КУЛЬТУРА КАК ФИЛОСОФСКАЯ ПРОБЛЕМА

Он ждет, чтоб высшее начало Его все чаще побеждало,

Чтобы расти ему в ответ. Р.-М. Рильке. «Созерцание»

В предыдущих главах уже частично затрагивались вопросы, о которых пойдет речь в связи с обсуждением проблем культуры. Например, было использовано понятие «идеального», чтобы обозначить символическую сферу, где «живут» смыслы, которые создает или воспринимает сознание человека. Некоторые исследователи так и описывают культуру, называют ее семантической (то есть смысловой) сферой, подчеркивают, что это «система ценностей, сложная иерархия идеалов и смыслов». Означает ли это, что культуру можно отождествить с «идеальным» и закрыть тему? Конечно, нет!

Дело в том, что каждое новое понятие — это своего рода «секущая плоскость», которая разрезает массив общественной жизни под определенным углом и получает свою проекцию, свою оригинальную и неповторимую картину. Жизнь одна, материал один, но каждый новый подход, новая проекция, новый вопрос позволяют увидеть ранее не замеченные черты этой жизни и глубже ее понять. У тех, кто занимается философией культуры, тоже есть своя «секущая плоскость» и отнюдь не на все их вопросы может ответить философия сознания или философская антропология. Например, к той же самой знаковой, символической сфере культуролог обратится затем, чтобы открыть секрет, как можно понимать других людей, народы, типы культур, как можно вести диалог, если все разные, и что общего с нами у тех, кто совсем на нас не похож. Но первая проблема, которая стоит перед любым философом культуры, — это сама культура.

Что такое культура?

Термин «культура» (от лат. сиИига — возделывание, обработка, воспитание, образование) возник в Древнем Риме. Первоначально он означал «возделывание почвы». В современном же смысле это слово стало употребляться только в XVIII в. За два века представления о содержании и функциях культуры существенно обогатились — в середине 20-го столетия американские культурологи А. Крёбер и К. Клакхон насчитали уже 157 различных определений культуры! А в наши дни известный российский философ и культуролог П. С. Гуревич в своем учебнике по культурологии отмечает, что в отечественной литературе можно насчитать уже более 400 определений, а в мировой их число перевалило за тысячу. Такое обилие настораживает. Оно может свидетельствовать о двух вещах: или культура представляет собой столь сложное, а главное, многогранное явление, что каждое из таких определений действительно фиксирует ее отдельную черту или свойство, или разные авторы пишут на самом деле об одном и том же, но как говорится, «не видят за деревьями леса».

В конечном счете можно вести речь о трех основных подходах к пониманию культуры. Первый — деятельностный — рассматривает культуру как способ человеческой деятельности, как преобразование природы. В этом смысле культура будет совпадать с исторически определенным уровнем развития общества, зафиксированным в типах и формах организации человеческой деятельности. Культура — социальное явление, это своеобразное противопоставление природному миру. Если человек нашел камень и видит в нем лишь кусок кремня, для него камень является природным явлением. Но если он видит в своей находке каменный топор, то камень сразу приобретает культурное измерение, становится артефактом (то есть созданием, предметом) культуры.

В этом случае камень обретет иной смысл, — он станет знаком определенной цивилизации, символом отношений в древнем обществе. Каждая вещь имеет культурное измерение постольку, поскольку она отражает человека и человеческие отношения на том или ином этапе развития. Всякая вещь — сгусток таких отношений, их символ, знак. Поэтому второй подход к определению культуры — знаковый. Культура в этом смысле понимается как набор знаковых систем, информационных кодов, которые транслируют и закрепляют программы поведения, общения и деятельности.

Культура — результат деятельности людей. Но человек создает не только предметы, идеи, теории, но и самого себя, реализует свои способности. Поэтому человек — и творец культуры, и ее творение. Третий подход как раз и подчеркивает связь культуры с человеческой субъективностью, со способностью творить новое и уникальное, неповторимое, с необходимостью быть субъектом истории, а не «винтиком» или «носителем важной для выживания информации». Такая позиция может быть названа аксиологической* поскольку акцент делается на ценности личности, ее творческого потенциала. Недаром говорят, что культура — это мера человеческого в человеке.

Культура как освоение мира

Человеческая деятельность создает самые разные вещи, и все они, как уже говорилось, являются артефактами культуры. Но согласитесь, существует большая разница между троллейбусом, развозящим пассажиров, новеньким станком для вытачивания каких-то деталей — и симфонией Моцарта или научной теорией. Дело в том, что саму культуру принято делить на материальную и духовную. Материальная культура связана с практическим освоением человеком природы, она включает всю совокупность материальных благ, средства их производства. Артефактами материальной культуры являются орудия труда, транспорт, жилища и т. д.

Духовная культура охватывает совокупность всех знаний на теоретическом и обыденном уровне, язык, произведения литературы и искусства, проявляет себя в состоянии образования, просвещения, медицинского обслуживания и т. д. Разумеется, такое деление условно, граница между духовной и материальной культурами подвижна: явления материальной культуры тоже говорят о развитии человеческого духа в конкретную историческую эпоху, а артефакты духовной культуры имеют материальное воплощение.

Культура как знаковая система кодирует и передает важную для приспособления и выживания информацию. Всю историю общества можно представить как совершенствование способов передачи информации. Первый способ был почти идеальным, он передавал огромные объемы жизненно важной информации, но имел всего два маленьких недостатка: во-первых, он передавал исключительно биологическую информацию, во-вторых, передать ее можно было приблизительно раз в четверть века. Речь идет о геноме человека. Он содержит все необходимые данные о структуре белков, которые, в свою очередь, определяют строение и функционирование всех органов. Чтобы передать этот огромный объем информации дальше, не надо быть генетиком, надо просто родить ребенка. Поколение детей появляется в среднем через 25 лет после родительского.

Второй канал трансляции информации — это язык в самом широком понимании. Передавать сообщения может не только членораздельная речь, но и жесты, поступки, одежда, вещи и т. д. Этот второй способ сначала здорово проигрывал по своей «пропускной способности» и ценности полученной информации первому. Но чем дальше развивалось человечество, чем больше знаний оно накапливало в устных преданиях, а позже в книгах, тем разнообразнее становилась его деятельность, тем больше «ручейков» вливалось в поток культурной информации. И сейчас этот «искусственный» канал передачи опыта и знаний перекачивает больше единиц информации, чем содержится в геноме человека.

Природа выбраковывает организмы с измененной, больной наследственностью сразу или в ближайших поколениях. Исторически приобретенный опыт тоже должен подлежать строгому отбору. Нельзя сохранять и тащить в будущее все, что кто-то когда-то сказал или сделал. Культура и есть неприродный способ сохранения и передачи ценной информации. Культура работает как сито и как копилка.

В связи с последним утверждением позволим себе одно замечание относительно Интернета. Информация, которая циркулирует в сети, практически не подвергается критическому отбору. Интернет — копилка без сита, которая рискует поэтому превратиться в помойку. Там можно найти чрезвычайно ценные сведения, а можно наткнуться на прямую фальсификацию, обман, сомнительные утверждения, за которые никто не несет ответственности. То есть Интернет, как величайший феномен современной культуры, не отвечает главным требованиям построения любого культурного образца — требованиям строгого отбора.

Культурные традиции и стандарты задают образцы социальных действий и психических реакций, которые воспроизводят следующие поколения. Так как деятельность современного человечества чрезвычайно разнообразна, можно говорить о специфических нормах и образцах в каждом отдельном виде духовного и материального производства: о культуре обработки металлов, культуре устной речи, музыкальной или политической культуре и т. д., причем каждый народ будет отличаться своими особенностями в каждом из названных процессов. Такая отдельная линия наследования результатов какои-либо социальном деятельности называется вектором культуры, или социальной эстафетой. Прогресс в одной области культуры не обязательно сопровождается успехами в других, то есть векторы культуры относительно автономны в границах больших культурных эпох. Можно быть «в области балета впереди планеты всей», но отставать в автомобилестроении или в гостиничном сервисе. Можно официально учить одному, а своим личным примером — совсем другому, и если есть расхождение между словом и делом, то социальная эстафета обычно передает и закрепляет примеры поступков, а не словесные образцы.

Обычно под культурой понимают «высокую норму». Иерархия культурных норм и образцов позволяет людям стремиться к лучшему и совершенному и в этом стремлении к идеалу развивать свои силы и упражнять способности. Таким образом, внешний по отношению к человеку социальный образец, закрепленная в исторической практике традиция могут стать мощным ускорителем внутреннего развития, если надо до них дорасти, или, наоборот, тормозом, если творческие способности человека превосходят навязанные обществом стандарты. Второй вариант встречается неизмеримо реже, так как за тысячи лет существования совокупный гений человечества накопил столько шедевров, столько героических поступков и высоких моральных примеров, что всегда найдется, кому подражать и чему учиться.

Культура как мера человеческого в человеке

Если в стремлении к более совершенному образцу вы реализуете собственные физические и духовные возможности, значит, работает еще одно, важнейшее определение культуры — быть мерой развития человеческих качеств, быть средством реализации творческих сил и способностей личности. Нельзя реализовать себя, не облекая это стремление в какую-нибудь форму. Культура предоставляет для этого готовые формы, нормы и образцы, но наполняют эти образцы содержанием и смыслом сами люди.

Приведем в этой связи один небольшой, но драматический пример. Чистить зубы по утрам — это, безусловно, признак культурного человека. Но такая процедура давно стала рутинной привычкой, никакого высокого творческого смысла она не несет. Однако ситуация может повернуться так, что чистка зубов поможет вам сохранить человеческое достоинство и выжить там, где выжить невозможно. Уже упоминавшийся Виктор Франкл, сам переживший Освенцим, описывал свидетельство одного заключенного. Чистка зубов не была запрещена лагерным уставом. Но зубы никто не чистил, — не было ни щеток, ни паст. Помассировать десны, изображая чистку зубов, было можно. Гигиенический смысл нулевой, но был гораздо более важный смысл: напомнить самому себе, что ты человек, что ты не окончательно раздавлен, что ты еще не превратился в смертельно запуганное животное. Тебя запросто могут убить, но ты еще в состоянии противостоять духовному уничтожению, потому что помнишь о нормах культурного поведения.

Наделение стандартной культурной формы личным смыслом и использование ее для индивидуального развития — важнейшая задача. Это работа, которую бессмысленно поручать другому человеку. Здесь каждый абсолютно незаменим. В рамках этой задачи культуру нельзя потреблять, ее можно только творить. Творит не только писатель, но и читатель, не только музыкант, но и слушатель, потому что меняется сознание читателя или слушателя. Известный специалист по истории Возрождения Л. М. Баткин замечает по этому поводу, что культура — это «внесение в мир смысла и уже одним этим — изменение мира и самоизменение субъекта культуры».

Методы познания культуры, культурное многообразие

и проблема культурных универсалий

Пока народы древности жили достаточно изолированно друг от друга в силу неразвитости торговых и информационных связей, ценность других культур и задачи их познания мало кого волновали. Самой распространенной формой межкультурного взаимодействия была война. Другие народы обычно воспринимались как «варвары», «чужие», «враги», гораздо реже — как «выгодные торговые партнеры» или «добрые соседи». Культуру покоренных племен никто не собирался уважать, тем, кто оставался в живых, навязывали новый образ жизни и поклонение чужим богам.

Само культурное разнообразие трактуется, например, в Библии как одно из последствий греховной воли человека. Вспомните знаменитую легенду о строительстве Вавилонской башни, с помощью которой люди надеялись добраться до Неба, до самого Бога. Их замысел не осуществился, так как Господь разделил языки, все перестали понимать друг друга, перессорились и передрались. При всей фантастичности этой истории в ней содержится чрезвычайно важная мысль: понимание другого языка, другой культуры, другого народа — труднейшая проблема. И надо сказать, что человечество справлялось с ней плохо. Достаточно вспомнить завоевание европейцами Американского континента, колонизацию Африки или уничтожение кельтской культуры римскими завоевателями...

Почему снова и снова повторялось это пренебрежение чужим культурным наследием? Почему завоеватель увозил в свою страну материальные ценности, угонял скот и обращал в рабов людей, а культурные традиции просто растаптывал, запрещал? Очевидно потому, что они не имели для него смысла, что ими нельзя было воспользоваться как вещью. Ими надо жить, их нельзя понять извне, они должны войти в плоть и кровь.

В Новое время, когда межкультурное взаимодействие стало более интенсивным в силу экономических причин, когда ослабел диктат христианской церкви и стало возможным изучать иные религии без опасений, что последует обвинение в отступничестве, когда наука стала подавать всему обществу пример рационального отношения к миру, европейская философия «дозрела» до проблем развития культурных организмов и специфики их познания. Возможность понять другую культуру стала обсуждаться как содержательно, в связи с возникновением науки этнографии, так и в философско-методологическом ключе.

Немецкий богослов, философ и переводчик античных текстов Фридрих Шлейермахер (1768—1834) один из первых обратил внимание на то, что непонимание существует естественно, изначально, само собой. А вот чтобы понять древний библейский текст или диалоги Платона, чтобы выяснить смысл исторического события или замысел автора произведения, надо «попотеть». Особенно тяжело приходится историкам, которые реконструируют события далекого прошлого, и переводчикам гениальных произведений, ведь надо быть не глупее автора. Причем проблема понимания другой культуры стоит перед всеми без исключения, даже если они не собираются жить на другом континенте: ведь и родная культура имеет «чужое» для нас прошлое, да и в настоящем мы должны понять мысль другого человека.

Огромной заслугой Шлейермахера было то, что он осознал фундаментальный и всеобщий характер проблемы понимания и заложил основы герменевтики как теоретической, философской дисциплины. Герменевтика возникла как искусство истолкования текстов, а затем превратилась в теорию понимания любого культурного явления. Герменевтика изначально признавала, что все люди, страны, народы, исторические эпохи — разные и что ее задачей является установление условий, при которых возможно их понимание и диалог.

В XIX в. молодой философской герменевтике противостояла чрезвычайно популярная гегелевская философия истории. Каждый исторический период, каждое культурное свершение Гегель рассматривал в качестве необходимой ступени объективации и саморазвития абсолютного духа. Таким образом, гегелевский историзм не признавал самоценности отдельной культурной эпохи, он рассматривал ее в качестве переходной ступени к более высоким и совершенным формам развития. В своем развитии мировой дух, согласно Гегелю, «делает чудовищные затраты возникающих и гибнущих человеческих сил; он достаточно богат для такой затраты, он ведет свое дело еп grand, у него достаточно народов и индивидов для такой траты». Такая позиция Гегеля чем-то напоминала приемы ученых-естественников, для которых важно было увидеть общий закон, принцип, сходство ситуаций, а индивидуальные детали можно принести в жертву обобщению. Точнее, Гегель ценил красноречивые детали, но только те, которые подтверждали его заранее выстроенную логику мирового исторического процесса.

Принципиально иной подход к пониманию исторических событий воплотил в своих работах немецкий историк, представитель «философии жизни» Вильгельм Дильтей (1833—1911). Он показал различие в предметах естественных и гуманитарных дисциплин, или, как говорил Дильтей, «наук о природе» и «наук о духе». Науки о духе имеют дело с жизнью, с жизненным опытом человека как с совокупностью важных переживаний. «Мы представляем и осмысливаем мир лишь постольку, — писал Дильтей, — поскольку он переживается нами». Науки о духе познают формы деятельности и духовный мир самого человека, поэтому в них нет принципиальной разницы между субъектом и объектом. Мы понимаем мир потому, что переживаем события, которые в нем происходят. Если историк хочет понять другую эпоху и другую культуру, он должен забыть о себе сегодняшнем и погрузиться в переживания «давно минувших дней», «вжиться» в прошлую культуру. Это дает возможность оценить и пережить все культурное богатство прошлого, а не сводить исторический процесс к надуманным и плоским построениям.

С одной стороны, позиция Дильтея была очень симпатична тем, что бережно и внимательно относилась к неповторимым деталям живой жизни иных культур. С другой, исторические реконструкции, полученные с результате психологического «вчув-ствования», были крайне субъективны.

Тем не менее, его позиция получила поддержку в работах неокантианцев Вильгельма Виндельбанда (1848—1915) и Генриха Риккерта (1863—1936). Они провели различение наук о природе и наук о культуре не столько по предмету, сколько по методу.

Метод наук о природе — «генерализирующий», то есть обобщающий, дающий закон. Метод наук о духе — «индивидуализирующий», описывающий индивидуальное, уникальное, неповторимое событие. Обобщать, искать однотипные и повторяющиеся явления можно как в природе, так и в социальной жизни, поэтому одно и то же явление (например, человека) можно описать различным образом с помощью различных методов. В анатомических атласах человек описывается с помощью «генерализирующего» метода (медики отвлекаются от уникальных особенностей, привычек, черт человека, но выделяют общее: у всех людей — два круга кровообращения, одно сердце и т. д.)

В культуре все наоборот. В ней самое ценное — это однократное свершение человеческого духа. Если бы парфеноны и египетские пирамиды стояли на каждом углу, как бензозаправки и киоски с мороженым, на них бы никто не обращал внимания и уж точно не показывал туристам. То, что многократно повторено, растиражировано, не имеет большой культурной ценности. Поэтому метод познания культуры, истории, человека должен описывать однократное событие. Но что из массы событий выбрать, описать, попытаться понять? Критерием отбора и принципом понимания должно стать «отнесение к ценностям», которые образуют самостоятельное царство. Главными человеческими ценностями следует почитать истину, добро, красоту, святость.

Высказанная в виде общего принципа, эта позиция получила конкретное и несколько скандальное воплощение в творчестве другого представителя философии жизни Освальда Шпенглера (1880—1936). Его работа «Закат Европы» (1918 — первый том, 1922 — второй) стала настоящим бестселлером. За два года первый том выдержал 32 издания, практически сразу же был переведен в революционной России. Ажиотаж был связан с тем, что Шпенглер попытался представить мировую историю как историю абсолютно непохожих друг на друга и не связанных между собой культурных организмов.

Начал он с утверждения, что всемирной истории нет. Это выдумка европейцев, воспитанных в гегелевском духе, которые в богатейших и самодостаточных культурах прошлого видят лишь подготовительный этап к новоевропейской истории. Шпенглер потратил немало язвительных слов, чтобы заклеймить европоцентризм и идею прогрессивного развития мировой истории. Прогресса тоже нет. Культуры вырастают одна подле другой «со своей возвышенной бесцельностью, подобно цветам в поле».

Каждая культура — живой организм, который живет приблизительно тысячу лет. Он рождается, растет, цветет, дряхлеет и умирает, как любое животное или растение. Шпенглер явно пытался противопоставить такой «органический» взгляд на историю человечества механицистским научным схемам, или, как он говорил, «мертвой природе Ньютона». Кстати, книга Шпенглера вышла в свет через сорок девять лет после книги Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» (см. раздел 3.6.3), которая содержала схожую концепцию культурно-исторических типов. Шпенглер, который знал русский язык, несомненно, ее читал, но повлияли на него взгляды Данилевского или он самостоятельно пришел к почти таким же выводам, сказать трудно.

Каждая культура, по Шпенглеру, обладает своей неповторимой душой, которая выражается в характерном базовом символе, в типе религии, особенностях искусства, в неповторимом переживании пространства и времени. «Культура умирает после того, как эта душа осуществит полную сумму своих возможностей в виде народов, языков, вероучений, искусств, государств и наук.» Средствами исторического познания, по Шпенглеру, должны были стать «вживание, наблюдение, сравнение, точная чувственная фантазия». При этом Шпенглер противоречил сам себе, так как никакое вживание в чужую культуру до конца не осуществимо, одна культура не может передать свои творческие начала и священные символы другой. Предсказать заранее рождение новой великой культуры нельзя, это — тайна. Предсказать смерть культуры можно. Когда творчество иссякает и душа культуры, отплодоносив, умирает, культура перерождается в цивилизацию. Цивилизацияэто омертвение и тиражирование культуры.

На этапе цивилизации государство и нация деградируют, народ становится толпой, города — огромными космополитичными мегаполисами, демократия вырождается в диктатуру, человек превращается в раба машин и экономической эффективности, в объект политических манипуляций и пропаганды. Именно эти упрёки Шпенглера в адрес европейской цивилизации задели всех за живое и заставили активно обсуждать судьбы культурных организмов и перспективы их изучения.

Шпенглер выделил культуры: майя, египетскую, вавилонскую, китайскую, индийскую, арабскую, античную и западноевропейскую, чей закат предрекала его работа, увидел признаки зарождения новой русско-сибирской культуры, которой предсказывал великое будущее.

Еще один, правда, более мягкий вариант теории локальных цивилизаций предложил в середине XX в. британский историк Арнольд Тойнби (1889—1975). Он написал грандиозный 12-том-ный труд «Постижение истории» (1936—1961). Многие культурологи и историки называют его шедевром в области философии истории и кульминационным пунктом теории локальных цивилизаций.

Тойнби, в отличие от Шпенглера, не противопоставляет культуру и цивилизацию как два этапа — восходящий и нисходящий — в развитии социального организма. Цивилизации, которые описывает Тойнби, больше, чем нация (национальное государство) и меньше, чем человечество. Цивилизация возникает как удачный ответ людей на вызовы социальной и природной среды. Чтобы разрешить проблемную ситуацию и не погибнуть, от людей требуется творческое усилие. На такое усилие способны не все, а «творческое меньшинство». Остальные, составляющие инертную массу, охотно подражают своим лидерам.

Вся история всех культур — это череда вызовов и ответов. До поры до времени, пока ответы на вызовы успешны, цивилизация развивается прогрессивно, она самоопределяется и увеличивает внутреннее культурное разнообразие. Но рано или поздно происходит сбой, «надлом», вызов остается без должного ответа, потому что «творческое меньшинство» выродилось в «правящее меньшинство» и стремится силой сохранить свою власть. Видно, что в отличие от Шпенглера, Тойнби проводил не количественную границу жизни общественного организма (1000 лет), а качественную — пока элита сохраняет духовный, творческий потенциал. За надломом следует разложение, а затем гибель, но они могут растянуться на столетия и даже на тысячи лет, как было с египетской цивилизацией.

Но циклизм в модели Тойнби не был абсолютным, так как разложение и гибель цивилизаций компенсировались совершенствованием религиозных форм, созданием мировых религий и их прогрессом. Главное в истории — это реализация духовных, творческих возможностей человека. «Цивилизации приходят и уходят, а Цивилизация остается», — писал Тойнби. Таким образом, Тойнби предложил компромиссный вариант и согласился с тем, что при всей специфике все же существуют общие для всех народов ценности, векторы культурной преемственности и духовного прогресса.

И все же вопрос возможна ли общечеловеческая культура и есть ли общие для всех культур ценности, не получил однозначного ответа. Понятно, что если подпасть под гипноз разнообразия языков, обычаев, художественных стилей, религиозных верований и т. д., то ответ, скорее, будет отрицательным. Обращая внимание на то, что у европейцев цвет траура черный, а у китайцев — белый, мы не замечаем более глубокого сходства: все народы оплакивают своих умерших. Вполне естественно считать, что признание культурного своеобразия поможет сохранить собственную культуру и богатство культурного генофонда человечества. Но есть очень большая опасность, что отрицание культурных универсалий сделает другие культуры как минимум непонятными, а затем и чуждыми, враждебными. Наша главная задача — понять другую культуру, не отрицая ее своеобразия, и установить с ней продуктивный диалог. «История человечества давно засвидетельствовала, что способность одного народа осваивать достижения другого — один из главных показателей жизнеспособности его культуры... Именно на этом пути взаимодействия культур и складывается общечеловеческая культура, единая и вместе с тем многообразная», — отмечал академик Т. И. Ойзерман.

Активные и доброжелательные контакты культур облегчают понимание того, что при всех локальных различиях у всех народов и во все времена существовало уважение к труду и почитание материнства, восхищение смелостью и святостью, стремление к познанию истины и законы гостеприимства, забота о среде своего обитания и о потомстве. Всегда высоко ценились сострадание и милосердие, всегда осуждалось убийство, если это не было убийство врага на поле битвы. Дети абсолютно всех народов беспомощны в младенческом возрасте и нуждаются в опеке и защите. Защита детей — это тоже культурная универсалия. Во все времена на разных языках матери с одинаковым отчаянием оплакивали погибших детей, а влюбленные страстно признавались в своих чувствах. «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви. Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня...», — это из ветхозаветной «Песни песней», которой не одна тысяча лет. «Тело твое я буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу», — это из В. В. Маяковского, век двадцатый.

Но чтобы это понять, чтобы услышать перекличку влюбленных через тысячелетия, надо прочитать и «Песнь песней», и «Облако в штанах», то есть быть культурным человеком. Чем более культурен и сведущ в собственных традициях человек, тем больше его интересуют культурные традиции других стран и народов. Ему все интересно, он у всех старается научиться новому. И наоборот, чем примитивнее и необразованнее люди, тем сильнее кичатся они своей национальной принадлежностью, при малейшей возможности высмеивают «чужих», как будто от их недостатков, зачастую вымышленных, они получат какие-то дополнительные достоинства. Пороки других не делают нас лучше — лучше мы становимся, уважая чужие достоинства.

Наука, мораль, искусство и религия как формы культурной

деятельности

Вспомним, какие фундаментальные ценности выделяли неокантианцы, да и не только они, анализируя культурную сферу: истина, добро, красота и святость. Они воплощаются в жизнь, реализуются, поддерживаются с помощью познавательной деятельности людей, нравственного поведения, художественного творчества, религиозной веры. Со временем все эти виды духовно-практической деятельности институционализируются, то есть начинают осуществляться с помощью специальных общественных институтов.

Научная деятельность теперь проходит не на страх и риск одиночек, а под крышами солидных НИИ и Академий. Искусством теперь занимаются не столько любители, сколько профессионалы с дипломами. Мораль из этого списка наименее институционализирована, она держится на общественном мнении, на совести каждого человека, на осознании долга и принципов справедливости, но и тут могут существовать внешние способы регулирования моральных коллизий, например, офицерские «суды чести» или институт дуэли. Религиозная сфера контроли-

руется церковными организациями: церковью, монастырями, религиозными общинами. У каждого из этих социальных институтов есть свои объективные параметры, но в этой главе они будут нас интересовать, прежде всего, с точки зрения развития культурных возможностей реализации человеческой личности.

Наука является на сегодняшний день основным, хотя и не единственным способом удовлетворения чисто человеческой потребности знать, почему происходят те или иные события, как устроен мир. Наука, как и все другие виды культурной деятельности, избыточна по отношению к задаче простого биологического выживания. Избыточное знание не увеличивает человеческого счастья, скорее, наоборот. Недаром говорится, что «во многой мудрости много печали». Поиск научной истины всегда был сопряжен с риском, а часто и с прямой опасностью для жизни. Тем не менее, преодолевая религиозные и идеологические запреты, люди стремились к объективному знанию. Современное развитие новых наукоемких технологий часто угрожает устойчивости биосферы и здоровью человека. Почему же человечество тратит огромные средства на научные программы, которые не сулят прямой выгоды, серьезно рискует и все равно стремится к новым знаниям?

Похоже, что потребность найти истину является культурным императивом (императив — требование) человечества. Если на вопрос, зачем вы занимаетесь научной деятельностью, ученый отвечает, что это интересно, он дает исчерпывающий и глубокий ответ. Нет ничего более фундаментального в области познания, чем ответ: «Это очень интересно — узнать истину». Культура, создавая и оформляя небиологические потребности, обрекает нас на вечную жажду и неудовлетворенность, на вечное сравнение с недостижимым идеалом и, тем самым, на вечное совершенствование своей личности. Хотя, конечно, наука и ее достижения используются и для решения вполне конкретных задач, стоящих перед обществом.

Но в любой бочке меда есть ложка дегтя. Познание, наука хороши сама по себе, однако в реальном мире они могут быть использованы в антигуманных целях. Это значит, что научная деятельность по получению и практическому использованию знаний должна иметь дополнительный барьер или регулятор. Таким регулятором для всех видов социальной деятельности является мораль.

Термин «мораль» происходит от латинского слова «тогаНэ», что значит «нравственный», поэтому мораль и нравственность часто употребляются как синонимы. Однако специалисты предпочитают называть моралью идеальные нормативные требования, которые регулируют человеческие взаимоотношения во всех сферах жизни, а под нравственностью понимают реальное положение дел с осуществлением этих нормативных требований. Короче, нравственность — это мораль в действии.

Человеческая жизнь регулируется многочисленными нормами. Моральные нормы делают это с помощью «голоса совести», который должен быть у каждого человека. Совесть — это переведенная во внутренний план общественная оценка ваших поступков и намерений. Если человек сохранил способность краснеть от стыда — он сохранился в качестве морального субъекта.

Однако внятный голос совести не означает, что человек обязательно будет поступать только согласно высшим моральным образцам, согласно долгу. Более того, если бы он всегда поступал только нравственно и правильно по причинам от него не зависящим, то есть был бы лишен свободы выбора и с помощью лекарств ли, внушения или чего-то еще был «запрограммирован на добро», это не было бы моральным поведением. Человек совершает моральный поступок, только когда свободно выбирает между добром и злом. Однако «свободно» не значит «легко».

Как уже отмечалось, в жизни всегда существует конфликт ценностей, конфликт культурных норм. Например, долгом является послушание старшим и долг — говорить правду. Если, услышав телефонный звонок, мать попросит сына сказать, что ее нет дома, как поступить? Как ни поступи — одна из моральных норм будет нарушена. Второе препятствие заключается в том, что мораль часто требует от человека очень больших жертв и самоограничений. Возможно ли никогда не лгать, не завидовать, не нарушать любовных клятв? Трудно представить себе такого идеального субъекта... И третье. Жизнь так сложна, что никогда нельзя заранее содержательно и конкретно определить, добрый это или дурной поступок. Например, нельзя сказать, что всегда добром будет предоставление человеку свободы или возвращение того, что ему принадлежит. А если отпускают на волю маньяка-убийцу и возвращают взрывчатку террористу? Потому-то Кант предпочитал конкретному описанию моральных поступков сухую формулировку «категорического императива». Но, избегая содержательно описывать моральные поступки, он сохранял жесткое требование следовать долгу во всех обстоятельствах.

В англо-американской этической традиции эти сложности были учтены, там возобладал утилитаристский подход. Морально предпочтительными считаются такие поступки, которые позволяют сделать максимально счастливыми максимально большое число людей. В утилитаризме достигается, так сказать, «наилучшее соотношение цены и качества». Надо признать, что это разумное, а главное, посильное требование. Но и у него есть существенный недостаток. Если счастье и долг высчитывать на калькуляторе, «небо спускается на землю». Разность потенциалов между должным и сущим, между моральным подвигом и банальной выгодой уменьшается. Это позволяет некоторым людям считать себя образцами нравственности только потому, что сосед сделал ближним больше гадостей, чем они сами. Так потихоньку зарастает тернистая тропа в мир высших моральных ценностей.

Еще одна великая культурная ценность — красота, прекрасное. Ее воплощения в культурах разных народов и разных эпох иногда диаметрально противоположны. Теперь уже никто не будет сравнивать свою возлюбленную с «кобылицей в колеснице фараоновой», а стандарты красоты прошлых эпох могут вызвать недоумение. Но всегда будет существовать сама человеческая потребность сравнивать и предпочитать то, что обладает гармонией, соразмерностью, целесообразностью. Определить в явном виде, что такое красота, что такое прекрасное, не удавалось пока никому. Тем более не удавалось путем строгих определений и вычислений. И все же есть средство дать почувствовать, что такое красота. Это — искусство.

В формах художественных образов происходит не просто воспроизведение действительности, но ее преображение, пересоздание по таинственным «законам красоты». Морщины и седина вряд ли кого радуют. Почему же портрет очень немолодой женщины может стать жемчужиной музейной экспозиции, а зрители будут шептаться: «Она прекрасна»? Прекрасна не потому, что стара, а потому, что художнику удалось изобразить свою модель, во-первых, профессионально совершенно, а во-вторых, как говорил Вл. Соловьев, с точки зрения гармонии окончательного состояния. Искусство в своем стремлении к красоте и совершенству пытается пройти все ступени, все формы и взглянуть на жизнь с точки зрения эстетического идеала, «с точки зрения вечности». А этот идеал, кстати говоря, не свободен от моральных ограничений. Истина, добро и красота ограничивают, но и поддерживают, усиливают друг друга.

Сила искусства в том, что оно обладает огромным эмоциональным влиянием на человека, действует остро и непосредственно. Художественные образы несут огромное «свернутое» содержание, и каждый человек «разворачивает» его в зависимости от своего вкуса, обстоятельств жизни, эрудиции.

Противоположность прекрасному — безобразное, а значит, безобразное, не воплотившееся в какую-то форму, не достигшее соразмерности, порядка, гармонии, целостности. Противопоставление безобразия и красоты создает «лестницу», по которой люди поднимаются к эстетически совершенному или, наоборот, скатываются вниз.

Развитие художественного вкуса, попытки собственного творчества, созерцание прекрасного во всех его проявлениях — это очень действенные и важные средства саморазвития личности. Хотя, в принципе, искусство не должно заботиться о нашем совершенствовании. Это наша печаль — как с его помощью стать универсальной личностью. Точнее, не печаль, а радость. Радость художественного творчества, эстетического самовыражения — одно из самых сильных переживаний, которые доступны людям.

И, наконец, религия с ее ценностью святости. Святость в политеистических религиях воплощают образы многочисленных божеств, в монотеистических — образ единого всесильного Бога.

Латинский термин «religio» первоначально означал, по разным толкованиям, «благочестие, святыню», также «собирать, благоговеть» и «связывать, соединять». Сегодня под ним понимают специфические поведение, переживание и понимание мира, которые определяются верой в сверхъестественную и тайную силу. Сакральное (то есть священное) и вера в него — высшая религиозная ценность. В религии проявляется чувство зависимости человека от того, что превосходит его понимание, силы и практические возможности, — от бесконечного, от природы (первые религии — пример поклонения персонифицированным природным стихиям), от социальных порядков, наконец, от собственной смертности. Религия компенсирует эту зависимость не тем, что ее отменяет, а тем, что путем веры, молитв и обрядов позволяет человеку обрести покровительство Бога и надежду на спасение. Британский антрополог Бронислав Малиновский (1884—1942), который изучал многие примитивные культуры, утверждал: обычному индивиду религия необходима для того, чтобы преодолеть ошеломляющее, парализующее предчувствие смерти, несчастье и судьбу. Основная функция религии — это иллюзорная компенсация проблем. Но, выполняя эту функцию, она получает большое число реальных и важных результатов. В контексте обсуждаемой темы особенно важным является то, что именно религиозная вера помогала развитию личного сознания, внутренней рефлексии, самооценки. Огромное число бытовых и художественных культурных традиций развивалось в рамках религиозной практики. Образ божественного совершенства задавал вектор моральных устремлений человека. Русский философ С. Л. Франк (1877—1950) так комментировал ситуацию на примере христианства: «Благая весть возвещала не ничтожество и слабость человека, а его вечное аристократическое достоинство... Это достоинство человека... определено его родством с Богом».

Фигура Богочеловека Христа соединила края пропасти, пролегавшей между совершенным Богом и греховным человеком. Объединив в себе обе ипостаси — божественную и человеческую, прожив земную жизнь и умерев на кресте за всех людей, Иисус сделал религию «соразмерной человеку», а ее нравственные требования — понятными и выполнимыми. Поэтому Иисуса Христа, Будду, Магомета и им подобных считают «культурными символами высшего порядка» безотносительно к тому, верим ли мы в их учения. Любая религия, оперируя образами пророков, святых, мучеников, формирует высокие образцы поведения, создает свою «лестницу», по которой каждый может идти вверх, пока хватит сил. Стремление к святости выполняет в этой области человеческого духа те же функции, что в искусстве — поиски красоты, в науке — поиски истинного знания. Таким образом, религия оказывается стержневым элементом культуры и содержит большой нравственный потенциал.

Массовая культура, контркультура и молодежная субкультура

Всегда у всех народов в культуре были «высшие» и «низшие» этажи, культура крепостных крестьян и дворянской знати различалась. Поэтому говорили о «народной» и «элитарной» культурах. Но только в индустриальном обществе культура начинает производиться, как автомобили и холодильники, культурное производство организовывается по типу массовой, серийной конвейерной индустрии и поставляет такой же стандартизированный, серийный, массовый продукт для стандартизированного массового потребления. Этот перелом окончательно произошел в XX в. и был связан с прогрессом производительных сил и демократизацией индустриальных обществ — всеобщее образование, бытовой комфорт, развитие таких средств массовой информации, как газеты и радио, затем электронных СМИ. У культуры появился массовый потребитель. Массовая культура создает набор культурных продуктов с товарными свойствами.

Чем это обернулось для культуры? Она стала приспосабливаться к массовым вкусам и сиюминутным запросам. Она перестала требовать напряжения и усилия, превратилась в готовый к употреблению продукт. Это может быть качественным продуктом, может — откровенной халтурой, но и то, и другое общедоступно, не требует никаких специальных навыков. Массовая культура стала отраслью экономики, где делают хорошие деньги. Производство культурной продукции поставлено на научную основу: социологические опросы, мониторинг вкусов и предпочтений, эффективная реклама. Единый механизм моды организует все стороны жизни и быта, поэтому даже удачные художественные находки долго не живут, надо быстро освобождать место на рынке новым товарам.

Таким образом, получается, что в сфере массовой культуры развлекают и потребляют, а не производят, потребляют коротко живущий, а не долгосрочный продукт, продукт массовый, растиражированный, простой, привычный, а не уникальный, штучный, сложный. В этом нет никакого преступления, просто надо помнить, что есть и высокая культура. Массовая культура, как правило, обладает меньшей художественной ценностью, чем элитарная или народная культура, но у нее самая широкая аудитория, ее воздействие на людей чрезвычайно сильно и даже агрессивно. В результате распространения массовой культуры неизбежно происходит снижение культурных стандартов (чтобы критично посмотреть на эту ситуацию, почитайте повесть Р. Брэдбери «451° по Фаренгейту» или Дж. Оруэлла «1984»).

В рамках господствующей в обществе культуры можно выделить не только разные этажи — «высокую» и «низкую» культуры, элитарную и массовую, но и отдельные культурные предпочтения множества групп — демографических, профессиональных, социальных. Постепенно у каждой из них формируется собственная культура, то есть система ценностей и правил поведения, которые называют субкультурами. Приставка «суб» означает «под». Субкультуру социологи определяют как систему ценно-сшей, традиций, обычаев, присущих определенной социальной группе. Это часть культуры, отдельная, но не противоречащая общепринятым культурным нормам. Бывают профессиональные, возрастные, этнические и другие субкультуры. Человек в своей жизни может пройти через несколько субкультур: дворовую подростковую субкультуру, молодежную субкультуру, затем он войдет в профессиональную субкультуру программистов или художественной богемы, военных или менеджеров. Если доживет до старости — войдет в субкультуру пенсионеров.

Современная молодежная субкультура отличается тем, что у нее свой жаргон, свои развлечения, в ней широко распространены групповой конформизм и ориентация на лидера. Кстати, многие продукты массовой культуры производятся именно в расчете на подражательные способности молодых людей. В рамках молодежных субкультур происходит процесс социализации личности, поэтому выбор компании — важное дело. Это то «зеркало», в которое юноша или девушка будут смотреться каждый день, это те друзья, которым они будут неосознанно подражать, это те знакомства, приключения, хобби и вкусы, которые определят во многом их дальнейшую жизнь. Или смерть.

Последняя проблема — контркультура. Контркультура — это субкультура, находящаяся в конфликте с ценностями, которые господствуют в обществе. Чаще всего этот термин применяется не просто к оппозиционному, протестному поведению, а к такому, за которым стоит определенная идеологическая программа, продуманная система альтернативных ценностей.

Примером контркультуры может служить молодежное движение 60—70-х гг. прошлого века, вошедшее в историю как поколение хиппи, битников, революционного студенчества. Фестивали в Вудстоке, захват Сорбонны, свободная любовь, отказ участвовать во вьетнамской войне, джинсы и «фенечки», презрение к карьере фирмачей — все это большие и малые детали пестрой картины контркультуры. В эти годы была создана своя альтернативная эстетика, свои поведенческие модели, которые не совмещались с традиционными буржуазными представлениями о карьере и успехе. В тех молодых оппозиционерах многие серьезные мыслители видели силу, способную противостоять отчужденности человека от человека, фальши, погоне за деньгами. Прошло несколько лет. «Оппозиционеры» окончили университеты, женились, работают в солидных фирмах. Разве только джинсы стали всемирной молодежной модой... Этот пример показывает, что любое молодое поколение стремится более или менее радикально противопоставить себя поколению отцов, часто его критика серьезна и справедлива, но господствующая культура обладает огромной инерцией, силой, устойчивостью, что позволяет ей в подавляющем большинстве случаев гасить контркультурные движения, причем с немалой выгодой для себя.

Но контркультура не всегда связана с противостоянием поколений «отцов» и «детей», и не всегда контркультура побеждается господствующей в обществе культурой. Ярким примером может стать христианство, которое возникло на заре нашей эры как контркультурное явление, подвергалось гонениям, но затем превратилось в культурную универсалию западного мира.

Подведем итоги. Понять, что такое культура, можно, противопоставив ее природе, естественным стихийным процессам. Она не возникает сама по себе, ее надо создавать и поддерживать. Уточняя это широкое определение, мы понимаем, что это смысловая, символическая сфера нашей жизни: картина будет просто куском испачканного холста для тех, кто не понимает смысла художественной деятельности, меч — куском металла, если мы не умеем им пользоваться и не знаем истории. Но в конечном счете все эти духовные и материальные продукты нужны для того, чтобы с их помощью человек становился более человечным, творческим и разносторонним. Культура — золотой песок, который намыло человечество за свою историю.

Вопросы и задания

  • 1. Что такое культура? Можно ли назвать культурой все, что имеет неприродное происхождение?
  • 2. Каким образом связаны культура и творчество, культура и развитие личности?
  • 3. Какие методы больше подходят для анализа культуры — обобщающие или индивидуализирующие?
  • 4. В чем заключаются различия культуры и цивилизации?
  • 5. Чего больше приносит взаимодействие культур — пользы или проблем? Постарайтесь обосновать свой ответ конкретными примерами.
  • 6. В чем сходства и различия науки, искусства, морали и религии как сфер культурной деятельности?
  • 7. Охарактеризуйте свою собственную культурную принадлежность, используя определения субкультуры, контркультуры, форм культуры (элитарной, народной или массовой).
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >