ГНОСЕОЛОГИЯ КАК ОБЩАЯ ТЕОРИЯ ПОЗНАВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Ошибка становится ошибкой, когда рождается истина.

Станислав Ежи Лец

Познавательная деятельность — одна из основных форм взаимодействия человека с миром. К познанию проявляют интерес психология, физиология высшей нервной деятельности, логика, педагогика, социология и другие дисциплины. Специфика подхода гносеологии к познавательному процессу заключается в выделении двух его сторон — субъекта познания и объекта познания и в изучении взаимодействия между ними. Самым желанным результатом этого взаимодействия является истина, то есть соответствие чувств, понятий, суждений, теорий и т. п. объективному положению дел, или, иными словами, соответствие знания вещам.

Однако даже простое перечисление познавательных способностей и вполне законное требование к знаниям соответствовать действительности (принцип корреспонденции) отверзает бездну. Эта бездна вопросов, сомнений, несбывшихся надежд и новых попыток найти истину и есть зона ответственности гносеологии. Рассуждая о понятии реальности, мы обнаружили, что совершенно понятное слово стало неуловимым, постоянно меняя свои обличья. С познанием и истиной эта ситуация может повториться. Поэтому сразу предупреждаем, что рецепта наиболее эффективного метода познания нет. Наша задача — приблизительно определить специфику, возможности и границы тех познавательных средств и возможностей, которыми располагает человечество на сегодняшний день. Но даже это первое приближение дает возможность в будущем критически относиться к своему знанию и осознанно применять современные методы познания, делать разумный выбор между агностицизмом, скептицизмом или гносеологическим оптимизмом.

Спросим еще раз вслед за Кантом: «Что я могу знать?» и постараемся развернуть проблемную ситуацию в серию взаимосвязанных вопросов:

  • 1. «Что я могу знать?», то есть что такое объект познания, каков его онтологический статус, может ли познание «добраться» до бытия? Что мы можем познать, а чего не можем принципиально, где проходят границы познаваемого?
  • 2. Кто скрывается за местоимением «я» в кантовском вопросе, или — кто является субъектом познания?
  • 3. «Что я могу знать!» что есть истина, достижима ли она, и каким образом можно отличить ее от заблуждения? Какие основные средства, формы, приемы познания имеются в распоряжении человека?

Поиски ответов начнем со второго вопроса.

Субъект познавательной деятельности

Субъект познания — это человек. Ответ правильный, но нуждается в «небольших» уточнениях. А разве животные и растения исключены из процесса познания? Разве не знают они лучше человека, когда пойдет дождь или откуда грозит опасность? Разве не знает собака, в каком настроении пришел хозяин, а ведь это явно не врожденная информация? Все зависит от того, как понимать знание.

Если считать знанием (вместе с авторами философского словаря) «адекватное отражение действительности в сознании человека в виде представлений, понятий, суждений и теорий», если относить к нему только такие результаты процесса познания, которые «проверены общественно-исторической практикой и удостоверены логикой», то познание и его плоды доступны только человеку. Но если рассматривать познавательные процессы в рамках более широкого кибернетического подхода как передачу и использование информации, тогда ест жизнь можно представить как процесс познания.

По мнению биологов, любая живая система, от одноклеточных амеб до высших млекопитающих, должна активно поддерживать равновесие с окружающей средой и устойчивость внутренних характеристик, а среда постоянно изменяется. Значит, живая клетка или организм, активно реагируя на эти изменения, осуществляют так называемую обратную связь. Если живой организм не погиб, если он существует, значит, он успешно строит обратную связь с окружающим миром. Тогда факт существования организма доказывает наличие познания в широком (кибернетическом) понимании. Более того, познание в некотором смысле должно предшествовать существованию: мы имеем в виду врожденные реакции и генетически заданные возможности аппарата отражения.

Такая точка зрения была заявлена и получила серьезное обоснование в трудах лауреата Нобелевской премии Конрада Лоренца (1903—1989) — австрийского биолога и философа, основателя современной этологии. С 1940 г. он начал исследовать «врожденные формы опыта». История эволюции — это история совершенствования врожденного аппарата отражения действительности, главную роль здесь играет появление и усложнение нервной системы. Человеческое сознание — качественно новый этап на этом пути; использование второй сигнальной системы (речи) открывает небывалые возможности познания. Но и до появления сознания живые существа обладали большим набором априорных (доопытных) форм взаимодействия с действительностью. Лоренц рассматривал их как неоспоримое свидетельство согласования познания и реальности: «Между формами мышления и созерцания и между формами самой реальности существует точно такое же отношение, какое имеет место между органом и внешним миром, между глазом и солнцем, между копытом и степной почвой, между плавниками и водой... отношение более или менее широкой аналогии».

Мы охотно согласимся с тем, что копыто лошади приспособлено к степной почве, но можно ли сказать, что это есть результат познания? И что является органом познания, уж не копыто ли? И кто осуществлял этот познавательный процесс: лошадь? популяция лошадей? семейство непарнокопытных лошадиных? эволюция? жизнь? природа в целом? Слишком широкий и неопределенный ответ, скорее всего, говорит о том, что сам вопрос сформулирован слишком широко. Возможно, это произошло потому, что у Лоренца гносеология превратилась в биологическую науку. Собственно человеческое познание он слишком тесно связал с предшествующими этапами развития свойства отражения в живой природе. Расширительная трактовка познания заставляет нас забыть о субъекте, который наделен сознанием, и о его индивидуальных знаниях. Вернемся в ту точку, где субъектом познания был назван человек, способный сознательно и целенаправленно получать информацию об окружающей среде и собственном внутреннем мире. Любой человек, его ощущения, восприятия и представления на уровне чувственности и его понятия, суждения и умозаключения на уровне мышления могут послужить моделью познавательной деятельности.

Эта модель «человека вообще», или «гносеологического Робинзона», широко использовалась в классической философии Нового времени. Но тогда же стали выявляться ее принципиальные недостатки и границы, и все последующее развитие философской мысли уточняло, развивало и открывало новые пласты в поначалу такой, казалось бы, простой модели.

Итак, человек. Если мы имеем в виду человека в точном смысле слова, а не Маугли, выращенного в звериной стае, мы заведомо соглашаемся на наличие у него сознания, понятийного мышления, на причастность к каким-то социальным, культурным, историческим традициям. Значит, наш абстрактный познающий субъект всегда несет на себе печать своего общества, своей исторической эпохи. Как заметил поэт, «время — кожа, а не платье» (А. Кушнер).

Это можно назвать предрассудками, но без отрицательного оттенка: деятельности индивидуального рассудка всегда предшествуют определенные мыслительные установки, принятые в данную эпоху. Точно так же любой человек воплощает определенные исторические традиции, он использует предшествующее знание, доверяя авторитету тех, кто встал на путь познания раньше него и достиг хороших результатов. Даже то, что классическая философия называла чистым рациональным мышлением, не зависимым от социально-исторических обстоятельств, есть продукт воспитания ума, «обтесывания» его по правилам логики, математики, научной строгости и проверяемости.

Далее, сам язык, его структура и его словарный запас заранее определяют возможности наших высказываний о мире. Каждое слово — это такой «глаз», который видит только то, что этим словом обозначено. Если нет соответствующего «глаза», мы не увидим вещи или свойства. Можно придумать новый термин или выражение, то есть создать еще один «глаз», но нельзя придумать живой язык в целом, для этого надо повторить всю историю народа. Таким образом, если наш условный познающий субъект умеет говорить, он уже несет в себе историю и особенности своей национальной культуры «в снятом виде», как любил повторять Гегель. Незаметно для нас «я» познающего субъекта дополнилось «мы» и даже «они».

Итак, мышление, даже если оно потенциально не ограничено по содержанию, всегда имеет определенные культур но-исторические ограничения по структуре и способу своей организации, без этого его просто нет. Не случайно Кант выделил 12 априорных категорий рассудка, вне и без которых невозможно мышление. О числе категорий можно спорить, хотя это не было произволом Канта: он четко соотносил их с типами суждений, которые есть в естественном языке. Но нельзя спорить о том, предопределяет ли язык возможности нашего познания. Это очевидный факт. Так же очевидно, что, с другой стороны, эти ограничения одновременно есть и возможности, предоставленные нам языком, временем, историей, культурной традицией.

Но может быть, наша чувственность не имеет таких культурно-исторических ограничений? У всех людей во все времена глаз видит световые волны в диапазоне от 760 до 380 нм, мы все слышим звук и видим движение как непрерывное, если в секунду подается более 16 сигналов. (А вот пчелам нужно предъявлять более 200 изображений в секунду, чтобы у них «не рябило в глазах», они не видят красного цвета, зато воспринимают ультрафиолетовое излучение.)

Эти примеры ничего не говорят о культурно-исторических ограничениях, но фиксируют генетически заданные границы восприятия внешнего мира, которых мы не ощущаем, потому что они естественны и всеобщи. Задолго до этих исследований, не входя в физиологические детали зрения или слуха, Кант предположил, что сами пространство и время есть человеческие способы получения и организации всякого возможного опыта (см. раздел 3.4.4). Мы активно, хотя и неосознанно, используем эти формы упорядочения опыта, без них процесс познания просто невозможен. Так что познает, конечно, конкретный человек, познает «здесь и сейчас», но формы познания даже на уровне чувственности предзаданы нам, в нашем «я» проступают «они» — наши генетические предки, особенности человеческой физиологии, априорные формы человеческой познавательной активности.

Далее. Брошенный взгляд, движение руки, которая ощупывает предмет, — все это вопросы, которые мы задаем миру. Каков вопрос — таков ответ. Мы не заметим второстепенного и выделим главное в зависимости от своих целей и задач. Художник или ковродел видит десятки оттенков одного цвета, автомобилисту же достаточно не путать красный и зеленый. Ищем участок для дачи — обратим внимание на красивый вид и удобную дорогу, ищем защиту от дождя — заметим не красоты природы, а сарай или навес. Эти примеры свидетельствуют о том, что человек даже на уровне ощущений, восприятий и представлений активно моделирует картину мира в соответствии не только со своими генетическими возможностями, но и со своими целями, практическими задачами, прошлым опытом и иными личностными и социальными особенностями. Напрашивается вывод: процесс познания осуществляет человек, но его познавательные способности зависят не только и не столько от него самого, сколько от его родовых характеристик, культурно-исторических возможностей мышления, практических целей и задач. Человек познает мир как представитель определенной исторической эпохи, научной школы, профессионального сообщества и т. д. Это значит, что субъектом познания может выступать и отдельный индивид, и социальная группа, и человечество в целом.

Объект познания

Субъект познания при ближайшем рассмотрении оказался каким-то неопределенным, несущим в себе априорные предпосылки и социально-исторические ограничения. Другое дело — объект. Он есть, он не зависит от субъекта, он обладает определенными свойствами, а наша задача — исследовать его со всех сторон и сообщить результат. Объектом познания могут быть природа, общество и сам человек (в последнем случае мы имеем дело с самопознанием).

И все-таки без подвоха не обошлось. Абсолютно объективный объект, никак не связанный с субъектом, никак не проявившийся в опыте, не отраженный в теориях — это пустое, абстрактное понятие, не более. Это то, что Кант называл «вещью в себе». Единственное основание, которое оправдывает это понятие, — возможность обозначить глубину и направление познавательного усилия: так заведомо недостижимая линия горизонта задает глубину картины. Уже в главе «Основные проблемы философии бытия» было отмечено, что полностью объективный мир нам и не дан, и не нужен. Любая модель мира предполагает явную или неявную связь с человеком, как ее творцом. Таким образом, мир в качестве объекта познания также имеет исторический характер, зависит от уровня развития общественной практики и науки, от творческих способностей и целей человека. Яблоки падали на землю с незапамятных времен, но только Ньютон увидел в этом проявление закона тяготения.

Конечно, закон природы нельзя придумать, его можно только открыть, это правда. Но вот вопрос: существует ли для нас неоткрытый закон природы, и если он существует, то откуда мы об этом знаем, когда мы с ним не знакомы? Закон — это преграда, надо на нее наткнуться, чтобы понять, что она есть. Кстати, до Ньютона падение тел на землю замечательно объясняла физика Аристотеля, в которой предполагалось, что у всех предметов есть свои естественные места, поэтому все тяжелое падает вниз, а легкий пух и тем более, легчайший эфир стремятся вверх, к границе подлунного мира.

Спасти внешний мир в качестве относительно независимого объекта познания и не скатиться на позицию солипсизма поможет следующее рассуждение:

  • • конечно, наше познание ограничено строением органов чувств, понятийной структурой мышления и спецификой логического вывода;
  • • конечно, помимо этого возможны еще и ошибки восприятия, галлюцинации, бред и безумие;
  • • конечно, первичные данные опыта фиксируются в языке и напрямую зависят от его гибкости и совершенства;
  • • конечно, исследовать те или иные свойства мира нас побуждает конкретный, ограниченный, практический, реже — эстетический интерес;
  • • конечно, без субъекта нет объекта, как без вопроса нет ответа, а вопрос всегда задает исторически и культурно обусловленный субъект познания.

И все же: «существование внешнего мира является гипотезой, которая имеет выдающееся подтверждение (курсив наш. — Лет.)».

Закавыченное выражение принадлежит современному немецкому исследователю Герхарду Фоллмеру (род. 1943). Он перечисляет предположения, характерные для гипотетического реализма, то есть убеждения в существовании объективного реального мира после всех сомнений, разочарований, солипсистских и скептицистских искушений, подчеркивая и познавательную, и онтологическую значимость такой позиции.

Наивный реализм (эта позиция свойственна обыденному сознанию) считает, что имеется реальный мир, и он именно таков, каким мы его представляем.

Критический реализм считает, что мир, как объект познания, реально существует, но он не во всех чертах таков или даже совсем не таков, как мы себе представляем.

Гипотетический реализм, предполагая реальный мир, считает его независимым от сознания, взаимосвязанным, структурированным и частично познаваемым. Но каждая гипотеза постоянно нуждается в перепроверке, а мы должны быть готовы к ее опровержению. Достаточно вспомнить миф Платона о пещере и запертых в ней узниках, которые принимают тени на стенах пещеры за реальные вещи. Гипотетический реализм оставляет субъекта в пещере (или в ограниченном туннеле реальности), но допускает возможность совершенствования познания и наличие в нем объективного содержания. Если бы познание не давало нам никаких знаний о мире, то человек как биологический вид давно бы погиб. Факт нашего с вами существования служит доказательством частичного соответствия познания и действительности. Но именно частичного, поскольку сущность и явление — не тождественны и процесс познания бесконечен, а человеку свойственно ошибаться.

Если вы согласны с Кантом в том, что между сущностью и явлением пролегает непереходимая качественная граница, вы займете позицию осторожного агностицизма и не будете претендовать на то, что вы познаете вещи сами по себе, то есть объективный мир. Если вы полагаете, что различия эти количественные и исторически преходящие, что прогресс науки позволяет изучать сущностные свойства объектов,— считайте себя гносеологическим оптимистом. Если вы воздерживаетесь от суждений относительно свойств объектов познания — вы хитрый скептик, который предоставляет возможность формулировать догматические утверждения, а потом в них разочаровываться другим, более наивным и пылким людям.

Проблема истины в современной гносеологии

Если удается показать, что есть соответствие, пусть неполное, между знаниями и объективной реальностью — это значит, что истина, пусть не абсолютная, существует. Истина и есть тот «мост», та связь, которая соединяет «берега» субъекта и объекта познания. Отметим, что все предыдущие рассуждения о субъекте и объекте познания не могли обойтись без предположения, что такая связь должна или может быть. Мы избегали слова «истина», но втайне надеялись, что она есть. Строится эта связь

несколькими различными способами, у каждого есть свои преимущества и недостатки. Из всего, что было сказано выше, вытекает, что до сего времени не удалось построить абсолютно надежного «моста», который бы не «сносило» половодьем сомнений и критики.

Первый тип связи возникает в результате интуиции — чувственной, рациональной или иррациональной (мистической). Интуиция определяется как интеллектуальное или чувственное непосредственное усмотрение сущности. Мистическая интуиция претендует на прямое проникновение в глубины бессознательного или священного, то есть в такие области, вход в которые связан с особыми трудностями и ограничениями. Интуиция непосредственна, самоочевидна, она не требует громоздких выводов и долгих рассуждений. Это мост, который возникает мгновенно, как в сказке. Правда, более детальное знакомство с темой показывает, что интуитивному озарению обычно предшествует банальный жизненный опыт, накопление информации и попытки логически решить проблему. Не случайно говорят о профессиональной интуиции опытного врача или водителя со стажем; а вот маленькие дети лишены интуиции, так как еще мало пожили на свете.

Но, так или иначе, интуиция дает безусловное ощущение встречи с истиной. Однако это ощущение есть достояние только одного человека, проверить его или передать другому невозможно, пока озарение не переведено в форму строгих выкладок и доказательств, пока оно не выражено в словах, разумных поступках или результатах творчества, то есть пока оно не объективировано. Иными словами, по этому мосту может пройти только один человек. К тому же часто оказывается, что это переживание не только нельзя выразить во внешних формах и передать другим, но что интуитивное предвидение обмануло. А если все можно облечь в слова и передать другим, то почти наверняка имело место свернутое, но вполне логичное рассуждение. Говорят, Д. И. Менделееву его Периодическая система приснилась во сне. Это классический пример научной интуиции. Но не секрет, что до этого он долго бился над установлением периодического закона наяву. Поэтому теперь тот же путь без всякой интуиции повторяют миллионы учащихся во всем мире, разбирая опытные примеры и теоретические аргументы. А все, что опирается на опыт или связано с доказательствами, также имеет свои границы, хотя и несколько иного рода.

Связь между субъектом и объектом, которая вырастает из опыта, — это своеобразный познавательный «долгострой». Представьте картину: часть свай забита в грунт, а часть валяется в беспорядке, полотно моста зияет провалами, на подъезде к стройке лежат груды песка и строительного мусора. Но если мост, как техническое сооружение, когда-нибудь да достроят, то опытное познание никогда не может завершиться абсолютным и несомненным результатом. Причин для этого несколько.

Первая причина — ограниченные возможности наших чувств плюс неизбежные ошибки восприятия. Это означает, что чувственность, как источник первичной информации о мире, ненадежна, что влечет ненадежность выводов и рассуждений, в которых использована эта информация.

Вторая причина — это бесконечность мира, по крайней мере, его неисчерпаемость. Даже если принять модель ограниченной Вселенной, остается внутренняя глубина и бесконечная сложность физических, химических, биологических, социальных, знаковых и иных систем, познать которые пытаются люди. Значит, для познания бесконечных объектов нужен бесконечный опыт и бесконечное время, то есть достижение истины откладывается на неопределенный срок. В этой ситуации можно говорить лишь об относительной истине или о фрагментах, «зернах» истины.

Третья причина — практический характер жизни и познания. Опыт — «это основанное на практике чувственно-эмпирическое познание действительности», а практика всегда имеет конкретный, исторический характер. Если деятельность успешна, мы уверены: это потому, что мы правильно оцениваем ситуацию, что мы имеем верные знания. По прошествии времени часто выясняется, что мы заблуждались, но дело уже сделано. Не одно столетие мореплаватели руководствовались соображением, что Земля — плоская, их практика подтверждала эту гипотезу, но спустя некоторое время человечество отказалось от такого представления.

Четвертая причина: есть опыт, отлитый, как в бронзе, в логически строгих формулировках законов, опыт, ставший всеобщим достоянием. А есть опыт человеческих поступков, событий, переживаний. Он имеет огромную ценность, но его почти невозможно передать другим — не потому, что он мистический и в словах не выражается, а потому, что он имеет экзистенциальную природу, это то, что надо прожить. Родители могут постоянно твердить вам: «Не повторяй наших ошибок, учись на нашем опыте!». Ошибки все равно будут сделаны, потому что воспользоваться чужим жизненным опытом — значит отказаться от своего собственного, значит не прожить свою собственную жизнь. Только, делая собственные ошибки, постарайтесь, чтобы они не были трагическими и непоправимыми, не сокращали жизнь вам и вашим близким.

Пятая причина связана с особенностями логического вывода. Логика не ищет и не открывает истину. Логика транслирует, передает свойство быть истинным от более общего высказывания к менее общему (частному). Опыт фиксирует частные случаи, поэтому на его основе нельзя сделать корректное утверждение о чем бы то ни было с вероятностью, равной 100 %, если опытный ряд не завершен. Например, можно осмотреть всех лебедей в пруду зоопарка и сказать, что «все лебеди в этом пруду белые», и это будет истинным утверждением. Но если вы не осмотрели всех лебедей на планете Земля, суждение «все лебеди белые» будет опровергнуто, потому что в Австралии водятся черные лебеди. Получается, что с помощью опыта и правил индуктивного вывода можно безошибочно опровергать, но нельзя безошибочно утверждать.

Эти пять причин не исчерпывают всех претензий к опытному пути познания истины, но делают понятным «гносеологический долгострой» на мосту эмпирического познания. Можно даже объяснить, почему вполне крепкие секции вдруг начинают разбирать, а потом монтировать заново. Даже простое созерцание мира требует не только работы зрения, слуха и других органов чувств, но и определенного объяснения услышанного и увиденного. Мы всегда воспринимаем мир в рамках определенных ожиданий, предположений и гипотез. Поэтому наблюдение за падающим телом или движением Солнца включает в себя, помимо работы глаза, соотнесение увиденного с общей картиной мира, научными, обыденными, мифологическими или религиозными представлениями. А они сильно меняются с течением времени: Аристотель уступает место Ньютону, а Птолемей — Копернику.

Вывод: перебраться на тот берег с помощью опыта вряд ли когда-нибудь удастся, поскольку река незаметно превратилась в океан, а строительные технологии далеки от совершенства. Остается строить мосты до ближайших островов и довольствоваться относительными истинами.

В ответ на это утверждение можно возразить: есть безусловные, абсолютные истины. Сумма углов треугольника — всегда 180 градусов, а от перемены мест слагаемых результат не меняется. Это так. Образно говоря, мы оказались на прекрасной многоуровневой эстакаде, которая идет вдоль берега реки или океана.

Эта «эстакада» называется аналитическим знанием. Оно не зависит напрямую от опыта и является разверткой следствий и выводов из абсолютно ясных и самоочевидных исходных принципов и аксиом. Если не нарушаются правила логики, то из истинных посылок всегда будут следовать истинные заключения. В этой ситуации есть только две проблемы: откуда известно, что принятые аксиомы истинны, и где взять столько истинных аксиом, чтобы с их помощью объяснить всё знание?

На первый вопрос будем отвечать в несколько этапов. Во-первых, можно назвать некоторое количество утверждений столь ясных и несомненных, что все с ними согласятся. Но мы помним, что эта несомненность и ясность имеют исторический характер, что в ней скрыто присутствуют познавательные усилия многих прошлых поколений. Поэтому правильнее будет говорить о взаимной согласованности (когерентности) данного высказывания или вывода с тем, что уже принято за истину, что связано с ней процедурой логической или математической дедукции. То есть аксиома не может быть абсолютно беспредпосылочной, случайной и автономной в культурном смысле, хотя с точки зрения формальной логики она, действительно, независима.

Второе соображение: мы можем отвечать только за то, что сделали сами. Если мы сами сконструировали математический или социальный объект с заданными свойствами, из этого могут следовать неочевидные выводы, но все они предопределены принятыми исходными параметрами. Например, суждение «все аспиранты имеют законченное высшее образование» будет аналитическим и истинным, потому что мы сами приняли решение допускать до вступительных экзаменов в аспирантуру только тех, кто закончил вуз. Аналогично, как бы сложны ни были математические модели, они связаны с начальными допущениями конечным числом шагов аналитического вывода. Его безошибочность может быть проконтролирована экспертами из данного научного сообщества. Объективный внешний мир целиком сконструировать нельзя, поэтому опытные знания о нем не носят столь же обязательного характера.

Тем не менее, на путь рационального конструирования своих объектов становятся все новые и новые науки. С действительностью эти конструкты соотносятся не точно, а с некоторым приближением, впрочем, вполне достаточным для решения поставленных задач. Это правильно, потому что иначе никогда не было бы доказано ни одной теоремы. Нарисуйте без циркуля на листе круг, посмотрите, что у вас получилось, и подумайте, относительно какого круга — идеального или вашего — строятся доказательства. Но вот что удивительно: очень сложные абстрактные математические модели неожиданно получают хорошие физические, экономические или социальные интерпретации. Это свидетельствует о том, что аналитическая «эстакада» все-таки становится настоящим мостом и связывает берега человеческого знания и объективной реальности. Можно предположить: связь с объективной реальностью становится возможной потому, что аналитическое знание в процессе своей интерпретации, «развертки» незаметно становится синтетическим, описывающим опыт.

И все же в момент принятия аксиома не может ориентироваться на опыт. Она считается истинной, если не противоречит знанию, считающемуся истинным, т. е. когерентна этому знанию. Ее введение должно способствовать получению новых нетривиальных результатов, она должна быть красивой, соответствовать интеллектуальной интуиции и критериям рациональности, принятым в данную эпоху. Ясно, что этим требованиям не соответствует очень большое количество знаний, другими словами, аксиомы не покрывают большую часть эмпирического опыта. Поэтому ответ на вопрос, где взять столько истинных аксиом, чтобы аналитически вывести из них все имеющееся знание, один — нигде.

Вообще, в своей практической деятельности люди зачастую ориентируются не на строгость и доказательность, а на успех и простоту при достижении цели. Несколько утрируя ситуацию, скажем: большинство считает истинным то, что успешно. Это тоже относится к числу так называемых «относительных истин». Они имеют ограниченный и исторически преходящий характер. Практика выступает критерием истины, она помогает найти оптимальное в данной ситуации решение, но она никогда не может сказать, что эта истина останется на века. Ведь сама практика постоянно меняется.

Подводя итог, можно сказать, что точные науки ориентируются на аналитико-дедуктивные методы и когерентную кон цеп-цию истины. Опытное, экспериментальное естествознание ориентируется на синтетические и индуктивные методы и предпочитает корреспондентную теорию истины, то есть считает истиной соответствие показаний органов чувств и высказываний реальности. Технические науки и огромный пласт практической социальной деятельности склонны принимать за истинное то, что «хорошо работает», «приводит к успеху», «позволяет достичь поставленных целей».

Таким образом, ясно, что познавательных стратегий как минимум три, но ни одна из них не решает всех проблем. Нужно их умело комбинировать. Критериев истины тоже много, но они также не абсолютны, а если абсолютны, то нам не доступны. Иисус, конечно, мог ответить на вопрос Пилата «Что есть истина?» словами «Аз есмь» («Я есть»). Однако нам отождествить свою экзистенцию с истиной не дано.

На нашу долю остается несовершенный и незавершенный опыт, практический успех, который может опираться на ложные допущения, интуитивная ясность, которая может обмануть или остаться непонятной для других, логичное и непротиворечивое рассуждение относительно того, чего нет в природе. Но раз мы живы, все не так уж плохо, какая-то часть истины нам явно доступна, а дорогу осилит идущий.

Вопросы и задания

  • 1. Какие способности использует человек на чувственном и на рациональном уровнях познания? В чем заключается специфика каждого из этих уровней?
  • 2. Кто или что может быть субъектом познания?
  • 3. Что можно отнести к априорным предпосылкам познания? Обладает ли человек врожденными знаниями, идеями, теориями?
  • 4. Какой образ, на ваш взгляд, лучше передает суть процесса познания: зеркало, стоящее в удивительном саду, конструктор за чертежами нового механизма или душа, вспоминающая свое пребывание в мире бессмертных идей?
  • 5. Доступно ли людям истинное знание, или их удел — мнения? Постарайтесь найти убедительные аргументы в пользу своей точки зрения.
  • 6. Как связаны истина и сущность?
  • 7. Что может служить критерием истины?
  • 8. Согласны ли вы с точкой зрения Гегеля, что истина — это процесс?
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >