газет, в личных письмах. И Чаадаев, не ожидавший такой резкой (и подчас несправедливой) критики, стал писать статью, где пытался отвести от себя обвинения в антипатриотизме и пояснить свою позицию. Статью (под названием «Апология сумасшедшего») он не закончил, но для выяснения взглядов мыслителя ее рукопись представляется чрезвычайно важной.

В конце концов полицейский и принудительный медицинский надзор были сняты, но с жестоким условием: Чаадаеву запрещалось печатать что-либо до конца жизни. И запрет этот соблюдался. Тем не менее, мы имеем дело с парадоксальной ситуацией: человек, который опубликовал за свою жизнь лишь одну небольшую статью, стал заметной фигурой в истории отечественной мысли.

Что же содержала в себе нашумевшая статья, напечатанная в «Телескопе»?

Критика русской истории

Чаадаев дал в ней уничтожающую критику русского общества и отечественной истории. Он с горечью писал: «...опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно... Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого ума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь... В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу».

Чаадаевская критика была беспощадна, суждения афористичны и печальны... С утверждением Чаадаева, что Россия вообще не была бы замечена во всемирной истории, если бы не ее географические пространства и просторы, многие не согласились. Позднее похожую мысль высказал и известный русский писатель И. С. Тургенев: один из героев романа «Дым» описывал некий «Хрустальный дворец» возле Лондона, в котором было выставлено все, «до чего достигла людская изобретательность», и заключал, что если бы «наша матушка, Русь православная» провалилась бы в тартарары, то «ни одного гвоздика, ни одной булавочки» бы в этом дворце не потревожила, все осталось бы на своих местах и ничего бы не изменилось, потому что «даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут... не нами выдуманы». Оценка, близкая чаадаевской: «Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, — писал философ, — нас и не заметили бы». Наверное, самым мягким был ответ А. С. Пушкина, который решительно не соглашался с Чаадаевым в его выводе об исторической ничтожности России и утверждал, что «ни за что на свете... не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю». Вряд ли и сам Чаадаев согласился бы переменить отечество. Его горькие характеристики русской истории диктовались во многом именно любовью к родине, своеобразным «негативным патриотизмом». «Люблю отчизну я, но странною любовью...», — скажет М. Ю. Лермонтов, испытывая похожие чувства.

Воздействие казенного патриотизма, «вырабатываемого» идеологами николаевского царствования, приводило к распространению официальными изданиями идеи о превосходстве России над Европой (в силу ее «православия, самодержавия, народности»). В этой связи достаточно характерна известная формула графа Бенкендорфа, шефа российской жандармерии: «Прошлое России было блестяще, ее настоящее более чем великолепно, а что касается будущего, оно превосходит все, что может представить себе самое смелое воображение». Победа России в войне 1812 г. подкрепила мысль о том, что не об отставании от Запада надо говорить, о превосходстве над ним. Реакцией на эту официальную идеологию и стали «Философические письма».

«Религиозная отделенностъ» от Европы

Чаадаев обращает внимание на тот факт, что Россия не вошла «в семью европейских народов», оказалась на обочине всемирной истории. История России рисуется Чаадаеву достаточно мрачно: «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее — иноземное владычество, жестокое, унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, — вот печальная история нашей юности... Никаких чарующих воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти... Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые пространства — и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы говорил о прошедшем с силою и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя».

Не о превосходстве над Западом надо вести речь, а о колоссальном отставании от него! Попытки «догнать» европейские народы уже предпринимались. Чаадаев вспоминает Петра I, «величайшего из наших царей», который, по его мнению, «начал для нас новую эру». В чем же состояла эта новая эра? В заимствовании. В преклонении перед Западом. «С этого времени мы только и делали, что, не сводя глаз с Запада... вбирали в себя веяния, приходившие к нам оттуда, и питались ими... Из западных книг мы научились произносить по складам имена вещей. Нашей собственной истории научила нас одна из западных стран, мы целиком перевели западную литературу, выучили ее наизусть, нарядились в ее лоскутья и, наконец, стали счастливы, что походим на Запад...», — так с горечью писал Чаадаев.

Далее Чаадаев задался вопросами, почему же столь печальная участь постигла Россию? Почему «единственный урок», который она может дать другим народам, — это урок отрицательный, как не надо жить! Почему «мы никогда не шли об руку с прочими народами... не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода»? Для Чаадаева, называвшего себя «христианским философом», ответ очевиден: дело в духовных основаниях общества. А таким духовным фундаментом общественной жизни для Чаадаева является религия. Значит, разница путей европейских народов и отечественной истории коренится в различии господствующих форм христианства — католицизма на Западе и православия в России.

Для Чаадаева народы являются такими же духовными и нравственными существами, как и отдельные личности. Поэтому для жизни народа, как и для жизни отдельного человека, необходим не только правильный физический, но и правильный духовный режим.

Католическая форма христианства стала связующим звеном в истории европейских народов, силой, объединявшей Западную Европу даже во времена феодальной раздробленности (и здесь Чаадаев во многом прав). «В течение пятнадцати веков у них был один язык при обращении к Богу, один нравственный авторитет, одно и то же убеждение», — восклицал Чаадаев.

Для Чаадаева история Европы определяется идеей религиозного единства прежде всего потому, что европейская цивилизация была сформирована католицизмом и его принципом духовного единоначалия, выраженного в папизме (власти папы римского, наместника Христа на земле). Папство централизовало, вносило принцип религиозного единства в европейскую жизнь, католическая церковь стала универсальной общественной силой воспитания и духовного объединения рода человеческого. Чаадаев был потрясен и пленен активностью католической церкви в истории, он видел в ней силу, придающую цивилизации единство и динамизм. Поэтому все беды России он выводил из «религиозной отделенное™» России от Европы, которая приводит и к ее отделенное™ и от западной интеллектуальной, культурной традиции. По мнению Чаадаева, Россия, приняв православие (которое он называет «домашней» религией в отличие от политизированного католичества), лишилась возможности духовного слияния с Европой.

В русской общественной мысли Чаадаев был первым, кто высказал положение об отсталости России, причины которой он усматривал во влиянии православия, унаследованного от «жалкой» Византии. Таким образом, европоцентризм был обоснован Чаадаевым с христианской точки зрения. Запад предстал у Чаадаева антиподом Востока, как истинно христианское общество, которое «одухотворено духовными интересами», а они никогда не могут быть удовлетворены, так как они беспредельны по своей природе. Именно поэтому христианство для Чаадаева — не только связующая сила между разными народами, но и универсальный двигатель истории. Дело в том, писал Чаадаев, что «как только материальный интерес удовлетворен, человек больше не прогрессирует: хорошо еще, если он не идет назад. Только христианское общество... одушевлено духовными интересами, и именно этим обусловлена способность народов к совершенствованию, именно здесь вся тайна их культуры...».

Христианская духовность, по мнению Чаадаева, затронула русское общество лишь поверхностно, в своей основе оно осталось языческим, не идущим далее «материальных» целей. Россия отстала. Но Чаадаев (особенно в «Апологии сумасшедшего», где он, пораженный гневной критикой, пытался объяснить свою позицию) поставил вопрос о преимуществах неразвитости, в чем было немало романтического преувеличения и утопизма.

Предназначение России

«Западник» Чаадаев не чужд славянофильской нотки, когда от резкой и беспощадной критики переходит к предвидению будущего России. «Я считаю наше положение счастливым, если только мы сумеем правильно оценить его», — оптимистично умозаключал Чаадаев. Отсталость и неразвитость дают возможность учиться на чужих ошибках. Россия, приобщившись к западной культуре и влившись в «европейскую семью» народов, сможет претендовать даже на роль лидера общественного движения. Слабости «домашнего», духовного православия могут стать достоинствами, так как восполнят недостатки излишне политизированного (а потому и подчас эгоистичного) католичества. Чаадаев страстно уверял читателя: «...у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество». «Оживление» веры в России приведет ее, в конце концов, к слиянию с остальными народами, к объединению различных христианских конфессий и установлению Вселенской Церкви, причем именно Россия должна сыграть в этом процессе главную роль.

Удивительный и парадоксальный факт: в России даже западники были чуть-чуть славянофилами. Чаадаев, пророчествовавший о грядущем величии отечества, западник Герцен, мечтавший о социализме, но своем, особенном, «русском крестьянском социализме», — все они признавали самобытность и особое место России во всемирной истории. «Что же, разве я предлагаю моей родине скудное будущее?» — запальчиво спрашивал Чаадаев. С ним можно согласиться — будущее великое. Но не слишком ли безоглядно приносил он в жертву этому будущему прошлое России, отрекаясь от ее истории? Именно с подобными возражениями обратились к Чаадаеву его оппоненты из «лагеря» славянофилов.

Критику, задевающую подчас национальное достоинство, католические симпатии «басманного философа» (так прозвали Чаадаева, жившего на Басманной улице в Москве), искусственное разделение и размежевание России и Европы в его письмах трудно принять и современному читателю. Тем не менее, независимо от оценки и отношения к чаадаевской философии истории, очевидно, что Чаадаев был одним из первых русских мыслителей, задумавшихся о месте России во всемирной истории, он как бы спровоцировал развитие русского самосознания. Бердяев позднее скажет, что «вся русская философия истории будет отвечать на вопросы, поставленные в философских письмах Чаадаева». При всей своей обличительности в отношении России и обращенности к Западу Чаадаев остался в истории русской мысли искренним патриотом, который с полным правом мог написать о себе: «Слава Богу, я всегда любил свое отечество в его интересах, а не в своих собственных».

Вопросы и задания

  • 1. Расскажите о жизни П. Я. Чаадаева. Что вы знаете о его дружбе с А. С. Пушкиным? Какие стихи Пушкин посвятил Чаадаеву?
  • 2. Как Чаадаев оценивал русскую историю? Почему Россия, по его мнению, «ничего не дала миру»?
  • 3. Очевидно, что немецкая культура не похожа на французскую, английская — на немецкую и т. д. Почему же все-таки можно, с точки зрения Чаадаева, говорить о единой европейской культуре? Как она сложилась?
  • 4. В чем причина того, что Россия не вошла в «европейскую семью народов», несмотря на несколько попыток это сделать?
  • 5. Что, по Чаадаеву, определяет развитие народов?
  • 6. Какое будущее Чаадаев рисует для своей страны?
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы