ФИЛОСОФИЯ НАУКИ

Другие науки, сколько бы они ни пытались рассуждать, не обращаясь к философии, они без нее не могут обладать ни жизнью, ни духом, ни истиной.

Гегель

Начиная с Нового времени наука стала постоянным объектом изучения философии. Постепенно сформировалась целая философская дисциплина — философия науки. Предметом этой области философии является структура и закономерности развития науки как познавательной деятельности, системы научного знания и социального института. То есть наука имеет несколько «ипостасей»: во-первых, это творческая деятельность по получению нового знания, целью которой является достижение истины (хотя бы относительной); во-вторых, это результат такой деятельности — совокупность полученных знаний, приведенных в систему на основе определенных принципов; в-третьих, наука имеет социальную, общественную природу: она живет и функционирует в определенном обществе, где имеются связи между научными организациями, учеными, в науке вырабатываются нормы и ценности, которые распространяются среди людей этого общества. А в современном обществе наука стала и областью профессиональной деятельности огромного количества людей (в конце XX в. численность ученых в мире превысила 5 млн человек!)

Как отделить науку от не-науки?

Становление философии науки как особой области философии связано с позитивизмом. Свое название это течение берет из работ французского мыслителя Огюста Конта (1798—1857), который считал, что человечество и каждый человек в своем развитии проходят три стадии: религиозную, когда непонятные явления объясняются ссылками на сверхъестественные силы, богов, демонов и т. п.; метафизическую, когда для объяснения миропорядка строятся умозрительные метафизические системы; позитивную, или научную, когда мир объясняют на основе теоретического осмысления фактов. Конт был уверен, что в XIX столетии начался переход к позитивной стадии развития человечества, и на этой стадии наука будет определять все стороны жизни общества. Отсюда и название течения — позитивизм, поскольку оно утверждало примат науки над всеми остальными областями жизни.

Любопытно, что под наукой позитивисты (которых было много — течение стало модным и распространилось во многих странах), понимали прежде всего естественные науки, как строгие и основанные на опыте. Они предлагали и гуманитарное знание «переделать» по образу и подобию естественного, надеясь, что в этом случае гуманитарные науки станут столь же точны и применимы в практике. Недаром Конт стал основателем социологии — науки, где предметом является общество (вполне гуманитарная «заявка»), а методы заимствованы из естествознания — статистика, социологический эксперимент и т. п. То есть позитивизм проповедовал своеобразную экспансию естественнонаучных методов на несвойственные им области исследования.

История у позитивистской традиции оказалась очень длинной, — она и сейчас не закончена, хотя современные философы науки уже давно отказались от наивной уверенности Конта в том, что естествознание сможет разрешить все проблемы, стоящие перед человечеством и сделать его счастливее. Тем не менее, уже в XX в. в Европе, а затем и в Америке появляется новое направление — неопозитивизм, или логический позитивизм, без которого трудно себе представить современную философию науки. Сложился логический позитивизм первоначально в Вене: Мориц Шлик (1882—1936), Рудольф Карнап (1891 — 1970), Отто Нейрат (1892—1945) и другие создали при университете так называемый «Венский кружок». Постепенно они нашли единомышленников в Берлине, Варшаве, Лондоне, стали издавать собственный журнал «Erkenntnis» («Познание»), а когда многие из них эмигрировали в военные годы в Англию и США, их взгляды распространились и в Новом свете.

Неопозитивисты скептически относились к традиционным проблемам философии. Рассуждения о смысле жизни, первичности или вторичности материи, познаваемости мира они считали бессмысленными, ненаучными попытками решения «псевдопроблем». Поэтому они начали рассматривать философию как логическую деятельность в рамках науки (нетрудно догадаться, что большинство из них были логиками). Тогда перед ними встала важная и до сих пор привлекающая к себе внимание исследователей проблема: а как отделить науку от не-науки, исключить «псевдопроблемы» из поля зрения ученых? «Венский кружок» предложил для отделения научного знания от ненаучного использовать принцип верификации (от англ, verify — проверять/' научное предложение имеет смысл только тогда, когда оно верифицируемо, то есть его можно проверить на опыте. В противном случае позволительно говорить и писать все, что угодно, — это не будет наукой, потому что ни подтвердить, ни опровергнуть этих утверждений будет нельзя. Например, если сказать, что Бог чихнул, высказывание будет носить ненаучный характер, даже если оно будет истинным, — ведь проверить-то его нельзя.

Казалось бы, подход логических позитивистов был очень правильным: научное положение должно быть проверяемым опытным путем, кто с этим будет спорить? Факты — упрямая вещь! Но споры все-таки возникли.

Во-первых, когда критерий верификации попытались применить строго и последовательно, от науки мало что осталось. Огромное количество научных теорий не проверяется экспериментально. Конечно, логические позитивисты не были столь наивны, чтобы считать, что научную теорию можно сразу проверить фактами: из научной теории делаются выводы, из этих выводов — свои выводы и так далее, а уж в результате такого сведения {редукции) научных теорий к элементарным предложениям можно ставить вопрос об экспериментальной (то есть эмпирической) проверке. Но все равно очень большая часть теорий, признанных научными и плодотворными самими учеными, даже после такой многоступенчатой редукции не проверяется опытным путем. Научные термины и предложения, относящиеся к идеализированным или просто к чувственно невоспринимаемым объектам, с точки зрения критерия верификации оказывались бессмысленными. Оставшаяся часть лишалась своих законов — ведь большинство научных законов имеет форму общих предложений, например: «Все тела при нагревании расширяются». Для верификации подобных предложений требуется проверка бесконечного ряда частных предложений вида: «Тело а при нагревании расширяется», «Тело Ь при нагревании расширяется» и т. д. Получалось, что многие законы науки неверифицируемы, значит, они должны быть объявлены бессмысленными.

Да и сама верификация должна быть бесконечной). Представьте, что надо проверить (верифицировать) элементарное положение: «Если нагреть воду до 100 градусов Цельсия, она закипает и превращается в пар». Включим электрический чайник, опустим в воду градусник: при 100 градусах вода закипит и начнется парообразование. Но где гарантия, что у нас нет жара, а увиденное не является результатом нашего горячечного бреда? Значит, нужен врач, который верифицирует наше нормальное состояние — подтвердит, что мы в трезвом уме и твердой памяти. Но ведь и врач может страдать галлюцинациями, — значит, должен быть другой врач, и так далее, до бесконечности... Верификация бесконечна не только в случае общих предложений (а таковых большинство в научных выводах), но даже в таких простых случаях, как кипение воды в конкретном чайнике.

Дальше еще интереснее. Оказывается, что и факты не так уж упрямы, — невозможен «чистый» эмпиризм. Каждое отдельное предложение (которое мы попытаемся проверить) не имеет смысла само по себе, оно имеет смысл лишь в контексте. В опыте проверяются не отдельные предложения, а система взаимосвязанных утверждений (научная теория). Одни и те же факты могут интерпретироваться (истолковываться) различным образом, в зависимости от того, из какой научной теории исходить. Один и тот же факт — ежевечерний закат солнца — истолковывался по-разному в различных учениях: житель древнего Милета Анаксимен объяснял заход солнца тем, что оно прячется за горами, окружающими Грецию, александрийский астроном Птолемей был уверен, что Солнце вращается вокруг Земли, поэтому его не видно, когда оно освещает другую половину планеты, а польский ученый Николай Коперник объяснял этот факт, напротив, вращением Земли вокруг Солнца... В головах ученых, ставящих тот или другой эксперимент, уже есть определенная теория, которую они этим экспериментом и подтверждают (или опровергают), то есть они мыслят в уже заданной «системе координат», исходя из теорий интерпретируют факты, а вовсе не наоборот.

В результате всех этих трудностей принцип верификации был подвергнут обоснованной критике, а со временем в философии науки его сменил постпозитивизм. Основателем этого направления стал Карл Раймунд Поппер (1902—1994), который в одной из своих работ даже заявил, что «похоронил» логический позитивизм. Наверное, он был прав, потому что после его работ к позиции «Венского кружка» стали относиться как к устаревшей.

Прежде всего, Карл Поппер выступил против индукции, — понятно, что Венский кружок, настаивая на опытном подтверждении теорий, конечно же, опирался на индукцию. Поппер рассуждал так: существует два основных вида индукции. Индукция перечисления (когда мы рассматриваем одного лебедя за другим и решаем вопрос об их цвете), и индукция исключения (когда мы формулируем все возможные варианты решения проблемы и начинаем один за другим отбрасывать неверный, пока в конце концов не останемся с единственно правильным, — так часто доказывают геометрические теоремы в школе). Поппер показал, что:

  • индукция перечисления всегда неполна, поэтому, опираясь на нее, ничего нельзя обосновать (даже если мы переберем всех белых лебедей в европейских озерах, нет никакой гарантии, что потом, где-нибудь в Австралии, мы не обнаружим черных или синих);
  • индукция исключения (когда одну за другой отбрасывают ложные теории, тем самым «повышая» истинность оставшейся), тоже не работает, так как число оцениваемых теорий бесконечно (даже если мы не подозреваем об этом), и для каждой проблемы существует бесконечное множество логически возможных решений. Поэтому наука и напоминает азартную игру, — всегда возможен совершенно нестандартный и неожиданный подход к решению проблемы, о котором раньше и не подозревали.

Следующий шаг Поппера тоже был направлен против принципа верификации: он заявил, что разум не бесстрастен: наблюдение всегда направляется теоретическими ожиданиями, «чистого», объективного наблюдения не существует. Поэтому критерий верификации не работает: легко получить подтверждения теории, если мы их ищем. Великий физик XX столетия Нильс Бор так сказал однажды своим ученикам: «Дайте мне теорию, а уж факты, ее подтверждающие, я всегда найду!». Вспомните, например, эволюционное учение Жан-Батиста Ламарка (1744—1829), который считал, что животные организмы меняются в результате «упражнения» органов: предок жирафа так старался дотянуться до верхних веточек деревьев, вытягивал свою шею, упражнял ее, что в конце концов появился жираф с длинной шеей. У жирафа действительно длинная шея? Факт. Можно этот факт (и многие десятки других) использовать для подтверждения теории Ламарка? Конечно. Но теория от этого не станет более истинной, ведь существует множество фактов, противоречащих ей, а удивительную шею жирафа можно объяснить и другим способом (с позиций эволюционной теории Дарвина, например). Если есть теория, мы иногда бессознательно «подгоняем» под нее известные факты, а противоречащих ей можем не знать или не замечать.

В результате, Поппер выдвинул другой критерий отделения науки от не-науки — критерий фальсификации (от англ, falsify — фальсифицировать, опровергнуть): теория должна формулироваться таким образом, чтобы существовала возможность фальсификации ее следствий со стороны фактов. Может быть, теория просуществует сотни лет, прежде чем ее опровергнут и создадут другую, а может быть — уже через несколько месяцев фальсифицирующий факт будет найден учеными. Но в любом случае научные теории должны быть сформулированы таким образом, чтобы их можно было в принципе опровергнуть. Поэтому наш пример с «Богом, который чихнул», не тянет на научное предположение, — не существует процедуры его фальсифицирования, опровержения. Зато если удастся обнаружить хоть один прямоугольный треугольник, где сумма квадратов катетов не будет равна квадрату гипотенузы, — теорема Пифагора будет опровергнута, потому что она сформулирована научным образом, для нее существует процедура опровержения. Неопровержимые теории (примером таких теорий Поппер считал марксизм, фрейдизм, астрологию и др.) ненаучны.

Разница между верификацией и фальсификацией довольно значительна: сотни подтверждений не дают возможности судить об истинности теории, но даже один негативный факт ее опровергает. Например, полностью подтвердить (верифицировать) положение «Все тела расширяются при нагревании» невозможно, — жизни не хватит, чтобы все тела нагреть и измерить, а вот для фальсификации этого положения вполне достаточно и одного случая, одного предмета, который при нагревании не расширяется.

И еще одно следствие для философии науки вытекало из принципа фальсификации: получалось, что главной задачей ученого является опровержение, фальсификация теорий. Ведь чем раньше найдется ошибка, — тем быстрее можно перейти к еле-дующей теории. Получается, что безошибочных теорий вообще нет?! Конечно, нет. Каждая теория обязательно содержит в себе ошибку, и ученые должны ее обнаружить, если не хотят топтаться на месте.

Заодно Поппер защитил и философию от обвинений неопозитивистов в том, что она занимается «псевдопроблемами» и только мешает науке. Он показал, что философские, метафизические вопросы просто невозможно исключить из науки (о чем мечтали логические позитивисты). Многие понятия самой науки имеют метафизический характер: например, что такое необходимость? закон? причина? Без этих понятий немыслима наука, но понятия-то метафизические, родом из философии. Более того, история науки показывает, как метафизические идеи получали позднее научное подтверждение (так случилось с учением атомизма, теорией корпускулярной природы света, теорией эволюции и др.) и служили причиной научного прогресса. Поэтому сфера истинного знания не совпадает со сферой опытного и научного знания.

Особенности научного познания

Действительно, кроме научного встречаются и другие виды знания — обыденное, художественное, философское, религиозное и т. д. Причем оно тоже может быть истинным! Истинность не является эксклюзивным правом только науки, более того, и ошибки в ней встречаются не реже, чем в других видах знания. Что же характерно для научного знания, каковы его признаки? Об одном — соответствии принципу фальсификации — мы уже говорили. Но есть и другие.

Во-первых, научное знание существует в понятийной форме, системно, основывается на некоторых принципах. Хаос противоречивых объяснений не назовешь научной теорией, теория всегда носит целостный, логический характер.

Во-вторых, на основе научного знания осуществляется предвидение будущего, любая научная теория обладает предсказательной функцией. Скажем, зная закон всемирного тяготения, можно предположить, что тела поведут себя определенным образом.

В-третьих, научное знание стремится к объективности, независимости от ненаучных факторов. Правда, полностью этого достигнуть никогда не удается, на развитие науки влияет общество, интересы отдельных социальных групп, даже интересы отдельных ученых, но установка на беспристрастность, нейтральность науки всегда присутствует как идеал, к которому любое научное сообщество стремится.

В-четвертых, научному знанию присуща строгая доказательность (опять-таки не всегда так получается, но как идеал это требование присутствует в научной деятельности). На научном симпозиуме или конференции нельзя встать и сказать: «Мне так кажется» и никак не объяснить, почему кажется именно так. Научные результаты обосновываются таким образом, чтобы их могли проверить другие ученые.

Можно назвать и другие признаки научного знания — такие, как внутренняя непротиворечивость, открытость для критики, воспроизводимость и др. Каждый из этих признаков не определяет всю специфику научного знания, но в своей совокупности они действительно показывают, чем наука отличается от всех иных видов знания. Важнейшими видами научного знания являются: теории, дисциплины, области исследования.

Как развивается наука?

Итак, Поппер заставил философов науки задуматься о том, что любая теория будет рано или поздно опровергнута и отброшена, заменена другой. Поэтому сегодня большинство исследователей понимают прогресс научного знания как смену одной ошибочной теории другой, тоже содержащей ошибки, но ближе стоящей к истине. Как же происходит переход от одной теории к другой, в какой форме осуществляется развитие науки? На этот вопрос существует несколько вариантов ответов, которые подчас дополняют друг друга.

Так, американский историк физики Томас Кун (1922—1996) описывал развитие науки как смену различных периодов — революционных и относительно спокойных. Спокойные периоды он называл «нормальной наукой». Какая же наука, по его мнению, «нормальна»? Та, в которой существуют признанные большинством научного сообщества теории, принципы, приемы исследования; научное знание развивается «под сенью» этих теорий, принципов и методов, доказываются теоремы в рамках уже существующих концепций, делаются новые выводы из них, уточняются отдельные аспекты признанных теорий и т. д., то есть наука развивается линейно, без неожиданностей. Но уже в рамках нормальной науки ученые сталкиваются с неожиданными фактами, которым трудно найти объяснение с помощью существующих теорий. Такие необъяснимые факты накапливаются, их становится все больше и в конце концов происходит скачок в развитии науки — научная революция. В результате такой научной революции сообщество ученых выбирает новую теорию, меняются методы исследования и доказательства, объяснение мира поднимается на качественно другой уровень. Процесс этот, как правило, бывает очень болезненным и непростым, но в результате новая теория воцаряется в умах, и вновь наступает период «нормальной науки». Таким образом, развитие науки — не плавный рост, а периодическая коренная трансформация, ломка сложившихся взглядов.

Несколько иной подход предложил ученик Поппера, венгерский исследователь Имре Лакатос (1922—1974). Он назвал свою концепцию «утонченным фальсификационизмом», то есть он шел вслед за Поппером, но несколько видоизменил и уточнил его концепцию развития науки. Он обратил внимание на то, что очень часто ученые не спешат отказываться от той или другой научной теории, даже когда встречаются с противоречащими ей фактами. Как правило, при встрече с аномальным фактом исследователи вместо того, чтобы фальсифицировать теорию и отказаться от нее, строят различные предположения, которые позволили бы «поместить» контр-пример в существующую концепцию.

Так было, например, когда астрономы, опираясь на теорию гравитации и динамику Ньютона, попытались рассчитать орбиты планет. Лакатос в своей книге писал об этом так: «Некий физик до-эйнштейновской эпохи, пользуясь ньютоновской механикой и законом всемирного тяготения (./V) при некоторых данных условиях (/), вычисляет траекторию только что открытой малой планеты Р. Но планета не желает двигаться по вычисленному пути, ее траектория отклоняется. Что делает наш физик? Может быть, он заключает, что, поскольку такое отклонение не предусмотрено теорией Ньютона, а с упрямым фактом ничего поделать нельзя, то, стало быть, теория N опровергнута? Ничуть не бывало. Вместо этого наш физик выдвигает предположение, что должна существовать пока еще неизвестная планета Р', тяготение которой возмущает траекторию Р. Он садится за расчеты, вычисляет массу, орбиту и прочие характеристики гипотетической планеты, а затем просит астронома-наблюдателя проверить его гипотезу. Но планета Р' слишком мала, ее не удается разглядеть даже в самые мощные из существующих телескопов. Тогда астроном-наблюдатель требует построить более мощный телескоп, без которого успешное наблюдение невозможно. Через три года новый телескоп готов. Если бы ранее не известная планета Р' была бы открыта, ученые на весь мир раструбили бы о новом триумфе ньютонианской теории. Но ничего подобного не произошло.

Что же наш физик? Отверг ли он ньютоновскую теорию вместе со своей гипотезой о причине отклонения планеты от вычисленной траектории? Отнюдь! Вместо этого он уверяет, что планета Р' скрыта от нас облаком космической пыли. Он вычисляет координаты и параметры этого облака и просит денег на постройку искусственного спутника Земли, наблюдениями с которого можно было бы проверить его вычисления. Предположим, что установленные на спутнике приборы (возможно, самые новейшие, основанные на еще мало проверенной теории) зарегистрировали бы существование гипотетического облака. Разумеется, это было бы величайшим достижением ньютоновской науки. Но облако не найдено.

Отбросил ли теперь наш ученый теорию Ньютона вместе со своими гипотезами о планете-возмутительнице и облаке, превращающем ее в планету-невидимку? Ничего подобного. Теперь он уверяет, что существует некое магнитное поле в этом районе вселенной, из-за которого приборы спутника не могут обнаружить пылевое облако. И вот построен новый спутник с другими приборами. Если бы теперь магнитное поле было обнаружено, нью-тонианцы праздновали бы головокружительную победу. И снова — увы! Может быть, теперь уже можно считать ньютоновскую теорию опровергнутой? Как бы не так. Тотчас выдвигается новая, еще более остроумная гипотеза, объясняющая очередную неудачу, либо... Либо вся эта история погребается в пыльных томах периодики и уже больше никем не вспоминается».

Почему же ученые так упорно держались за теорию Ньютона, несмотря на фальсифицирующие ее факты? Для объяснения этого Лакатос ввел понятие «научно-исследовательской программы» (НИП) ученые всегда имеют дело не с отдельной теорией, а с «семейством» взаимосвязанных теорий, которые объединены общими методологическими принципами. Такое «семейство» теорий Лакатос и назвал НИП. Каждая НИП имеет «твердое ядро» — каркас программы, ее важнейшие, фундаментальные положения, составляющие ее суть, и «защитный пояс» — вспомогательные теории, которые могут меняться, уточняться, отбрасываться. «Защитный пояс» смягчает удары критики, не дает им разрушить «твердое ядро» НИП, и так может продолжаться довольно долго, иногда — столетия. Почему тогда рано или поздно одна НИП сменяется другой?

Лакатос был уверен, что нельзя отбросить (фальсифицировать) теорию лишь на основании отрицательных результатов опытных проверок. Этого мало. Нужно, чтобы была в наличии другая теория, другая НИП, способная объяснить аномальные случаи и предсказать новые факты. Лакатос сделал вывод, что «ни эксперимент, ни предложение наблюдения не могут сами по себе вести к фальсификации. Не может быть никакой фальсификации прежде, чем появится лучшая теория». Поэтому, с его точки зрения, история науки — история конкуренции различных научно-исследовательских программ.

Научная картина мира

В результате смены теорий меняется наше понимание Вселенной. Представления ученых о мире, его строении и развитии в каждую эпоху различны. Такую исторически определенную панораму знаний об объективной реальности называют научной картиной мира, понимая под этим совокупность фундаментальных представлений того или иного времени о законах и структуре мироздания, целостную систему взглядов на общие принципы и законы устройства мира. Поскольку картина мира представляет собой системное и сложное образование, ее изменение нельзя свести к какому-то одному, даже очень крупному, открытию. Как правило, речь идет о ряде взаимосвязанных открытий, которые меняют отношение человека к окружающему.

В истории науки можно выделить три научных революции, которые привели к складыванию определенных картин мира.

Первая, аристотелевская (VI—IV вв. до н. э.), произошла тогда, когда впервые появились определенные нормы и образцы научного знания. Аристотель, именем которого назван этот этап научного развития, создал формальную логику, которая стала инструментом выведения и систематизации знания. Благодаря ему появился своего рода образец организации научного исследования (история вопроса, постановка проблемы, аргументы за и против, обоснование решения), он же предложил первую классификацию наук. Для аристотелевской научной картины мира было характерно представление о Земле как центре мироздания (наиболее полно геоцентризм был обоснован Птолемеем), мир объяснялся умозрительно (у древних не было ни современных сложных приборов для измерений, ни нынешних отработанных методов исследований, поэтому они больше выдумывали, изобретали, чем экспериментировали и изучали).

Вторая научная революция — ньютоновская (XVI—XVIII вв.). Она началась с переходом от геоцентрической модели мира к гелиоцентрической, этот переход был обусловлен серией открытий, связанных с именами Н. Коперника, Г. Галилея, И. Кеплера, Р. Декарта. Исаак Ньютон подвел итог их исследованиям и сформулировал базовые принципы новой научной картины мира в общем виде. В результате естествознание заговорило языком математики, были выделены объективные количественные характеристики тел (форма, величина, масса, движение), получившие свое выражение в строгих математических закономерностях. Наука этого времени стала ориентироваться на эксперимент, а основой для объяснения мира стала классическая механика.

Третья научная революция может быть названа эйнштейновской (рубеж XIX—XX вв.). Ее обусловила целая серия открытий (открытие сложной структуры атома, явления радиоактивности, дискретного характера электромагнитного излучения и т. д.), которые подорвали важнейшую предпосылку механистической ньютоновской картины мира — убежденность в том, что с помощью простых сил, действующих между неизменными объектами, можно объяснить все явления природы. Для эйнштейновской картины мира характерен анти-механицизм: с точки зрения современных естественно-научных представлений, Вселенная представляет собой нечто неизмеримо более сложное, чем механизм, хотя бы даже грандиозный и совершенный. Многообразие природных явлений не сводится к механическим взаимодействиям, потому что последними объясняется далеко не весь окружающий мир. Более того, сами механические взаимодействия представляют собой следствия или проявления других, более глубоких, фундаментальных взаимодействий (сильных, слабых, электромагнитных, гравитационных). Основой новой картины мира стали общая и специальная теории относительности и квантовая механика, тесно связанные с именем Альберта Эйнштейна (1879—1955) и других физиков. Позднее в рамках этой новой картины мира произошли кардинальные изменения и в других науках — в астрономии (теория расширяющейся Вселенной), биологии (развитие генетики) и др.

Если вторая научная революция ознаменовала собой переход от геоцентризма к гелиоцентризму, то наука, сформированная третьей научной революцией, принципиально отказалась от всякого центризма вообще, полагая, что «привилегированных», или особенно выделенных, систем отсчета во Вселенной нет, так как все они равноправны. Причем любое утверждение имеет смысл, только будучи «привязанным» к какой-либо конкретной системе отчета, соотнесенным с ней; а это означает, что любое наше представление, в том числе и вся научная картина мира, реля-тивны, или относительны. И в геоцентризме, и в гелиоцентризме предполагалось, что у Вселенной есть центр и границы. Согласно современной картине мира Вселенная безгранична и никакого центра у нее нет.

Характерной чертой современного естествознания является глобальный эволюционизм. Вторая научная картина мира утверждала, что Вселенная неизменна. Одной из главных идей эйнштейновской научной картины мира является утверждение о том, что все ныне существующее — от самой нашей планеты до живой клетки или Человека разумного (Homo sapiens) — есть результат длительной эволюции, мирового развития. Раньше Вселенная была совсем не такой, как сейчас, считает современная наука.

Еще одной принципиальной особенностью нынешней науки является антропный принцип (от гр. anthropos — человек). Если в ньютоновской науке субъект (познающий человек) смотрел на объект со стороны, как независимый наблюдатель, то современная научная картина мира предполагает включенность человека в наблюдаемый процесс. Речь идет о том, что человек не может быть сторонним наблюдателем, он сам — часть мира, который описывает, поэтому объект и субъект познания тесно связаны, неразделимы, более того, позиция субъекта познания влияет на познавательный результат.

Таким образом, научные картины мира менялись не раз — и кардинальным образом. Тем не менее, все рассмотренные нами картины мира были одинаково «законны», их нельзя считать ненаучными, — просто каждая из них соответствовала определенному уровню развития человечества.

Вопросы и задания

  • 1. Что такое наука? Какие критерии предлагали использовать для того, чтобы отличить ее от не-науки?
  • 2. Назовите, пожалуйста, основные признаки научного знания.
  • 3. Каким образом развивается наука? Какая модель развития науки из приведенных в главе вам кажется наиболее верной? Почему?
  • 4. Что такое научная картина мира? Когда и где появилась первая научная картина мира?
  • 5. Что такое геоцентризм? Почему у конечного (имеющего границы) есть центр, а у бесконечности не может быть центра?
  • 6. С какой точки зрения геоцентрическое представление о мире является верным и с какой — неверным?
  • 7. Почему нельзя говорить, что геоцентрическая картина мира ненаучна, если с современной точки зрения она является неправильной?
  • 8. Когда появилась эйнштейновская картина мира? Что для нее характерно?
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >