Какой бывает свобода?

Однажды нам была дарована Свобода...

Но, к сожалению, такого рода,

Что в тот же миг куда-то подевалась...

Тебе, мой друг, она не попадалась?..

Популярная эпиграмма начала XX в.

«Что есть основа этого мира?» - «Пространство, - ответил он. - Все эти существа возникают лишь из пространства, возвращаются в пространство. Ибо пространство больше, чем они. Пространство - последнее убежище»[1]. Эта мудрость, содержащаяся в Ведах, могла бы относиться не к периоду середины II - середины I тысячелетия до н.э., а к нашему времени, когда глобализация начала кардинально изменять не только основы миропорядка, но и его ценностно-смысловые координаты. Среди ценностей, которые мы привыкли считать вечными, находится и свобода. Чаще всего мы понимаем свободу как способность человека действовать в соответствии со своими интересами и целями. Поэтому, так или иначе, представления о свободе вообще концентрировались вокруг вопросов интересов и ценностей. И уже далее от их определения зависела проблема выбора путей удовлетворения интересов и ценностей. А проблема свободы чаще всего оборачивалась свободой выбора.

Поскольку в истории действительность далеко не всегда предоставляла людям возможность такого выбора, то столкновение реалий и стремлений превратилось почти в вечный вызов человека обстоятельствам. При этом слово «свобода» так прочно закрепилось среди наиболее популярных социальных лозунгов, что в значительной степени утратило свое первоначальное содержание и превратилось в некий политический и социальный бренд, которым активно пользовались различные радетели за благо человека. Правда, требуется признать, что в большинстве известных случаев в условиях, характеризуемых резкой поляризацией имеющихся противоречий, политическая «товарная марка» с упоминанием свободы всегда успешно играла свою мобилизующую роль. Современные мировые события свидетельствуют о весьма существенной трансформации этого понятия в условиях глобализации. Однако исторический анализ позволяет нынешние изменения смысловой нагрузки считать логическим продолжением имевшихся ранее трансформаций понятия «свобода».

Начало ее надо искать в глубоком прошлом. Часто представить его помогают не археологические находки или дошедшие до нас документальные источники, а следы, оставшиеся в языке. Когда-то от индоевропейского зие-Ыг-о, т.е. «свои, соплеменники, род» произошло лингвистическое отделение праславянского слова «ягоЬснЗа». В содержательном плане оно, скорее, свидетельствовало о несвободе существования человека без того, чтобы его окружали родственники и соплеменники. Даже окружение родственниками и соплеменниками не способствовало ощущению свободы, если все они вместе оказывались в плену. Примеров тому, начиная с длившегося почти пятьдесят лет Вавилонского пленения, множество.

Вторая трансформация этого понятия гораздо больше заметна славянскому слуху, ибо при ударении на последний слог слово «свобода» означало «селение, поселение». Но селение со временем превратилось в слободу. А «свобода» обрела понятийную самостоятельность. Веками для большинства людей выход из селения означал долгожданную свободу.

Естественно, угверждение свободы изначально предполагало наличие не только ее персонального, но и коллективного измерения. И поскольку историю человечества можно представить как историю завоеваний, то покоренные народы далеко не всегда были готовы мириться с участью пленников. У национально-освободительного движения - прочные исторические корни. На длительном историческом пути они дают рост сначала мифам, затем традициям, потом теориям и политическим программам, и т.д.

Вместе с тем свобода не была той социальной и духовной ценностью, которую посчитали необходимой зафиксировать в греческой или римской мифологии. В те далекие времена, как, впрочем, и сейчас, миф и реальность существовали в собственных пространствах, но имели пересекающиеся сюжеты. В реалиях преобладания несвободы, а то и просто тирании, героем-освободителем мог стать лишь такой титан, как Прометей. Но даже его мифическая судьба свидетельствовала о суровом наказании за дерзость, что могло послужить уроком всем стремящимся к свободе. Поэтому не стоит удивляться, что античная традиция не оставила даже скульптурных образов свободы. Правда, за одним весьма любопытным исключением.

Речь идет об изображениях древнеиталийского бога Либера или его женских параллелей. В 494 г. до н.э. в Риме греческими мастерами был построен посвященный ему храм, который был религиозным центром борьбы плебеев с патрициями. После уравнения сословий Либер стал богом свободных самоуправляющихся городов. Этот выбор определялся, скорее, не его заступничеством в их промысле, а созвучием имени бога со словом НЬегШ - «свобода». 17 марта отмечался особый праздник либера-лий, во время которого граждане собирались на перекрестках дорог, наряжаясь в маскарадные костюмы из коры и листьев. Это можно было также рассматривать как освобождение от требований, налагаемых на них условностями городской жизни, выплеском энергии, направленной на установление связи с природой. Поэтому поведение людей во время либера-лий мало чем отличалось от их участия в сатурналиях или вакхических шествиях. Пик популярности Либера пришелся на конец Римской республики, а также на имперский период, когда политические деятели в борьбе за власть стали отождествлять себя с Либером - Дионисом, обещающим гражданам наступление нового «золотого века». Таким образом, с помощью обращения к этому представителю италийского пантеона они пытались преодолеть уже тогда имевшийся конфликт свободы и власти.

На деле же для этого общества период «золотого века» так и не наступил. Римская империя была обречена на гибель. Но среди германских племен, приближавших ее трагический конец, были франки. Их представления о свободе отражались не только в этнониме, но и в утверждении свободы для соплеменников путем покорения романских племен, населявших Галлию. Франкское государство стало результатом синергии романо-германских традиций и христианизированной римской культуры. А в рождавшейся в его недрах средневековой Европе еще долгое время сохранялся свободный дух франков.

Этот дух оказался настолько устойчивым, что не случайно одним из самых известных прибежищ свободы в Средние века становится вольный город Франкфурт. Но не он один, а и все другие средневековые европейские города стремились оправдывать утверждение, что «воздух города делает свободным». Они даже, вплоть до самых маленьких городков, располагались так, что пытавшийся освободиться от феодала житель деревни мог добраться до них в течение дня.

Еще одним прибежищем свободы в Средние века становились университеты. Так, в 1119 г. Болонский университет в качестве школы права наделяется императорскими привилегиями, тем самым получая экономическую и правовую свободы. Чуть позже университет от Фридриха Барбароссы получит освобождение и от налогов в пользу церкви. Все это давало возможность закреплять академические свободы. Они начинались в университетских аудиториях. Там преподавались семь свободных искусств (лат. Artes liberale). Но академические свободы вели за пределы учебных классов, туда, где могла развернуться буйная свобода поведения школяров.

Так постепенно не только формируется, но и закрепляется право на личную свободу. Важнейшей вехой на этом пути следует считать принятый английским парламентом закон, известный как Habeas Corpus Act, по которому никто не мог быть арестован без должных на то оснований. Этот закон также предоставлял заключенному право в течение трех дней после взятия под стражу предстать перед судьей для проверки законности лишения свободы. В 1966 г. была издана книга «Характер Англии», где говорилось: «Как же называется абстракция, во имя которой англичанин всегда готов биться и умереть? Это не мощь Англии. Это не богатства Англии. Это не народ и, конечно же, не правители Англии. Единственная страсть англичанина - это свобода, лишь угроза этой свободе может поднять его на бой. Англичане всегда были свободными людьми»[2].

Главными носителями идеи свободы в Европе выступали представители третьего сословия. В отдельных странах в Новое время им удавалось не только декларировать, но и проводить эти идеи в жизнь. Однако не всегда удачно, что можно, например, утверждать о длившемся с 1720 по 1772 г. «периоде свободы» в Швеции. В эти годы основное соперничество группировок, выражавших противоположные интересы представителей разных слоев, развернулось на внешнеполитическом поле. Шла непрекра-щающаяся борьба между «шляпами» (сторонниками Франции) и «колпаками» (сторонниками России) за утверждение внешнеполитических приоритетов. Но после прихода к власти король Густав III закрепляет за собой право на определение внешней политики, решение вопросов экономики и назначения чиновников. В то же время король отменяет пытки, издает либеральный закон о печати и предоставляет подданным свободу вероисповедания. Однако это было скорее исключением из политических правил, чем общеевропейской тенденцией.

Вместе с тем в Европе ни городские, ни университетские, ни некоторые политические свободы не гарантировали то, что начинал ценить человек: свободу веры, свободу предпринимательства, свободу передвижения и т.д. Одним из важнейших требований становилось то, чтобы, как сформулировал Бенедикт Спиноза, «в свободном государстве каждому можно думать то, что он хочет, и говорить то, что он думает»[3].

Новая эпоха предоставляла людям большие возможности поиска свободы. Великие географические открытия, начавшись в самом конце XV в., несколько столетий обеспечивали импульс к обретению свободы на открытых заокеанских землях. И хотя эта свобода чаще всего экономически базировалась на несвободе, а то и жестоком уничтожении местного населения, идея свободы отнюдь не была полностью утрачена в Новом Свете.

Принимая Декларацию независимости 4 ноября 1776 г. (англ. United States Declaration of Independence), представители тринадцати бывших британских колоний заявили, что они исходят из той самой очевидной истины. Эта истина состояла в том, «что все люди созданы равными и наделены их Создателем определенными и неотъемлемыми правами, среди которых имеется право на жизнь, свободу и на стремление к счастью»[4].

В Декларации независимости отразилась социально-политическая концепция Джона Локка и философов Просвещения. Так как борьба за права человека была в первую очередь борьбой за его свободу, то на первое место выдвигается ценность свободного развития личности. В Декларации независимости оно объявляется правом универсального действия. С юридической точки зрения это право может быть предоставлено государством теоретически, но оно не может быть гарантировано им же практически. В Декларации независимости такое право подкреплено свободой религии, мировоззрения и печати.

Сам акт провозглашения независимости в Филадельфии символизировался установкой «Древа свободы», в котором легко увидеть образы майского дерева, являвшегося главным символом самого свободного праздника средневековой Европы. В 1791 г. в Соединенных Штатах Америки вступает в силу «Билль о правах», первые десять статей которого провозглашают принципы свободы вероисповедания, слова, печати и собраний и входят в принятую четырьмя годами раньше Конституцию.

Американские защитники ценности свободы не могли не видеть одного из самых вопиющих ее нарушений в распространенном на континенте рабстве. И вместе с тем нельзя рассматривать попытку репатриации бывших рабов в Африку только как исполнение желания восстановить историческую справедливость. Представляется, что инициаторами их «возвращения» в той или иной степени владела мысль об «экспорте» свободы, отражающая миссионерские претензии США.

Итак, в 1822 г. на остров Провиденсиа у берегов современной Либерии на земли, скупленные Американским колонизационным обществом, стали прибывать из Америки первые освобожденные рабы. Эту программу переселения не одобряли ни сами афроамериканцы, ни местные жители. Поэтому Соединенным Штатам пришлось через четверть века неудачной ассимиляции идти на провозглашение независимости Либерии, но сохранять над ней политический и экономический контроль. И даже в начале XXI в. для урегулирования затянувшегося политического кризиса в этой африканской республике понадобилось вмешательство США.

Как идея социального освобождения свобода обрела более отчетливые и политические, и визуальные контуры в период Французской революции XVIII в. Интересно, что новых визуальных образов свободы этот период почти не оставил. Однако политические лозунги революции «свобода, равенство, братство», сжато формулирующие основные идеи Декларации прав человека и гражданина, являются наиболее известным напоминанием об этом событии. Но революция во Франции, как многие другие подобные социальные перевороты в других странах, не привела к воплощению в жизнь ни одного из своих лозунгов. Да и разве могло быть по-иному, когда в самое популярное слово «ЫЬеПё» различный смысл вкладывали властители умов того времени: Мирабо, Дантон, Марат, Робеспьер и др.

Устойчивым политическим течением либерализм становится не только на мировоззренческой основе, сформированной Джоном Локком, Шар-лем-Луи Монтескье, Иммануилом Кантом, Вильгельмом Гумбольдтом и др. мыслителями, или опыте первых буржуазных революций, но и организационной базе. И здесь в первую очередь следует признать заслугу группы испанских делегатов - националистов, заседавшей в кортесах. Именно в Кадисе в 1812 г. вошло в общественно-политический лексикон понятие «либерализм». Конечно, еще до этого времени идеи либерализма, созвучные мотивам Возрождения и Реформации, озвучивались и философами, и участниками революционных преобразований, но организационный импульс способствовал стремительному росту рядов либеральных течений и, главное, углублению их разнообразия даже в рамках одной и той же национальной политической традиции.

При этом разнообразии важнейшим системообразующим фактором либеральных течений становились постулаты классического либерализма. По Локку, человек представлял хозяина своей собственной персоны. Джон Стюарт Милль утверждал, что человек сам лучше любого правительства знает, что ему нужно. Кант призывал помнить, что свобода кончается там, где начинается свобода другого человека. При этом гражданские и политические свободы рассматривались как производные экономических свобод.

Таким свободам был в значительной степени посвящен двухтомный труд Адама Смита «Исследование о причине и природе богатства народов», опубликованный в 1776 г. Смит выдвинул идею свободы торговли. Он же заложил основы теории саморегулирующейся экономики[5]. Эта теория была доказана ходом промышленной революции. Конечно, она ликвидировала свободу представителей ручного груда. Но потомки луддитов достаточно быстро научились отстаивать как экономические, так и политические свободы. Что нашло подтверждение в революционных событиях первой половины и середины XIX в.

История доказала справедливость утверждения одного их родоначальников современного либерализма Дж.С. Милля, что «свобода неприменима как принцип при таком порядке вещей, когда люди еще не способны к саморазвитию путем свободы... Но как скоро люди достигают такого состояния, что становятся способны развиваться через свободу... тогда всякое принуждение, прямое или косвенное, посредством преследования или кары, может быть оправдано только как необходимое средство, чтобы оградить других людей от вредных действий индивидуума, но не как средство сделать добро самому тому индивидууму, которого свобода нарушается этим принуждением» *.

Это подтверждается не только политическими программами и экономическими требованиями, но также весьма примечательным визуальным рядом, свидетельствующим о понимании Свободы во время Июльской Революции 1830 г. Это в первую очередь изображение полуобнаженной женщины на баррикаде с картины Эжена Делакруа «Свобода, ведущая народ». Образ столь же символический, сколько реальный. Только вот прообразом героини художника стала не француженка, а отчаянная полька, эмигрировавшая во Францию после разгрома Польского восстания. Может быть, смысл свободы также символизировали идеи интернациональности, выраженные не конкретно в польском происхождении героини этого полотна, а просто не во французском. Таким образом, показывалось, что у свободы нет национальных границ[6] [7]. «Саморазвитие путем свободы» начало выходить за рамки национальной политической традиции.

Революционный опыт XIX в. свидетельствовал о том, что свободу можно экспортировать. И по меркам этого времени, политическим и экономическим, наиболее удачный ее экспорт был совершен в Америку. Не случайно даже самое известное скульптурное изображение Свободы оказалось экспортированным через Атлантику. Как известно, располагается оно на острове Свободы у входа в Нью-йоркскую гавань. Эта статуя, внутренние структуры которой были рассчитаны самим Александром Эйфелем, была подарена Францией американскому народу. Однако на самом деле статуя рассчитывалась совсем для другого места и для других целей. Предполагалось, что она будет установлена на выходе из Суэцкого канала и станет олицетворять «Прогресс, или Египет, несущий свет Азии». Утверждают, что проект не понравился египетскому правителю Исмаилу-паше и руководителю строительства Суэцкого канала Фердинанду Лессепсу. И в результате статуя была подарена американцам. Открытие же канала ознаменовалось не скульптурным событием, а музыкальным - грандиозной премьерой оперы Верди «Аида». Но расхождение во вкусах не помешало Лессепсу привлечь Эйфеля к строительству канала через Панамский перешеек, которое завершилось гигантской аферой, так и называемой с тех пор «панамой». За участие в ней Эйфель получил два года тюрьмы. Сконструированная же им статуя стала символом Нью-Йорка, не менее известным, чем его башня - символом Парижа.

А не была ли «панамой» обещанная и ожидаемая свобода человека в Новом Свете? Америку часто называют «великим краем иммигрантов». Ее процветание, действительно, во многом обязано трудолюбию, таланту и мужеству миллионов переселенцев из других стран. Но прежде, чем они становились американцами, им требовалось пройти федеральный центр иммиграционного контроля, который расположился на Эйлис-Айленде вблизи со статуей Свободы. По иронии судьбы этот контроль никак не подтверждал слова из стихотворения Эммы Лазарус «Новый колосс», высеченные у подножия статуи Свободы: «Дайте мне ваши уставшие, ваши бедные и сгрудившиеся массы людей, жаждущих дышать свободно»[8].

За годы существования федерального иммиграционного центра около четверти миллиона человек по различным причинам получили отказ в праве на въезд в Соединенные Штаты. И многие их них предпочли покончить жизнь самоубийством, но не возвращаться на родину. Так, рядом с островом Свободы появился «остров слез». И все же Америка представлялась большинству людей, стремящихся по разным причинам к ее берегам, скорее пространством свободы, чем неизвестной и таящей опасности землей.

Еще более высоко оценивали потенциал американской свободы политические лидеры США. На вере в его универсальность во многом строился внешнеполитический курс Вудро Вильсона. Особенно четко эти убеждения проявились у американской политической элиты накануне Второй мировой войны. В этом можно было бы усмотреть исторический парадокс, если бы не приходилось сравнивать те условия, которые сложились в США в период мирового экономического кризиса, с теми, что были в Европе, ощущающей нависшую фашистскую опасность.

Да и в странах, где у власти уже находились фашистские и фашисто-идные режимы, сложно было найти хотя бы одного общественного деятеля, который бы ни обращался к идеям Свободы. В «Хрестоматии для немецкой молодежи», написанной одним из лидеров национал-социалистов и руководителем Штурмовых отрядов (СА) Эрнстом Ремом в 1938 г., понятие «свобода» поставлено в один ряд с понятиями «кровь», «раса», «государство», «социализм», «убеждения», «порядок», «собственность», «закон». Однако все эти понятия требовали интерпретации в духе языка Третьего рейха. Поэтому: «Свобода не означает жизнь в свое удовольствие. Свобода не означает, что можно спасать свою жизнь за счет трусости. Свобода - это когда человек идет в направлении, которое указывает ему долг. Все остальные - рабы самих себя. Свободный человек служит интересам государства, он горд и честен и является опорой нации и государства. Истинно свободный человек возвысится над собой. Он служит тогда, когда другие празднуют. Но эта служба не унижает, а возвышает его и делает свободным»[9]. По этой логике следовало бы считать свободными те миллионы молодых людей, которым предназначалась эта хрестоматия, и которые погибли на фронтах Второй мировой войны, защищая идеи гитлеризма.

Вместе с тем с позиций демократических ценностей Свобода воспринималась совсем по-другому. Об этом говорил Франклин Д. Рузвельт в речи «О четырех свободах»: «В будущем, которое мы стремимся освободить от тревог и опасений, перед нами открывается мир, построенный на основе четырех неотъемлемых свобод человека.

Первая из них - свобода слова, где бы то ни было на свете.

Вторая - свобода религиозных культов везде и всюду на свете.

Третья - свобода от нужды, которая, согласно принятым во всем мире понятиям, означает взаимопонимание в сфере экономических отношений, обеспечивающее для каждого государства мирную зажиточную жизнь его граждан всюду на свете.

Четвертая свобода - это свобода от страха, которая, говоря теми же словами, которая означает сокращение во всем мире вооружений в такой степени, в такой полной мере, что ни одно государство не будет в состоянии совершить акт агрессии против любого своего соседа нигде на свете»[10].

Окончание Второй мировой войны не стало основанием для глобальной реализации этих четырех свобод. В Соединенных Штатах после войны Гарри Трумэном была учреждена Президентская Медаль Свободы (англ. Presidential Medal of Freedom), ставшая одной из высших наград США для гражданских лиц, вручаемая по решению президента страны. Медалью свободы награждаются люди, которые внесли существенный вклад в безопасность и защиту национальных интересов США, в поддержание мира во всем мире, а также в общественную и культурную жизнь США и мира. Тогда медаль мыслилась как награда за участие во Второй мировой войне, но в 1963 г. президент Джон Кеннеди расширил сферу награждаемых лиц.

После войны установившаяся биполярность в международных отношениях предполагала, что стороны руководствуются не только во внутренних делах, но и на международной арене различным пониманием базисных ценностей. А сотрудничество в борьбе с фашизмом не исключало и не исключило наличия глубоких ценностных различий, имеющих не менее глубокие исторические и геополитические причины.

В России идеи свободы на протяжении многих столетий не отделялись от идеи воли. Это можно считать и следствием задержавшегося на российском пространстве крепостного права, и отсутствием в российской политической системе устойчивой либеральной традиции. Поэтому в массовом сознании не было ни закрепленных ценностей, ни, естественно, образов свободы. Нет ничего удивительного в том, что завоеванная в ходе революции свобода не столько радовала, сколько настораживала.

Об этом свидетельствовала, в частности, судьба главной отечественной статуи Свободы. Эта скульптура работы известного мастера Николая Андреева венчала обелиск, который был поставлен в Москве на площади напротив здания Моссовета, бывшего до этого резиденцией генерал-губернатора. Обелиск заменил идеологически чуждый победившей пролетарской революции памятник генералу Скобелеву. Любопытно, что на одной из досок, укрепленных на обелиске, было написано, что эта и другие доски с текстами первой советской конституции сделаны из уничтоженного памятника Александру III. Того самого памятника, который стоял у храма Христа Спасителя и был также, как и храм, восстановлен. По свидетельству современников, статую Свободы отличали неповторимая индивидуальность и устремленность ввысь.

Недолгий век этой статуи закончился в ночь на 22 апреля 1941 г., когда памятник был взорван и превратился в груду камней. И все-таки Свободе в какой-то степени повезло: у развалин оказался работник Третьяковской галереи, который на глазах у изумленной толпы подобрал отлетевшую на несколько метров голову статуи и отвез ее в запасники музея. Увидеть ее москвичи смогли лишь несколько десятилетий спустя - на выставке «Москва-Париж». После выставки появились предложения о восстановлении памятника. Однако вскоре и эти разговоры прекратились[11].

А вот памятник Свободы (латыш. ВгЫЬаз рЫттекШ) в Риге, который был установлен в 1935 г. в память о павших борцах за независимость Латвии, после присоединения Латвии к СССР в 1940 г. удалось сохранить, несмотря на то, что шли дискуссии о допустимости реконструкции, переносе или даже разборке памятника. Сторонницей сохранения монумента выступила знаменитый скульптор Вера Мухина, родившаяся в Риге. Но, возможно, сыграл роль аргумент, что прежде на той же площади находился памятник Петру I, поэтому новые шаги по замене памятника будут напоминать бесконечную историю переписывания заданий по монументальной пропаганде.

Российский опыт подтвердил в национально-специфических формах постреволюционную закономерность: от избытка свободы власть стремится избавиться с подлинно революционным пылом. Примеры Английской революции XVII в. или Французской XVIII в. - наглядная тому иллюстрация. Не менее показательным было отношение к свободе и после революционных событий XIX в. Каждый новый этап исторического развития раздвигал представления о пространстве свободы.

Специфика понимания свободы в начале третьего тысячелетий заключается в проникающей во все сферы жизни глобализации. Взаимозависимость экономического и социально-политического развития, приобретая глобальный характер, становится неизбежным ограничителем свободы одних стран и инструментом продвижения представлений о свободе тех государств, которые в первую очередь ощущают преференции глобализации.

Нет ничего удивительного в том, что именно о свободе больше всего говорил президент США Джордж Буш-младший после терактов 11 сентября 2001 г. Мыслями о свободе было пронизано и его обращение к конгрессу 29 января 2002 г.: «Мой бюджет включает в себя самое большое повышение расходов на оборону за последние два десятилетия - потому что хоть цена свободы и безопасности высока, она никогда не бывает слишком высокой... Мы знаем цену свободы. Мы показали силу свободы. И в этом великом конфликте, мои сограждане американцы, мы увидим победу свободы»[12]. Тогда же было заявлено о решении на месте уничтоженных террористами зданий Всемирного торгового центра возвести башню Свободы.

Эта речь 43-го президента США заметно отличалась от той, в которой о четырех свободах говорил 32-й президент - Рузвельт. Свобода эпохи глобализации по модели оставшейся единственной сверхдержавы существенно нарастила мускулы, но при этом стала забывать о морали. Поэтому даже к заключенным в тюремном пространстве иракцам носители такой модели свободы подходили с силовых позиций. А фотографии, свидетельствующие об издевательствах над заключенными в тюрьме Абу-Грейб, стали своеобразной визитной карточкой новой свободы Ирака. В более широком плане насаждение свободы по-американски позволяет говорить о том, что понятия «свобода» и «толерантность» продолжают удаляться друг от друга в новой системе международных отношений.

Продвижение ряда стран к интеграции также означает, что они готовы расстаться с частью своих свобод, даже до того, когда речь может идти о какой-либо доле суверенитета. Может быть, потому идея четырех свобод Европейского союза - движения капиталов, товаров, людей и информации - оказалась исключительно плодотворной, поскольку эти свободы компенсировали ощущение утраты национальных свобод по мере углубления интеграции, а также расширения пространства Евросоюза. Бурные дискуссии по каждому пункту Европейской Конституции можно считать выражением стремления к сохранению свободы выбора при углублении интеграции.

Нельзя не заметить, что в условиях глобализации, особенно в аспекте формирования глобального информационного пространства, первостепенное значение начинает приобретать свобода слова. Она оказывается все труднее достижимой не только в национальных масштабах, но и в глобальном. По составляемому организацией «Репортеры без границ» «Индексу свободы слова» самыми свободными в этом планы странами являются Исландия, Нидерланды, Норвегия, Финляндия. Затем идут Дания, Тринидад и Тобаго, Бельгия, Германия, Швеция и Канада. Десятка самых несвободных стран представлена: КНДР, Кубой, Мьянмой (Бирмой), Лаосом, Эритреей, Китаем, Ираном, Вьетнамом, Туркменистаном и Бутаном[13]. Естественно, не только такие рейтинги, но и в целом деятельность журналистов часто выступает активным раздражителем даже для либеральных правительств. Может быть, поэтому организация в последнее время периодически оказывается на грани запрета. Например, из-за обвинений в нарушении авторских прав, как это было по иску дочери автора самой известной фотографии Че Гевары Дианы Диас-Лопес.

Не выдерживает критики и представление об Интернете как о пространстве свободы. Так, в тех странах, которые характеризуются отсутствием свободы слова, доступ к Интернет-ресурсам для широкого круга пользователей затруднен либо по техническим, либо по политическим причинам, а то и по тем и другим одновременно. Свобода размещения информации на самом деле даже больше, чем в ней нуждается Интернет-аудитория. Здесь можно привести пример - крах эксперимента по созданию «зоны свободного Интернета» на серверах государства Силандия[14].

Само существование этого государства и подобных квазигосударств является свидетельством свободы действий граждан. История Силандии началась 2 сентября 1967 г., когда отставной британский военнослужащий Пэдди Рой Бэйтс занял заброшенный военный форт, построенный в годы Второй мировой войны на одном из островов неподалеку от Великобритании. Через год британский суд постановил, что этот остров находится в нейтральных водах и поэтому Великобритания не имеет над Си-ландией власти. В 2000 г. компания HovenCo предложила Бэйтсу размещать на серверах Силандии веб-сайты при условии, что власти не будут интересоваться их содержанием. Это предложение было продиктовано тем, что Интернет-компании страдали от постоянных конфликтов с законодательством различных стран в основном из-за авторских прав. Но эти же компании предпочли разрешать такие конфликты, а не вступать во взаимоотношения с непризнанным государством. Поэтому за три года на предложения HovenCo откликнулись всего шесть клиентов[15].

Силандия, как и другие виртуальные государства, о которых говорилось выше, относится к воображаемым сообществам. Однако среди виртуальных государств стали появляться те, что стремятся утвердиться на реальной, земной почве, опираясь на догмы свободы территории. Первым из них можно считать Свободную республику Либерленд (чеш. Svobodna republika Liberland) или Либерландию. Это новое микрогосударство было провозглашено 13 апреля 2015 г. Витом Едличкой, членом чешской Партии свободных граждан, идеология которой основывается на принципах классического либерализма. Либерландия располагается на семи квадратных километрах нейтральной пограничной территории между Хорватией и Сербией, на западном берегу Дуная, недалеко от Венгрии, в исторической области Баранья[16]. Об уважении ценности свободы в Либерландии говорит официальный девиз этого образования: «Жить и дать жить другим». Его создатели учитывают опыт микрогосударств, а свою конституцию разрабатывают, опираясь на швейцарскую. Однако ограничения свободы, в частности свободы получения гражданства, существуют. На гражданство Либерландии не могут претендовать люди, разделяющие коммунистические, неонацистские или экстремистские взгляды.

Возможно, Либерландия перерастет в большее, чем виртуальное государство, в рамках которого пока разворачивается активность его организаторов и сторонников. Одно появление этого проекта раздвинуло понимание пределов свободы в информационном пространстве, а также причин возникающих в нем конфликтов далеко за рамки проблемы авторских прав. Большинство спорных позиций относится к теме нравственности или, точнее, свободы нравов. При этом следует помнить, что борьба с безнравственностью имеет очень давнюю историю, и почти всегда право на поведение, отличное от поведения большинства, рассматривалось как отстаивание свободы. На самом деле между таким правом и свободой, выражающей социально-политическую ценность, всегда сохранялась существенная дистанция. Это смешение сказывалось как на сторонниках свободы нравов, так и на законодательном опыте по ограждению их свободы. Поэтому в данной сфере законодательства число актов, которые можно отнести к самым нелепым законам мира, превышает их долю в других законодательных областях.

Самой разветвленной базой таких актов располагают Соединенные Штаты Америки. Среди них запреты и на совместное принятие ванны лицами разного пола, и на совместное проживание неженатых мужчин, и на принятие гигиенических процедур без нижнего белья. Естественно, большинство из них уже давно систематически и безнаказанно нарушаются. То же самое происходит и во Франции, где по законодательству по обвинению в безнравственном поведении может быть арестован любой гражданин, переодевшийся в платье противоположного пола. В Великобритании, являвшейся родоначальницей полиции нравов и даже должности парламентария, ответственного за общественную нравственность, некоторые виды человеческой деятельности считались настолько безнравственными, что в текстах законов использовались эвфемизмы. Так, появление человека обнаженным в общественном месте называлось «нарушение мира и порядка», поцелуи в таких же местах считались просто «безнравственным поведением», а вот любые формы гомосексуальной активности -«особенно непристойным поведением».

Меняются времена, а с ними меняются и нравы. Поэтому сейчас борьба с безнравственным поведением все больше ограничивается принятием законов, касающихся СМИ, в первую очередь телевидения. Например, в США телеканалам запрещено показывать сексуальные сцены и обнаженных людей. Не допускается показ фильмов с ненормативной лексикой. Дальше всех в этой сфере продвинулось украинское законодательство. Там был принят закон, вводящий цветную маркировку для кинопродукции, демонстрирующейся по телевидению. По ней: зеленым цветом отмечаются фильмы, которые можно смотреть детям; желтый цвет означает, что дети должны смотреть этот фильм только вместе с взрослыми; красный цвет - для фильмов, которые несовершеннолетним смотреть не рекомендуется. Эти цветовые индикаторы можно расценивать как визуальные атрибуты ограничения свободы. Точно также следует оценивать цветовые характеристики террористической опасности. Терроризм стал основной угрозой свободе личности, общества и государства. Необходимые для обеспечения безопасности меры не могут не затрагивать самый широкий спектр свобод: от личностного досмотра до ограничения свободы мореплавания. И если к таким ограничениям следует относиться с пониманием, то иные действия по защите свободы вызывают в лучшем случае недоумение.

В последние годы число массовых движений было пополнено за счет различных «освободительных» фронтов. На юге Европы весьма успешно действуют активисты Фронта освобождения садовых гномов (ФОСГ). Считая эти изображения популярных мифологических персонажей пленниками владельцев участков, озабоченных новейшими тенденциями ландшафтного дизайна, бойцы Фронта уносят скульптуры в лес, где и оставляют их в «естественной» среде обитания. Если пренебречь идеологией членов ФОСГ, то такую деятельность можно классифицировать как мелкое хулиганство с небольшим экономическим ущербом. Активность другого подпольного фронта - Фронта освобождения животных (ФОЖ) -наносит более серьезный ущерб, причем не только освобождаемым «братьям нашим меньшим». Среди объектов особого внимания членов Фронта - обитатели вивариев. Но они не привыкли жить на воле, и, будучи освобожденными, обречены на скорую гибель. Кроме того, без подопытных животных нельзя испытывать подавляющее большинство лекарственных препаратов.

Все чаще агрессивность начинает характеризовать деятельность различных отрядов «зеленых». Наручники, которыми манифестанты приковывают себя к различным объектам в местах протеста, становятся неотъемлемым атрибутом социального действия. Столько лет разорванные цепи были символом свободы, а теперь ее символика пополняется за счет заимствования из прямо противоположной сферы.

Да и антиглобализм в самом широком понимании этого протестного мировоззрения и соответствующего движения можно рассматривать как ответ на конкретные проявления неолиберальной модели управления, неизбежно в результате глобализации приобретающей мировые масштабы. Так, социолог Франсуа У гар, директор Центра «Трансконтинентале», ответственный секретарь «Форума третьего мира», предлагая альтернативы неолиберальной модели, утверждает, что они возможны только на пути расширения конкретных сфер регулирования. К экономическому регулированию относятся: регулирование и обложение налогами международных финансовых операций; региональная и международная налоговая политика; упразднение налоговых оазисов; сокращение внешнего долга для стран, находящихся в экономически невыгодном положении; основание региональной базы как места экономического сопротивления; преобразование Бреттон-Вудских институтов в органы регулирования; распределение технологий по всему миру; создание новых парадигм политэкономии и рыночного социализма.

Экологическое регулирование предполагает: эффективную защиту невозобновляемых ресурсов; соблюдение норм защиты биологических ресурсов; укрепление программы ООН «Повестка дня - XXI век».

В социальном регулировании Утар выделяет трудовое законодательство на региональном и международном уровнях и участие общественных и народных движений в управлении экономическими, политическими и культурными институтами.

Естественно, не обойдено вниманием непосредственно политическое регулирование: преобразование институтов политической власти в целях обеспечения всей полноты регулирования; согласованное установление региональных и регулирующих властей; преобразование международных организаций: демократизация ООН и создание регулирующих органов на этом уровне; общемировое управление натуральными ресурсами; образование мирового парламента.

Замыкают этот перечень предложения по культурному регулированию: создание новых культурно-потребительских моделей уважительного отношения к окружающей среде и равного распределения мировых ресурсов; создание новых моделей сельскохозяйственного производства, не оказывающего пагубного воздействия на почву и недра; создание новых моделей индустриального производства, ставящих технологии на службу труду, а не просто накоплению; установление в обществе морального кодекса, основанного на анализе местных, региональных и мировых социальных отношений[17].

Многие из высказанных предложений, безусловно, заслуживают внимания мировой общественности. Но одновременно нельзя не заметить, что в разной степени большинство из них направлено на ограничение свободы. Налицо парадокс, опровергающий исторический опыт расширения пространства свободы. В условиях глобализации способность к саморазвитию путем свободы начинает встречать препятствия со стороны тех национальных сил, которые воспринимают свободу в координатах своих цивилизационных, а не глобальных ценностей. Эта же способность подвергается серьезным испытаниям, когда речь идет о «безграничности» формирующегося глобального информационного пространства.

Свидетельствует ли отмечаемая реверсия свободы о том, что мы можем стать свидетелями сжимания пространства свободы наподобие шагреневой кожи? И является ли этот процесс реакцией на вызов глобализации, стремлением защититься от ее отрицательных последствий? Хотелось бы ответить на эти вопросы отрицательно.

Глобализация, действительно, крайне противоречивое явление. Но она, несомненно, открывает новые возможности для развития технологий, информации, использования разнообразных ресурсов, расширения контактов между людьми и т.д. Пока же она поддерживает неравновесную, неустойчивую систему миропорядка. Однако такая неустойчивость весьма вероятно может носить временный характер. А неизбежные и ограничения свободы, и претензии к тем силам и странам, которые стремятся свое понимание свободы экстраполировать глобально, являются следствием имеющейся неравномерности развития. Вот здесь и может пригодиться исторический опыт, когда свобода сама выступала в качестве механизма общественного саморазвития, а не представляла собой итог какого-либо его этапа. Только тогда ее ценности распространялись на национальные региональные пределы, теперь же эти пределы стали глобальными.

Могут ли пределы свободы в условиях глобализации по-прежнему оставаться еще и религиозными? Ответ на этот вопрос можно попытаться найти в книге Иоанна Павла II, которую можно считать его своеобразным духовным завещанием. «Если свобода перестает быть связанной с правдой и начинает ставить правду в зависимость от себя, то возникают логические предпосылки для губительных последствий, масштабы которых порой непредсказуемы», - утверждал Понтифик[18]. Но в то же время свобода, по мнению папы Римского, дается человеку одновременно как дар и испытание. А если так, то пределы свободы оказываются очень условными. П при этом они совсем не зависят ни от пространственных рамок, в том числе рамок распространения той или иной религиозной традиции, ни от рамок хронологических.

Забота о достижении свободы должна быть всеобщей, глобальной. В этой связи можно упомянуть Доклад о развитии человека за 2004 г., имеющий подзаголовок «Культурная свобода в современном многообразном мире»[19]. Культурная свобода заключается в том, чтобы дать людям возможность вести тот образ жизни, который они сами изберут, и предоставить им средства для такого выбора. Следовательно, глобализация внесла новый, мультикультурный, аспект в давнюю проблему свободы выбора. И с этим появилась надежда, что с помощью мультикультурной политики можно будет найти и эффективные подходы к решению других глобальных проблем.

Прошло совсем немного времени со времени выхода Доклада «Культурная свобода в современном многообразном мире», как западный мир обнаружил в мультикультурализме гораздо больше минусов, чем плюсов. Для исправления ситуации понадобятся усилия по регулированию свободы самовыражения многочисленных мигрантов на фоне свободы самовыражения граждан наиболее развитых государств. 4 июля 2013 г., вДень

Независимости США, жители Сиэтла запустили в воздух над парком гигантский воздушный шар в виде знаменитой статуи Свободы. Вряд ли кто задумывался о символичности этого действия, когда Свобода оказывается надувной и готовой улететь, если отпустить веревочку.

  • [1] Упанишады / Антология мировой политической мысли. В пяти тт. Т. I. Зарубежная политическая мысль: истоки и эволюция. М.: Мысль, 1997. С. 42.
  • [2] Цит. по: Любимов М.П. Гуляние с чеширским котом. СПб.: Амфора, 2010. С. 143.
  • [3] Спиноза Б. Богословско-политический трактат // Антология мировой политической мысли. Т. I. С. 349.
  • [4] Цит. по: Американские федералисты: Гамильтон, Мэдисон, Джей. Избранные статьи с приложением документов. Бенсон: Chalidze Publications, 1990. С. 273.
  • [5] Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Экс-мо, 2007.
  • [6] Милль Дж. С. О свободе // Антология мировой политической мысли. Т. I. С. 740.
  • [7] Делакруа следовал сложившемуся пониманию женского образа, символизирующего Францию с 1792 г., Марианны - молодой женщины во фригийском колпаке. Она олицетворяет национальный девиз республики: «Свобода, Равенство и Братство». Скульптурные изображения Марианны являются обязательным атрибутом административных учреждений, ее профиль размещен на государственной печати Франции и на почтовых марках. По традиции новый образ Марианны выбирает президент Франции. 14 июля 2013 г. президент Франции Франсуа Олланд представил общественности главную почтовую марку страны с обновленным символом Французской республики - Марианной, одним из прообразов для создания которого стала лидер движения FEMEN украинка Инна Шевченко.
  • [8] Цит. по: Шитов А. Золотые ворота на «Острове слез» // Эхо планеты. 1990. № 46—47. С. 24.
  • [9] Пономарев М.В., Смирнова С.Ю. Новая и новейшая история стран Европы и Америки: практическое пособие. Ч. 3. М.: Владос, 2000. С. 184-185.
  • [10] Рузвельт Ф.Д. О четырех свободах // Сопер П.Л. Основы искусства речи. Книга о науке убеждать. М.: Издательство Агентства «Яхтсмен», 1995. С. 383— 384.
  • [11] Осипов Г. Печальная участь московской свободы // Новое время. 2002. № 39.С. 20.
  • [12] Цит. по: Коммерсантъ-Власть. 2002. № 5. С.41.
  • [13] Reporters sans fronti?res // URL: www.en.rsf.org.
  • [14] The Principality of Sealand // URL: www.sealandgov.com.
  • [15] Коммерсантъ-Власть. 2003. № 33. С. 54.
  • [16] Официальный сайт // URL: https://liberland.org.
  • [17] Утар Ф. Альтернативы неолиберальной модели // Альтерглобализм: теория и практика «антиглобалистского движения». М.: Едиториал УРСС, 2003. С. 149-150.
  • [18] Иоанн Павел II. Память и идентичность // Цит. по: Независимая газета. 2004. 17 ноября.
  • [19] Доклад о развитии человека 2004. Культурная свобода в современном многообразном мире. М.: Весь мир, 2004.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >