Русский религиозный ренессанс начала XX столетия

Я... ищу «смысла», но мне нужно не только понять «смысл», мне нужно и реализовать его в полноте жизни. Современный же мир ищет «благ» жизни, силы жизни, но не ищет «смысла».

Н. А. Бердяев

Россия первой половины XX в. дала человечеству много ярких философских имен: Н. А. Бердяев и Л. И. Шестов, В. В. Розанов и Д. С. Мережковский, С. Н. Булгаков и П. А. Флоренский, Г. П. Федотов и В. В. Зеньковский, Ф. А. Степун и Г. Г. Шпет. Список можно продолжить, но очевидно, что время, привычно называемое Серебряным веком русской культуры, для русской философии точнее было бы назвать золотым. Начало века в России было временем подъема духовной культуры, поисков новой философии, обостренных религиозных и мистических исканий. «Никогда еще русская культура не достигала такой утонченности, как в то время», — вспоминал позднее выдающийся русский мыслитель Н. А. Бердяев. Причем практически все философские искания начала века упирались в религиозную проблематику. Можно говорить о некотором совпадении культурного подъема начала века и периода религиозного прозрения части русской интеллигенции, поэтому то время часто называют русским религиозным ренессансом.

1901 год. Знаменитые Религиозно-философские собрания, инициаторами которых была чета Мережковских (Дмитрий Сергеевич Мережковский — известный писатель, поэт-символист, философ, и его жена, замечательная поэтесса Зинаида Николаевна Гиппиус), стали местом встречи светской интеллигенции и духовенства. Тема — роль христианства в обществе, задачи христианства, религия и культура, возможность дальнейшей эволюции христианства и т. п. По афористичному определению самого Мережковского, речь шла о «единстве двух бездн» — «бездны духа» и «бездны плоти». Причем подобный синтез подразумевался не только в рамках единичного, индивидуального человеческого бытия. Отталкиваясь от философии всеединства В. С. Соловьева, участники собраний предельно широко трактовали противопоставление духа и плоти. Дух — Церковь, плоть — общество; дух — культура, плоть — народ; дух — религия, плоть — земная жизнь; такие «пары» легко множить и дальше. В конечном счете активные участники собраний пытались осуществить модернизацию христианства, снять грань между «духом» и «плотью» в самых разных их проявлениях, включить религиозные идеи в реальную жизнь современного им общества, объединить религию и культуру. Недаром представители этого течения называли свое движение «новым религиозным сознанием».

Религиозно-философские собрания нащупали «слабое место» исторического христианства: его пренебрежение земной, плотской жизнью человека. Мережковский даже называл христианство «религией смерти» за проповедуемый тезис о необходимости умерщвления плоти. Получалось, что мир-космос, мир-общество, человек, сотворенный во плоти, со всей своей повседневной жизнью не входили в область церковного христианства; между духом и плотью образовывалась непреодолимая пропасть, мир воспринимался как безвозвратно падший, противостоящий духу. Мыслителей «нового религиозного сознания» это не устраивало: плоть так же священна, как и дух. Пути для «освящения плоти» предлагались самые различные, вплоть до введения нового церковного таинства первой брачной ночи. Разумеется, вскоре (в 1903 г.) собрания прекратились по настоянию церковной цензуры, для которой подобные идеи были абсолютно неприемлемы. Но мысль о необходимости «обновления» христианства обрела многих сторонников среди светской интеллигенции.

Именно с этих собраний и началось движение интеллигенции, которое позднее получило название русского религиозного ренессанса. Это движение затрагивало не только философов, но и художественную интеллигенцию, среди его активных деятелей были композиторы, поэты, писатели, художники, музыканты. В российских городах — Москве, Петербурге, Киеве, Ялте и др. — были созданы религиозно-философские общества (многие из них носили имя В. С. Соловьева). Издавались книги и журналы, устраивались публичные лекции и обсуждения, на которых происходили дискуссии по самым разным вопросам и проблемам — от оккультизма до поэзии, от древнегреческих мистерий до роли православия в общественной жизни.

Если на первом этапе развития движения «нового религиозного сознания» явным теоретическим лидером течения выступал Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865—1941), то затем одной из самых заметных фигур стал Николай Александрович Бердяев (1874—1948). Октябрьская революция 1917 г. и социальные потрясения, которые за ней последовали, изменили духовную атмосферу российского общества. Но, несмотря на то, что революция, гражданская война и установление тоталитарного коммунистического режима прервали свободное развитие философской мысли, она, разумеется, не погибла: ее воздействие на последующее развитие русской культуры было колоссально. Не исчерпано оно и до сего дня.

Традиции Серебряного века русской культуры, религиозной и идеалистической философии были продолжены, прежде всего, вне пределов СССР — русским зарубежьем. Исход из России огромного числа людей (по некоторым данным — от двух до трех миллионов) после Октябрьской революции стал уникальным явлением в европейской культурной истории. Оказавшись за рубежом, эмигранты по-прежнему считали себя людьми русской культуры. Первоначально их ассимиляции препятствовало твердое убеждение, что их отъезд — явление временное, что вскоре они смогут вернуться на родину. Отсюда стремление сохранить язык, обычаи, дать русское воспитание детям. Позднее, когда эти надежды стали угасать после очевидного поражения белого движения в 1922 г., эмиграцию поддерживало осознание своей особой задачи, особой духовной миссии — сохранить и развить русскую культуру, не дать прерваться традиции, сделать то, что не могло быть сделано в условиях тоталитарной советской России. Был создан особый мир русский эмиграции — Зарубежная Россия. Образовалось как бы два потока русской культуры: внутри страны и за ее пределами, причем с точки зрения вклада в философию, именно зарубежье оказалось более продуктивным.

Почти все оригинальные русские философы первой половины XX в. оказались заграницей: в советской России места свободному философствованию не было, любой отход от принятой интерпретации марксизма карался не только запретом на публикации и чтение лекций, но подчас и физическим уничтожением. Такое положение дел способствовало тому, что в эмиграции оказались мыслители, составившие славу отечественной философской традиции, в том числе и Бердяев. Масштаб той трагедии, которую пережила русская культура, ущерб, нанесенный ей, невозможно оценить, особенно если иметь в виду, что оставшиеся в стране были, по сути, обречены на молчание, — любые проявления разномыслия карались.

Русские мыслители на Западе были услышаны не сразу. Отечественная философия «больной совести» имела там не много поклонников. Из всей блестящей плеяды философов Зарубежной России лишь Бердяев уже при жизни приобрел мировую славу. Другой известный мыслитель, Лев Исаакович Шестов (1866—1938), который был не менее оригинальным и глубоким философом, чем Бердяев, хотя и не столь известным, писал в 1938 г.: «Бердяев является несомненно первым из русских мыслителей, умевших заставить себя слушать не только у себя на Родине, но и в Европе. Его сочинения переведены на многие языки и везде встречали к себе самое сочувственное, даже восторженное отношение. И Вл. Соловьев переведен на многие языки... но его гораздо меньше знают, чем Н. Бердяева... Можно сказать, что в лице Н. Бердяева русская философская мысль впервые предстала перед судом Европы... или, пожалуй, даже всего мира». Поэтому свой разговор о русском религиозном ренессансе мы и решили посвятить рассмотрению философии Бердяева.

Бердяев был представителем философии экзистенциализма, все произведения философа — его личный духовный опыт, переложенный на бумагу. Поэтому рассказать о его философских взглядах возможно, лишь учитывая биографическую канву его жизни.

От марксизма к идеализму

Бердяев родился в Киеве, в дворянской семье с долгими военными традициями. Родители мечтали увидеть и Николая в военном мундире. Он был зачислен в пажи с самого детства, затем учился в Киевском и Владимирском кадетских корпусах. Казарменная жизнь с жесткой дисциплиной была непростым испытанием для юноши, уже в 14-летнем возрасте читавшем книги Канта и Гегеля. Тем не менее, Бердяев провел в кадетском корпусе в общей сложности около шести лет, но в конце концов смог убедить родных, что военная стезя — не для него. В 1894 г. Бердяев поступил в Киевский университет имени св. Владимира, первоначально — на естественный факультет, а через год перевелся на юридический.

Именно тогда у молодого Бердяева появилось увлечение книгами Карла Маркса. Обращению к марксизму способствовало не покидавшее Бердяева чувство, что мир и общество основаны на зле и несправедливости. Через увлечение марксизмом прошли многие известные представители религиозной мысли того времени. Их остроумно окрестили «кающимися марксистами». К таким «кающимся марксистам» принадлежал и Бердяев. Преклонение перед Марксом-мыслителем, в гениальности которого он не усомнился и в конце своей жизни, привело к вполне практическим последствиям, — Бердяев стал марксистом не только в теории, но и на практике: он вступил в революционный студенческий кружок и Киевский Союз борьбы за освобождение рабочего класса. Это было своеобразным разрывом Бердяева с привычной окружающей средой, аристократическим окружением, проявлением его бунта против несвободы внешнего мира. Это событие своей жизни мыслитель оценил так: «...выход из мира аристократического в мир революционный — основной факт моей биографии, не только внешней, но и внутренней». Марксизм отчасти соответствовал нравственным исканиям молодого Бердяева. «Хлеб для меня — материальный вопрос, хлеб для другого — духовный вопрос», — известный бердяевский афоризм хорошо объясняет его увлечение революционными идеями. Он остро ощущал несправедливость и ложь истории.

В 1897 г. Бердяев был арестован за участие в демонстрации, через год — во второй раз, за «организацию беспорядков»; провел месяц в тюрьме, откуда его «выхлопотали» родственники. Разбирательство дела тянулось почти два года, а после суда Бердяев был сослан в Вологодскую губернию. Его университетское образование оборвалось навсегда: будущий профессор Московского университета, доктор теологии Honoris causa (почетный) Кембриджского университета, мыслитель с прижизненной мировой славой не имел... обычного университетского диплома.

В Вологодской губернии одновременно с Бердяевым отбывали ссылку известный теоретик марксизма А. Богданов, будущий советский Нарком просвещения и теоретик искусства А. Луначарский, писатель и известный эсер-террорист Б. Савинков, именно в ссылке решивший посвятить себя литературе А. Ремизов и другие. Жизнь в Вологде была полна столь характерных для России бесконечных интеллигентских споров, в том числе философских. Для Бердяева этот период стал, прежде всего, периодом философских исканий. Для его внутренней жизни было характерно усиление интереса к тем вопросам, которые не вмещались в марксизм, не входили в круг его проблем. Представители ссыльной «демократии» уже тогда «классифицировали» Бердяева как идеалиста, хотя окончательно с марксизмом он порвал позже. Сначала Бердяев предпринял попытку реформирования марксизма. Это была попытка соединения марксистской критики общества («негативной правды») с идеализмом в философии; не удовлетворившись противоречивыми результатами такой попытки, Бердяев вообще отошел от марксистского учения. Он критиковал марксизм в кантовском духе: добро, истина, красота не зависят ни от каких социальных условий, они внеклассо-вы, априорны, не определяются практикой, а являются достоянием человеческого сознания.

В последний ссыльный год на Бердяева оказало значительное влияние общение с Сергеем Николаевичем Булгаковым (1871 — 1944), другим выдающимся представителем русского религиозного ренессанса, тоже «кающимся марксистом». Путь Булгакова к марксизму был иным, чем у Бердяева: он родился в семье священника, окончил духовное училище, поступил в семинарию. Но через три года Булгаков резко поменял свою судьбу: увлекшись революционными идеями, оставил семинарию и поступил на юридический факультет Московского университета. Булгаков активно сотрудничал в марксистской печати, был лично знаком с Г. В. Плехановым, занимался политэкономией марксизма. Тем не менее, достаточно быстро он почувствовал слабости марксизма, познакомился с работами В. С. Соловьева. Сказалось и религиозное семейное воспитание: поиски истины у Булгакова все более и более смещались в сторону «христианского социализма», религиозного понимания общественной жизни, христианского миросозерцания. Уже тридцатилетним зрелым человеком Булгаков вернулся к христианству, стал выдающимся религиозным философом. Для Бердяева, в детстве и юности которого практически полностью отсутствовала православная религиозная среда, знакомство с Булгаковым послужило толчком, направившим его искания в определенном направлении.

Бердяев тоже отошел от марксизма и вступил на путь построения религиозной философии. Он сблизился с Мережковскими, начал активно участвовать в работе Религиозно-философских обществ — киевского, московского и петербургского. Своеобразным завершением поисков собственной философской позиции стал выход нескольких его книг, говоривших о появлении нового оригинального религиозного мыслителя в России.

Философия свободы

Одной из центральных категорий философии Бердяева стало понятие свободы. По его мнению, свобода — вечна, изначальна, она существовала вне Бога, Бог — лишь одна из сторон этой всеобъемлющей свободы. Так как свобода не создается Богом, то Бог-Творец не может отвечать за свободу, породившую зло. Религиозность Бердяева была трагичной, он чрезвычайно остро ощущал присутствие зла в мире. Отсюда — попытка понять причины допущения Богом зла в мир. Когда Бог всесилен и всеблаг, почему же в мире встречается зло? Если первый этап духовной эволюции мыслителя можно считать марксистским, второй — идеалистическим, то с постановки именно этой проблемы начинается третий, христианский период его духовного развития.

Первичным, ни из чего не выводимым началом философ объявлял свободу, которая является и свободой выбора между добром и злом. Свобода не может быть ограничена никаким чуждым ей бытием, в том числе и Божьим. Бог выражает лишь светлую сторону этой свободы, и созданный им мир тоже мог бы быть светел и добр. Но Бог не может принудить мир к добру, а свободный выбор человека не всегда в пользу добра (такова была интерпретация Бердяевым библейского мифа о грехопадении). Так возник падший, греховный мир вокруг нас, мир, в котором есть место злу. Человеку трудно понять, почему Бог не создал безгрешного мира, где нет места болезням, детским слезам, страданиям. Ответ прост: в таком мире не было бы свободы, которая лежит в основе мироздания и ограничить которую Бог не хочет (не может?). Мир должен пройти искушение свободой, чтобы его выбор в пользу добра был не внешним принуждением, но внутренним свободным выбором.

Построения Бердяева просты и красивы. Но остается ощущение, что проблема не так нравственно проста, как она излагается автором. Общие убедительные слова по поводу объяснения существования зла в мире произносились много веков (перед каждым верующим человеком встает проблема объяснения зла в мире), но все замечательно-логичные построения разбивались и разбиваются о реальную жизнь. Абсолютно гениально это почувствовал Достоевский (недаром он написал в своем дневнике, что его «всю жизнь Бог мучил»), вложив в уста Ивана Карамазова рассказ о реальных «фактиках» мучительства и истязания «невинных деток» и поставив вопрос о том, чем можно объяснить и оправдать «слезинку хотя бы одного замученного ребенка». Перед лицом детских мук вся диалектика свободы рассыпается. Это заметил еще Шестов, написав, что в бердяевской философии, «если мы хотим «оправдать Бога» — у нас есть один лишь выход: все свои умственные и нравственные силы сосредоточить на том, чтобы доказать невозможность вмешательства для Бога». Судя по дневниковым записям Бердяева, в конце жизни у него возникли такие мысли. В душе человека всегда происходит борьба между добром и злом, и нет никаких гарантий конечной победы светлого начала над темным. Миф о грехопадении говорит, по Бердяеву, о бессилии Бога предотвратить зло, исходящее из несотворенной им свободы.

Итак, мир вышел из свободы, он должен пройти «испытание свободой», и судьба мира в конечном счете совпадает с судьбой свободы в мире. Мир, в котором мы живем, падший именно потому, что в нем господствует не свобода, а необходимость. В окружающей нас реальности все закономерно, предсказуемо, несвободно. Мир противостоит свободному человеку, порабощает его. (В этом пункте особенно видна общность позиции Бердяева и западных экзистенциалистов, которые тоже писали о человеке, существующем в чуждом ему мире объектов, куда он «заброшен» не по своей воле.) Человек в своей самореализации должен вести непрекращающуюся борьбу с порабощающим его объективированным миром, подчиняющимся закону, «порядку». Личность всегда есть исключение из цепи закономерностей, и утверждает она себя избранием свободы, «переделкой» мира.

Философия творчества и эсхатология

Бердяевской картине мира было присуще противопоставление свободы, духа и несвободы, необходимости, материального «мира объектов». Для него это — два рода реальности, взаимодействующих друг с другом. Трагизм ситуации в том, что свободный человек попадает в мир, где властвует необходимость. Естественно, человек стремится вырваться из власти низшей реальности, где все закономерно и необходимо, но может сделать это лишь через творчество, которое всегда есть свободное выражение своего «я». В творческом акте человек вновь ощущает себя богоподобным существом, не связанным законами материального мира. Человек призван к творчеству, к продолжению миротворе-ния, — ведь мир принципиально не завершен.

Примат свободы над бытием определяет и смысл человеческой жизни: «цель человека не спасение, а творчество», «культ святости должен быть дополнен культом гениальности», «творчество обращено ни к старому, ни к новому, а к вечному», «творческий акт есть самоценность, не знающая над собой внешнего суда», — «чеканил» Бердяев афоризмы. Философия свободы и творчества Бердяева — философия удивительного возвышения человека, когда он становится нравственно однородным Богу существом: Бог и человек — Творцы, поэтому смысл человеческой жизни — в творчестве, творческом порыве к свободе.

В работах Бердяева зазвучала тема эсхатологии, «конца света». Смыслом творчества Бердяев объявил не накопление культурных ценностей, не развитие человечества, а приближение конца этого мира необходимости. Любое творчество — это выпадение из причинно-следственной цепочки, поэтому каждый творческий акт «расшатывает» устои мировой необходимости. Когда все станут творцами, этот мир исчезнет. Бердяев убеждал читателя, что гибель мира необходимости будет означать преображение мира, восхождение его на более высокую ступень, освобождение из плена, победу свободы.

Важной темой философии Бердяева стал вопрос о том, как соотносятся время и вечность. Дело в том, что, по Бердяеву, все мы живем не в каком-то одном времени, а по меньшей мере, в трех: раз человек является существом природным, социальным и духовным одновременно, то и времени для него существует тоже три — космическое, историческое и экзистенциальное. Бердяев даже нашел геометрический образ для описания каждого времени: круг, линия и точка. У космического времени — природная закономерная логика круговорота, оно оперирует не днями и годами, а эпохами, тысячелетиями. Историческое же время идет по прямой и оперирует меньшими временными категориями. Но наиболее значительные события совершаются во времени экзистенциальном, именно в нем происходят творческие акты, свободный выбор, формируется смысл существования. Для него относительна длительность события: иногда день для человека более долог, чем десятилетие, а иногда и год промелькнет незаметно.

Наше земное время само есть лишь этап, период внутри вечности, оно «зачинается» в вечности, укоренено в ней. Вечное воплощается во времени, вторгается в него, и история становится историей борьбы вечного с временным. Но силы не равны. Вечное, считал Бердяев, возьмет верх над всем тленным и скоротечным. Выйдя когда-то из вечности и осуществив какую-то задачу, история человечества закончится тогда, когда творчество станет уделом всех и восторжествует свобода. «Смысл истории — в ее конце». Этот известный афоризм Бердяева лучше всего иллюстрирует проблему соотношения временного и вечного в его философии истории. Для верующего человека несомненна мысль о грядущем царстве Божьем, когда земная, грешная история завершится. Не был исключением и Бердяев, хотя его эсхатология носила философский характер.

Начавшись, история человечества должна будет закончиться. В противном случае, при предположении «дурной бесконечности» мирового процесса, считал Бердяев, в истории не было бы разрешения, перехода в другое состояние, выхода из царства необходимости в царство свободы.

В связи с уверенностью в конечности земной истории, в том, что время, как отдельный этап вечности, закончится, находились и взгляды Бердяева на прогресс. Вопрос о том, существует ли прогресс в человеческой истории, насчитывает не один век дискуссий. Можно ли считать современное общество более передовым, чем, скажем, древнегреческое? В конечном счете ответ на этот вопрос зависит от того, какие критерии прогресса мы предложим. Если таким критерием сделать, например, среднюю продолжительность жизни, то очевидно, что наше общество выиграет спор. Если же в качестве критерия мы возьмем гармонию с природой, мораль или, например, развитие искусств, — ответ будет не столь очевиден и прост. Многие философы и историки, сторонники идеи о существовании прогресса в обществе, старались найти некий общезначимый критерий прогресса, благодаря которому можно было бы бесспорно показать поступательное развитие человечества. В качестве таких критериев французские просветители XVIII в. предлагали развитие человеческого разума, не поясняя, впрочем, как это развитие можно измерить и оценить, а также — какой разум имеется в виду: при сопоставлении разумных способностей Аристотеля, например, с умственным потенциалом современного «человека толпы» вряд ли выиграет последний. Марксисты за основу предлагали брать объективный момент — рост производительных сил, но и этот критерий не срабатывал: переход к новой общественно-экономической формации почти всегда сопровождался в истории частичным разрушением производительных сил. К примеру, при формировании средневекового уклада хозяйства новое общество долгое время отставало от античного по производительности труда, технике, но, согласно прогрессистской теории, средневековое общество было более передовым. Таким образом, марксистский подход не помогал решить задачу. Современные авторы часто пишут о степени свободы человека как критерии прогресса, но и здесь есть свои «подводные камни»: как быть с переходом от первобытного строя к рабству? Прогрессивен ли был такой переход или нет? Да и современное общество — освобождает оно человека или закрепощает по сравнению с прошлыми веками? Несмотря на сложность задачи, над ее решением продолжают размышлять и сегодня, потому что интуитивная уверенность в том, что прогресс существует, закладывается в человеческие головы как нечто само собой разумеющееся.

Бердяев же совсем иначе посмотрел на проблему прогресса. Прогресс? Это когда настоящее всегда приносят в жертву будущему и история пишется с точки зрения превосходства последующего поколения над предшествующим? Когда все страдания, лишения, усилия прошлых поколений рассматриваются как удобрение, как средство для достижения в будущем совершенного идеального состояния человечества? Такая позиция была морально недопустима для Бердяева. Будущее не должно пожирать настоящее и прошедшее, человек не может быть средством для своего потомка, нельзя соединить безграничный оптимизм в отношении будущего с бесконечным пессимизмом в отношении прошлого. Да и доказательств у теорий прогресса нет никаких, одни нерешенные (и неразрешимые?) вопросы. Значит, теория прогресса ложна и безнравственна, убеждал своих читателей Бердяев. «В истории нет прогресса счастья человеческого, — есть лишь трагическое, все большее и большее раскрытие внутренних начал бытия, раскрытие самых противоположных начал, как светлых, так и темных, как божественных, так и дьявольских, как начал добра, так и начал зла. В раскрытии этих противоречий и выявлении их и заключается величайший внутренний смысл исторической судьбы человечества», — таков был вывод из эсхатологических предчувствий философа.

Русская идея в творчестве Бердяева

Падение самодержавия в феврале 1917 г. Бердяев встретил восторженно, как шаг вперед по пути всемирного предназначения России. Но Октябрьскую революцию философ оценил уже иначе: для него большевистский переворот стал победой разрушительного начала в русской революции. Заключение же правительством В. И. Ленина Брестского мира, когда абсолютно небоеспособной уже и обескровленной Германии отошли земли, которые обессиленные германские войска иногда не могли даже занять, Бердяев воспринял как предательство национальных интересов и гибель России. В период 1917—1918 гг. им было написано более 40 статей. В ряде этих статей он предложил интересное толкование произошедшей революции через образы русской литературы.

Бердяева особенно интересовали те образы национальной жизни, которые были открыты Н. В. Гоголем, Ф. М. Достоевским и Л. Н. Толстым. И если к Достоевскому обращались многие из тех, кто пытался понять природу произошедшего в стране, то обращение к творчеству Гоголя для того, чтобы найти «разгадки тех бедствий и несчастий, которые революция принесла нашей родине», было предпринято лишь Бердяевым. Для него было важным, что гоголевские герои, привычно отождествляемые со старой Россией, на деле живы и после революции, потому что «в революции раскрылась все та же старая, вечно-гоголевская Россия, нечеловеческая, полузвериная Россия харь и морд». Революционная реальность показала, что все романтические надежды и мечты о том, что после падения самодержавия «личность человеческая поднимется во весь рост» и гоголевские уродливые «клочья людей» отойдут в прошлое, оказались иллюзией. «Для Хлестаковых и Чичиковых ныне еще больший простор, чем во времена самодержавия», — констатировал с горечью Бердяев.

Достоевского же Бердяев прямо называл «пророком русской революции». Он был абсолютно согласен с Достоевским, когда тот рассматривал русский социализм как явление, вытекающее из религиозного по существу вопроса — есть ли Бог или нет. Для русского человека вопрос об осуществимости социализма — не экономический и не политический, а религиозный вопрос, логическое следствие нигилизма и атеизма. Если Бога нет, то социализм мыслился как царство Божие на земле, как решение вопроса о судьбах человечества. Бердяеву была близка такая интерпретация русского социализма, она перекликалась с его анализом русского коммунизма как объекта веры в более поздней книге «Истоки и смысл русского коммунизма». Бердяева и Достоевского объединяло рассмотрение социализма как религии, противоположной христианству.

Оценки же Толстого не были близки Бердяеву. Более того, он считал, что Толстой не мог предвидеть революционного пожара, он не был пророком. Бердяев называл его певцом кристаллизованного прошлого. Тем не менее, Бердяев был уверен, что в русской революции нашлось место если не для художественных прозрений Толстого, то для его моральных оценок. Более того, он считал, что в разразившейся катастрофе реально воплотились многие черты философии Толстого. Бердяев не был поклонником толстовства. Он писал про учение Толстого: «Жизнь личности не представляется ему истинной, божественной жизнью, это — ложная жизнь этого мира... Только полное уничтожение всякого личного и разнокачественного бытия в безликой и беска-чественной всеобщности представляется Толстому выполнением закона Хозяина жизни... Толстой был максималистом... Это толстовский максимализм осуществляется в русской революции — она движется истребляющей моралью максимализма». Разумеется, Бердяев понимал, что Толстой, сторонник непротивления злу силою, вряд ли бы одобрил происходящее в революционной России. Но толстовство выразило типические черты морали значительной части революционной интеллигенции (и отчасти сформировало эту мораль): презрение к культуре, вера в безличные силы, творящие историю («роевая жизнь»), отрицание роли личности, анархизм, идеализация простого народа и т. п. Бердяев сравнивал влияние Толстого на русскую революцию с влиянием Руссо на революцию французскую: Руссо тоже вряд ли бы одобрил жестокости Робеспьера, но, тем не менее, идеологически он был одним из тех, кто сделал эти жестокости возможными.

Бердяев проследил, как в творчестве трех гениальных российских писателей нашли своеобразное отражение те разрушительные революционные процессы, которые, казалось, трудно было предвидеть заранее. Тем не менее, философ был уверен, что в революции проявились типичные черты национального характера, которые и были замечены русской литературой. Несмотря на западное происхождение марксизма, несмотря на катастрофические для страны последствия происшедшего, в революции отразились глубины русского духа: «Русская революция антинациональна по своему характеру, она превратила Россию в бездыханный труп. Но и в этом антинациональном ее характере отразились национальные особенности русского народа и стиль нашей несчастливой и губительной революции — русский стиль. Наши старые национальные грехи и болезни привели к революции и определили ее характер».

Вывод Бердяева был достаточно важен, поскольку именно тогда среди многих публицистов, не принявших перемен, начало зарождаться существовавшее долгие годы мнение, что Октябрьская революция — случайность, что она не была связана с прошлым развитием России, что в ней проявились чуждые русскому народу черты, что она не укоренена в национальном характере и истории. Подобного мнения придерживались, например, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, считавшие, что любая успешная внешняя интервенция не оставит даже воспоминания о произошедших после революции переменах. Бердяев же был убежден, что существует внутренняя неизбежность для России пройти через опыт большевизма.

Бердяев попытался наметить пути, по которым, как он считал, пойдет в будущем развитие человечества. Эти пути он связывал с состоянием «нового средневековья». Оценивая прошлое, Бердяев писал, что Средние века дисциплинировали человека, формировали у него ориентацию на духовную жизнь. Образы Средневековья — это образы монаха и рыцаря как двух разновидностей личности, сконцентрированной на своем внутреннем мире. Вместе с тем, Средневековье сковывало свободу творчества, поэтому на смену ему пришел Ренессанс. Но, освободив индивида, Возрождение породило и самонадеянность человека и человечества. В конце концов это привело к иссяканию творческих сил, не служащих более высшей, религиозной цели. Вслед за Ренессансом установилась нехристианская по своей сути эра Новой истории. А Новое время породило современный мир — с его насилием, мировыми войнами, кризисом культуры. Поэтому Бердяев был уверен, что, несмотря на многие негативные моменты, средневековое общество имело огромное преимущество перед современным: благодаря христианству, оно было идеологически единым, устремленным не к материальному, а к духовному.

В грядущем «новом средневековье» человек «вновь должен подчинить себя высшему, чтобы окончательно не погубить себя».

Бердяев был уверен, что современное ему общество переживает состояние, схожее с падением Римской империи, когда именно христианство духовно спасло мир от окончательного нравственного разложения. Его призыв к «новому средневековью», по существу, был призывом к новому христианскому сознанию, к религиозной революции духа. Концепция «нового средневековья» стала своеобразной вариацией на темы русского религиозного ренессанса начала века. Переход к «новому средневековью» Бердяев связывал с Россией, оно рисовалось Бердяеву как начало новой религиозной эпохи, когда все стороны жизни общества будут подчинены духовной цели, причем он считал, что современная ему Россия уже шагнула в «новое средневековье». Каким образом?

Бердяев, конечно, понимал, что советское общество в каком-то смысле можно считать духовным, недаром он марксизм рассматривал как религию, а не как философскую теорию. Идея царства Божия, к которому всегда был устремлен русский народ, трансформировалась в революции в идею социализма как последнего «устроения» человечества на этой земле. Поэтому социализм носил в революционной России не политический только, а религиозный характер. Отсюда — его борьба с церковью, традиционными религиями. Социализм сам стал религией, поэтому он не мог терпеть рядом с собой никаких других религиозных верований: «Коммунизм, не как социальная система, а как религия, фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству, он претендует ответить на религиозные запросы человеческой души, дать смысл жизни. Коммунизм целостен, он охватывает всю жизнь, он не относится к какой-либо социальной области. Поэтому его столкновение с другими религиозными верованиями неизбежно...». Сочинения Маркса и Ленина, постоянно цитировавшиеся в советских статьях и книгах, Бердяев сравнивал со священным писанием коммунизма, которое содержит ответы на все возможные вопросы, пролетариат — с мессией (спасителем), который освободит все человечество, коммунистическую партию — с церковной организацией, Чека — с инквизицией и т. п. Марксизм выступал в его работах как эрзац религии. Утверждение Бердяева, что атеистический марксизм, — это религия (вернее, псевдорелигия), звучало шокирующе, вызывало споры. Для Бердяева же признание марксизма религиозным движением имело принципиальное значение, так как в этом случае становилось очевидным, что противостоять ему лишь в политике или экономике невозможно, гораздо важнее — духовное противостояние. «Я согласился бы принять коммунизм социально, как экономическую и политическую организацию, — писал в конце жизни Бердяев, — но не согласился его принять духовно». Бердяев не раз повторял мысль о том, что главная ложь коммунизма — ложь духовная, а не социальная.

Так или иначе, получалось, что Россия уже в «новом средневековье», потому что советское общество объединено не экономическими связями, а «духовными». Конечно, Бердяев не был согласен с коммунизмом, но считал, что при изменении господствующей идеологии русское общество сможет стать «пионером» в построении духовного общества, показать дорогу всему человечеству. В этом и будет состоять реализация «русской идеи».

Бердяев был чрезвычайно активен в первые послереволюционные годы. В начале 1918 г. у него на квартире возникла Вольная Академия духовной культуры (ВАДК). Академия просуществовала вплоть до высылки Бердяева. В рамках деятельности Академии устраивались публичные лекции, чтение и обсуждение докладов, проводились семинары. ВАДК стала немарксистским духовным центром, она продолжала традиции Серебряного века русской культуры. А в 1920 г. Бердяев стал профессором Московского университета, где читал курсы лекций о миросозерцании Ф. Достоевского, и о философии истории на историко-филологическом факультете. Достаточно часто Бердяев читал и публичные лекции перед самыми разными аудиториями — от собраний в Клубе анархистов до лекций в Политехническом музее.

Такая активность немарксистского по своим взглядам мыслителя в годы большевистской диктатуры кажется удивительной и парадоксальной. Объяснение здесь возможно лишь одно: советская власть сталкивалась в те годы с другими — и гораздо более серьезными — проблемами: экономическими, политическими, военными, благодаря чему вопросы идеологии на некоторое время отошли на второй план. Сыграла свою роль и дореволюционная традиция напряженной духовной жизни в относительно свободном обществе, где присутствовал обмен идеями, диалог различных точек зрения, плюрализм мнений. По инерции такое положение дел существовало несколько лет после революции: в Петербурге и Москве функционировали десятки небольших издательств, даже начинающие авторы с легкостью могли издать книгу за свой счет, минуя не только государственную цензуру, но и редакторскую. Но постепенно ситуация менялась: государство стало осуществлять чрезвычайно жесткий контроль за печатной продукцией, частные издательства были ликвидированы, для опубликования любой работы требовалось одобрение цензурного комитета. Параллельно этому шел и процесс контроля за высшими учебными заведениями, хотя здесь остатки былой свободы сохранялись дольше. В силу вековой российской традиции университеты всегда были центрами оппозиционного свободомыслия, и хотя после революции «политическая грамотность» требовалась от каждого студента и преподавателя, здесь чаще, чем где-либо, встречались оригинально мыслящие профессора и свободно думающие студенты.

Разумеется, Бердяев был далек от реальной политической борьбы. Вспоминая пять лет, проведенных им в советской России, он писал: «С коммунизмом я вел не политическую, а духовную борьбу, борьбу против его духа, против его вражды к духу. Я менее всего был реставратором (старых порядков. — Авт.). Я был совершенно убежден, что старый мир кончился и что никакой возврат к нему невозможен и нежелателен... Я относился очень враждебно ко всякой интервенции извне, к вмешательству иностранцев в русскую судьбу. Я был убежден, что вина и ответственность за ужасы революции лежат прежде всего на людях старого режима и что не им быть судьями в этих ужасах». Очевидно, что с такими взглядами Бердяев не мог участвовать в заговорах, подпольной деятельности и подготовке военного переворота. Косвенным доказательством его невиновности в юридическом смысле этого слова служила и чрезвычайная занятость делами преподавательскими, организационными. Тем не менее, он дважды был арестован. В 1920 г. его арест был связан с раскрытием деятельности подпольного Тактического центра. Несколько дней философ провел во внутренней тюрьме ЧК и был допрошен лично Дзержинским. Бердяев вспоминал: «Мой допрос носил торжественный характер, приехал Каменев присутствовать на допросе, был и заместитель председателя Чека Менжинский, которого я знал немного в прошлом; я встречал его в Петербурге, он был тогда писателем, неудавшимся романистом... Я решил на допросе не столько защищаться, сколько нападать, переведя весь разговор в идеологическую область... Я говорил минут сорок пять, прочел целую лекцию... Я старался объяснить, по каким религиозным, философским, моральным основаниям я являюсь противником коммунизма. Вместе с тем, я настаивал, что я человек не политический». После длинной бердяевской речи и нескольких вопросов, заданных Дзержинским, Бердяева освободили, взяв с него обещание о невыезде из Москвы. Видимо, «лекция» Бердяева произвела на Дзержинского впечатление: по его распоряжению Бердяева не просто отпустили, а отвезли домой на мотоциклетке. К обширному процессу по делу Тактического центра он привлечен не был.

Но летом 1922 г. последовали обыск и второй арест. В этот раз он был приглашен к обычному следователю, так как речь шла о выполнении простых формальностей по решенному уже делу. Бердяев был обвинен в антисоветской деятельности и просидел в тюрьме около недели. В конце этого срока ему было объявлено, что по решению Политбюро ЦК РКП(б) и Президиума ВЦП К он высылается за пределы России. Ему (так же, как и другим высылаемым интеллектуалам) было представлено два документа: анкета, в которой на вопрос о наилучшей форме государственного устройства Бердяев ответил: «аристократическая республика», и приговор, где содержалось предупреждение о расстреле в случае попытки самовольного возвращения в Россию. Бердяев, отрицательно относившийся к эмиграции, решение о высылке воспринял как большое личное несчастье: «Когда мне сказали, что меня высылают, у меня сделалась тоска. Я не хотел эмигрировать, у меня было отталкивание от эмиграции». В сентябре 1922 г. Бердяев и его жена отплыли на пароходе из Петрограда в Германию вместе с другими «инакомыслящими» профессорами, журналистами, писателями. Так началась эмигрантская биография философа.

«Философский пароход»

Высылка в августе 1922 г. по решению ОГПУ группы интеллигентов (около 160 человек) явилась характерной иллюстрацией процессов, происходивших в стране. В эту группу входили: философы Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, Ф. А. Степун, С. Н. Булгаков, И. И. Лапшин, И. А. Ильин, Л. П. Карсавин, Б. П. Вышеславцев, Г. В. Флоровский, Н. О. Лосский; ректор МГУ, зоолог М. М. Новиков, группа математиков во главе с деканом физико-математического факультета МГУ астрофизиком В. В. Стратоновым, историки А. А. Кизеветтер, В. А. Мякотин, А. А. Боголепов и другие, столь же далекие от политики и реального сопротивления режиму люди, единственным «грехом» которых было умение мыслить. Многие из них не хотели уезжать (Бердяев, например, даже написал Ленину письмо с просьбой разрешить ему не покидать родину, которое осталось без ответа), хотя, возможно, им все же повезло, — они выжили, смогли работать, получили признание. Известный историк русского зарубежья М. Раев не без иронии писал по этому поводу: «Благодаря Ленину, Зарубежная Россия получила когорту блестящих ученых и интеллектуалов...». Тех же, кто остался, ждала гораздо более горькая участь. Достаточно вспомнить о судьбе отца Павла Флоренского — богослова, философа, математика, ученого с мировым именем, который погиб в лагере из-за своих религиозных убеждений.

Практически все оригинальное философское творчество переместилось заграницу, прежде всего, потому, что внутри страны философия была приравнена к классовой идеологии, — любая немарксистская философская концепция в условиях диктатуры пролетариата (или, вернее, партии большевиков) рассматривалась как идеологическая диверсия и ересь. В своей программной статье «О значении воинствующего материализма» Ленин отмечал, что обязанность каждого коммуниста вести систематическую, наступательную борьбу «с буржуазной идеологией, с философской реакцией, со всеми видами идеализма и мистики». А в одном из писем к Дзержинскому Ленин прямо назвал профессоров и писателей «явными контрреволюционерами... шпионами и растлителями учащейся молодежи». Замечательный писатель К. И. Чуковский в своем дневнике с горечью писал: «Прежней культурной среды уже нет — она погибла, и нужно столетие, чтобы создать ее». Показательные процессы, суды, ссылки, расстрелы... Даже М. Горький, сотрудничавший с новой властью и ставший признанным «классиком пролетарской литературы», назвал происходящее «истреблением интеллигенции в нашей безграмотной стране». И был прав... После 1922 г. нельзя было даже отмолчаться. По сути, интеллигенции не просто навязывалась несвобода, от нее требовалось активное участие в этой несвободе: было мало молчать о том, о чем думаешь, надо было убедительно говорить то, чего не думаешь. К этому времени удивительно подходит афоризм А. Камю: «Свободен лишь тот, кто может не лгать».

Разумеется, было бы необъективно рисовать прошлое лишь черными красками: новая власть, действительно, буквально выкорчевала огромный пласт культуры, но при этой же власти побеждена неграмотность, подготовлены тысячи специалистов «из народа» — то есть культура стала развиваться экстенсивно, «вширь», что тоже имело немалое значение. Впрочем, многие авторы считают, что происходило распространение псевдокультуры, и такое мнение имеет под собой основания: классовый критерий смещал акценты в оценке культурных достижений прошлого и настоящего, приводил к утилитарному подходу к образованию и культуре, породил изоляцию от культурных процессов в других странах; но, тем не менее, имевшие место процессы демократизации культуры нельзя оценивать лишь негативно. Думается, речь надо вести о смене типов культурного развития: на смену интенсивному развитию пришло развитие экстенсивное, из-за чего многие высоты были утеряны, но определенный минимум знаний люди могли получить даже в захолустье. В целом же, нельзя отрицать, что в течение нескольких десятилетий именно Зарубежная Россия была носительницей традиций отечественной культуры и философии. Поэтому, почувствовав в своей высылке «что-то важное и значительное», Бердяев был, видимо, прав. Ему предстоял еще долгий и интересный творческий путь на Западе — сначала в Германии, затем во Франции.

Бердяев постепенно стал заметной фигурой в западноевропейских философских кругах. Он лично познакомился с известными европейскими философами, но главное — он писал. Книги принесли ему европейскую известность, религиозный экзистенциализм Бердяева получил отклик в среде западноевропейских мыслителей. Известность Бердяева была столь велика, что даже спасла его во время оккупации Парижа фашистами, хотя он и не скрывал своих симпатий движению Сопротивления и Красной Армии, — поклонники его философии были даже среди высшего немецкого командования. С начала вступления в войну СССР Бердяев занял «просоветскую» позицию, вызвав критику со стороны эмигрантской прессы. Он стал членом «Союза патриотов», считая, что нападение Гитлера на Россию надо расценивать как общее национальное несчастье, а не возможность свержения большевизма. Символично, что умер Бердяев за письменным столом (он работал над книгой «Царство Духа и царство Кесаря»), не договорив всего, что хотел сказать своим читателям.

Философия Бердяева интересна не только как обращение к прошлому, не только с точки зрения возрождения прерванной на несколько десятилетий традиции отечественной мысли, — она удивительно созвучна современному читателю. У идей Бердяева оказалась долгая жизнь, они стали неотъемлемой частью российской культуры.

Вопросы и задания

  • 1. Что принято называть «русским религиозным ренессансом»? Когда возникло это течение, что для него было характерно?
  • 2. Какова была цель Религиозно-философских собраний? Какая идея на них обсуждалась?
  • 3. Почему представители русского религиозного ренессанса называли свое движение «новым религиозным сознанием»?
  • 4. Отчего некоторых представителей русского религиозного ренессанса называли «кающимися марксистами»?
  • 5. Философию Н. А. Бердяева часто называют философией свободы или философией творчества. Почему? Как соотносятся свобода и творчество в его концепции?
  • 6. Что такое эсхатология? Был ли присущ эсхатологизм воззрениям Бердяева?
  • 7. Что такое «новое средневековье» в концепции Бердяева?
  • 8. Как Бердяев понимал «русскую идею»?
  • 9. Философию Бердяева считают вариантом религиозного экзистенциализма. Обоснуйте эту точку зрения.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >