ПУТЕШЕСТВИЕ ВОСЬМОЕ. Киники. Киренаики

Вчера вечером, во время очередного жаркого философского спора на борту «Метафизики», наша единственная дама, обращаясь к господину Аскину, употребила одно из своих излюбленных негативных определений — «циничный».

Она сказала буквально следующее:

— Какой ты, Петя, однако, циничный!

И тогда я спросил ее:

  • — Лиза, а ты знаешь, откуда происходят эти слова — «циник», «циничный»?
  • - Не знаю, — честно призналась девушка, но, подумав, предположила, — Может быть, от слова «цинк»?

Присутствовавший при разговоре Аскин громко фыркнул, а Диоген Лаэртский почесал свой курчавый подбородок.

— Может быть, ты знаешь, Петя? — спросил я Аскина.

Петр откашлялся и объяснил:

  • — Русское слово «циник» происходит от такого же латинского слова, а оно, в свою очередь, произошло от древнегреческого «киник». «Киник» — это философ кинической школы.
  • — Киническая школа! — воскликнула Лиза, — Есть еще и такая?
  • — Да есть, — подтвердил я, — ив этом маршруте мы должны познакомиться с двумя античными школами: школой киников и школой киренаиков. Самое любопытное, что основателями обоих школ, совершенно противоположных друг другу по сути, стали два ученика Сократа — Антисфен и Аристипп. Первый считается первопроходцем в кинической философии, второй — в философии киренаиков.
  • — А откуда происходит название «киренаик»? — спросил Аскин.

Я принялся терпеливо и нудно объяснять:

  • — Название школы киренаиков происходит от названия древнегреческого полиса Кирена, расположенного в Северной Африке, примерно в районе современной Ливии: область, центром которой был город Кирена, называлась Киренаика.
  • — Так мы плывем сначала к киникам или в Кирену?

Я подозвал Лаэртского и спросил его наш курс. Диоген важно сказал мне и остальным:

— Наш курс — Сицилия, Сиракузы!

Мы удивленно переглянулись между собой, но Лаэртский пояснил, что в Сиракузах мы познакомимся с Аристиппом, родоначальником школы киренаиков, который живет при дворе Дионисия Старшего, тирана, т. е. единоличного правителя Сиракуз. И только после того «Метафизика» повернет на юго-восток, в Кирену, где мы исследуем учение остальных киренаиков. Маршрут был сочтен вполне обоснованным, и мы не стали перечить Диогену. Пусть сначала будут Сиракузы!

Этот греческий город на Сицилии имел хорошо укрепленную крепость и защищенную бухту, куда и вошла, лавируя среди многочисленных судов, наша «Метафизика». Первую половину следующего дня мы посвятили осмотру города и знакомству с его достопримечательностями: храмами, гимнасиями, театром, агорой, стадионом, различными святилищами. В заключение долгой экскурсии мы, наконец, вышли к дворцу Дионисия. Этот дворец не произвел на нас особого впечатления: судя по всему, тиран Сиракуз был скупым и мелочным человеком и экономил даже на охране. А, кто знает, возможно, тиранам его эпохи просто еще некого было бояться?

Аристипп, которого впоследствии прозвали Киренским, имел свою крышу прямо во дворце и по виду ничем не выделялся среди массы остальных прихлебателей и льстецов, живших при Дионисии. Небольшого роста, но крепкий, проворный, опрятный и всегда неизменно вежливый. Как Молчалин у Грибоедова: «умеренность и аккуратность», — всё налицо. Как сказал про него наш Диоген, Аристипп — из тех людей, что умеют приспосабливаться к любым обстоятельствам: «они извлекают наслаждение из всего, что им было в данный момент доступно, и не грудятся разыскивать наслаждение в том, что недоступно!». «Царский пёс!», такой презрительной кличкой обозначил его другой великий Диоген — киник Диоген Синопский.

Мы сразу же попросили его рассказать о собственном учении.

Аристипп удивился:

— Да нет у меня никакого учения, чужеземцы! А вот так просто, — побеседовать о жизни, — это с превеликим «пожалуйста»!

Философ хлопнул в ладоши, и неизвестно откуда появившиеся служанки-рабыни быстренько соорудили стол, четыре складных стульчика, ложе (для Аристиппа), потом на столе появилось льняные салфетки, скатерть, на ней — дорогое хиосское вино, закуски, жареная рыба, фрукты, сладкие лепешки ... это было весьма кстати, поскольку с нашего завтрака на «Метафизике» прошло уже немало времени!

Аристипп сделал хороший глоток хиосского, с удовольствием причмокнул губами и сказал:

  • — Меня многие упрекают за роскошь, — например, мой друг софист Поликсен, — но почему-то как только я приглашаю за стол, сразу забывают свои упреки. Видно, не роскошь им претит, а расходы!
  • — Мы полностью согласны с вами, уважаемый Аристипп, — поддакнул я сразу за всех: действительно, вряд ли стоило упрекать великого киренаика за роскошь приема! Скорее, этому следовало у него учиться!
  • — Мы, философы, подобны врачам, которые лечат «больных», — т. е. простых людей, — мы исцеляем их души от таких болезней, как лень, равнодушие, злоба, зависть, гнев, — слыхал о таких болезнях, чужеземец? (важно рассуждая, Аристипп обращался в основном ко мне, явно принимая меня за старшего в нашей компании). Вот почему мы, философы, необычайно важны для полиса, — нас надо беречь и холить, как самых породистых лошадей!
  • (Я тут же вспомнил историю об Аристиппе, изложенную у Диогена Лаэртского: «Однажды Аристипп плыл на корабле в Коринф, был застигнут бурей и страшно перепугался. Кто-то спросил его: «Нам, простым людям, не страшно, а вы, философы, трусите?». Аристипп ответил: «Мы оба беспокоимся о своих душах, но души-то у нас неодинаковой ценности!». Что ж, это было резонно сказано!)
  • — А как складываются, уважаемый Аристипп, ваши отношения с Дионисием? — дипломатично спросил Петр.

О! О местном, сиракузском, тиране Дионисии Аристипп мог говорить часами, ничуть не страшась выставлять последнего в самом смешном виде:

— Однажды Дионисий плюнул в меня, а я спокойно вытер его слюну с лица и сказал: «Рыбаки подставляют себя брызгам моря, чтобы поймать мелкую рыбешку, — неужели я не вынесу брызг слюны, чтобы поймать крупную рыбу?».

Когда Дионисий меня спросил, почему философы ходят к дверям богачей, а не богачи к дверям философов, я пояснил ему: «Потому что философы знают, что им нужно, а богачи не знают».

Как-то я попросил у него денег, а он мне заметил: «Ты, Аристипп, ведь говорил, что мудрец не ведает нужды в деньгах!». Я сказал: «Дай мне денег, а потом мы разберем этом вопрос», и когда Дионисий мне их дал, я ему хладнокровно объяснил, показывая на свой туго набитый кошелек: «Вот теперь действительно я в них не ведаю нужды!».

Однажды Дионисий за чашей вина приказал одеть всем нарядные одежды и пуститься в пляс. Платон, мой друг и афинский философ, отказался, а я спокойно переоделся и пустился вприсядку:

«Чистая душа/Ив вакховой не развратится пляске!..».

А однажды, раздраженный одной из моих шуток, он посадил меня за дальнее, самое непочетное, место за столом. Тогда я ему сказал: «Что за почет, Дионисий, ты хочешь оказать этому месту!».

Вот так, мои друзья, складываются мои отношения с нашим тираном! Но приходится быть всегда начеку: ведь не знаешь, чего от него ждать в каждый момент — милости или злодейства!

  • — Вы совершенно правы, Аристипп, — ответил я, — Если вы что-нибудь слышали о далекой Индии, о ее знаменитых мудрецах — гимно-софистах, — как их называют здесь, то один из них однажды заметил: «Служить царю, — что лизать лезвие меча, обнимать льва, целовать змею».
  • — Да, он говорит сущую правду, — вздохнул Аристипп, — служить нашему Дионисию — это всё равно, что целовать ядовитую змею ... не знаешь, когда она укусит!

И заметил:

— Но слуги его еще хуже, — наглее, глупее, надменнее!

Однажды меня позвал к себе казначей Дионисия, фригиец Плевонт,

и стал показывать мне свои пышные комнаты с мозаичными полами.

При этом он сказал: «Смотри, Аристипп, осторожнее, не плюйся, не кашляй и ничего не бросай не пол!». А мне вдруг невыносимо захотелось кашлять и плеваться. И тут меня осенило: когда мы шли близко и он повернул ко мне свою жирную самодовольную поросячью морду, я взял и плюнул ему в лицо ...

Казначей пришел в неописуемую ярость, а я спокойно ему ответил: «Извини, Плевонт, нигде больше не было подходящего места!».

А однажды другой придворный Дионисия, Митон, стал при всех меня бранить на улице и направился прочь. Митон догнал меня и спросил: «Почему, негодный, ты уходишь?». Я ответил: «Потому что твое право — браниться, а мое — не слушать!».

А еще раз он же передо мною стал хвастаться своими якобы обширными познаниями. Я в ответ ему сказал: «Оттого, что человек много ест, Митон, он не становится здоровее; так и тот, кто много читает, не становится философом; философ — этот тот, кто читает для себя с пользой!».

А учение мое, если хотите знать, следующее:

Ощущенияединственное, что мы можем знать, и через них мы получаем всё знание о существующем вне нас мире. Однако ощущения нас часто обманывают и потому им не стоит особенно доверять. Даже если что-то существует, всегда можно доказать, что оно одновременно не существует. Потому познание часто приносит вред, а не пользу ...

Высшее благоэто наслаждение. Мы живем, чтобы получать удовольствия и избегать страданий. Мудрец умеет любое страдание превращать в наслаждение, а невеэ/сда считает наслаждениями самые худшие из страданий. Он избегает того, что необходимо, а стремится к случайным наслаждениям.

Друзей мы уважаем ради выгоды, так э/се как заботимся о частях своего тела до тех пор, пока владеем ими. Телесные упражнения помогают овладеть добродетелью. Мудрец чужд зависти, любви и суеверию, ибо эти страсти порождаются пустой мнительностью, а ему знакомы горе и страх, которые поро.ждаются естественным образом. Богатство также дает возможность вкушать наслаждения, но самостоятельной ценности не имеет.

Нет ничего справедливого, прекрасного или безобразного по природе: все определяется установлением и обычаем. Однако знающий человек, а именно им и является философ, воздерживается от дурных поступков, избегая наказания и дурной славы. Кстати, именно умением правильно воздерживаться философы, в первую очередь, и отличаются от других людей.

Кстати, хотите знать, если вдруг все законы уничтожатся, тогда большинство людей опустятся до уровня животных, а мы, философы, одни, будет жить по-прежнему!

Я тут вспомнил еще два анекдота от Лаэртского: в первом у Аристиппа утомился раб, который нес его деньги. Аристипп ему сказал: «Выбрось лишнее и неси, сколько можешь!». Во втором: Аристипп якобы плывет на корабле, и на него нападают пираты. Тогда недолго думая, наш философ выбросил деньги в море и в ответ на недоуменные вопросы попутчиков, пояснил: «Лучше золоту погибнуть из-за Аристиппа, чем Аристиппу из-за золота...».

Мы еще долго благодарили Аристиппа за угощение и теплый прием, и после недолгой прогулки по вечерним Сиракузам дружно отбыли на «Метафизику».

А утром Лаэртский объявил:

- Теперь наш курс: Северная Африка, город Кирена. Плывем в Ливию!

В Кирене мы, как я уже говорил, планировали сделать визиты остальным видным киренаикам — Гегесию и Феодору, а уже затем вернемся в Афины, где нам предстоит основательно ознакомиться с кинической школой, давшей помимо Антисфена, еще одного знаменитого философа — Диогена Синопского, а также (что было весьма важно для Лизы) — и первую женщину-философа — Гиппархию.

В Кирену мы прибыли на следующий день утром.

Африка нам встретила, как и полагается, тяжелым тропическим зноем — таким, что невозможно было пройти и ста метров, чтобы не облиться потом. И хотя мы оделись по возможности легко, от африканской жары не спасала даже самая легкая одежда. Потому шли мы тяжело, поминутно останавливая шныряющих то там, то здесь вертких раз-носчиков-мальчишек, чтобы напиться у них холодной воды из кувшина.

— Куда мы идем? — спросила Лиззи у Лаэртского.

Ответ был лаконичен:

  • — К Феодору!
  • — А кто это? — спросила Лиззи.

Ответ Лаэртского был предельно лаконичным:

  • — У видите!
  • — Феодор? Федор! — задумалась Лиза. — У нас это такое распространенное имя!
  • — Оно было распространено и в Древней Греции, — заметил я. — Послушай, Лиза, что пишет наш друг, Диоген Лаэртский!

Я достал «О жизни и об учениях знаменитых философов» и буквально на скором шаге прочитал девушке:

«Всего Феодоров было двадцать. Первыйсамосец, сын Ройка; это оно посоветовал засыпать уголья под основание эфесского храма, так как место было сырое, а уголья, в которых выгорает всё древесное, приобретают твердость, недоступную для воды. Второйгеометр из Кирены, у которого брал уроки Платон; третийвышеназванный философ; четвертыйтот, от которого сохранилась отличная книжка об упражнении голоса; пятый писал исследования о сочинителях песнопений, начиная с Терпандра[1]; шестой был стоик; седьмой описывал римские дела; восьмойсиракузянин, писавший о военном деле; девятыйиз Византия, известный политическими речами; десятыйтоже ритор, о нем упоминает Аристотель в «Обзоре риторов»; одиннадцатыйфиванец, ваятель; двенадцатыйживописец, упоминаемый Полемоном; тринадцатыйживописец из Афин, о котором говорит Менодот; четырнадцатыйэфесец, упоминаемый Феофаном в книге «О .живописи»; пятнадцатыйпоэт, сочинитель эпиграмм; шестнадцатыйнаписавший книгу «О поэтах»; семнадцатыйврач, ученик Афинея[2]; восемнадцатыйс Хиоса, философ-стоик; девятнадцатыймилетец, тоже философ-стоик; двадцатыйтрагический поэт».

  • — Ужас! — воскликнула Лиза. — Сколько же их было!
  • — И заметь, пожалуйста, Лиза, — вставил Аскин, — мы заканчиваем на трагической ноте ...
  • — Да, действительно, — молвил я. — Что мы теперь знаем о человеке, кроме того, что он — «живописец, упоминаемый тем-то»? А ведь, возможно, это был великий художник в своем полисе! Но до нас не дошло ни одной из его картин, а одно-единственное предложение о нем, брошенное вскользь нашим общим другом Лаэртским ...

Лиза вздохнула:

  • - Это так печально, Андрей Михайлович! А что мы можем сделать?
  • — Да ничего, — ответил я, — и лишь желать того, чтобы о нас сохранилось больше, чем одна фраза, брошенная кем-то на лету! ...

Наконец, мы увидели домик, где жил и проповедовал свои учения Феодор Киренский. Это было небольшое одноэтажное здание за высоким забором, густо увитое прилепившимся к нему с разных боков виноградником.

Мы постучали кольцом о бронзовую дверь: выглянул раб-

привратник.

  • — Учитель дома? — спросил Лаэртский.
  • — Дома. А вы зачем?

Познакомиться! — ответила за всех явно поднаторевшая в общении с античными философами Лиззи.

Как ни странно, это объяснение вполне удовлетворило привратника.

- Проходите! — милостиво разрешил он, и мы прошли вовнутрь садика.

Феодора мы застали лениво качающимся в гамаке; в руках у него свиток, который он внимательно перечитывал. Рядом стоял небольшой кувшин, — вероятно с водой или вином, на тарелке лежал свежесорван-ный виноград. Феодор одновременно ел виноград, запивал его из кувшина, качался в гамаке и читал книгу.

Мы поздоровались, представились (философ дружелюбно кивнул нам) и попросили Феодора рассказать нам о своем учении.

Не вылезая из гамака, Феодор показал нам свиток:

  • — Это моя книга «О богах» и тут всё мое учение!
  • - Так вы читаете свою книгу, уважаемый Феодор? — спросила Лиза, — А о чем она?
  • — Она, женщина, о богах, которых на деле нет! Я отрицаю их существование!
  • — Вы — атеист?! — удивился Аскин: для античного мира это было почти невероятно!
  • — Да, меня так прозывают здесь! И даже хотят изгнать из города за богохульство!
  • (Впоследствии оно так и случится: Феодора Атеиста отправят в изгнание из Кирены. Правда, под конец жизни Феодора тиран Кирен с приятным именем Маг всё же разрешит ему вернуться на родину.)
  • — Но как же так можно жить, Феодор? — спросил Лаэртский. — Ведь если нет богов, то позволено всё!

За спиной последнего я удивленно переглянулся со своими спутниками: Диоген цитирует Достоевского! Откуда это? Ситуацию прояснил Аскин.

— Да я сам ему и рассказал о Федоре Михайловиче, Андрей Михайлович!

Я покачал головой:

— Смотри, Петя, а то наш уважаемый гид соорудит еще один опус «Путеводитель по жизни и изречениям великих русских философов», в котором с большим трудом можно будет отличить правду от его неуемной фантазии!

А Лаэртский между тем продолжил свой диалог с Феодором:

— Но так как же насчет богов? Если человек не будет их бояться, то он будет готов на самые чудовищные преступления!

Феодор удивился:

— Готов на преступления? Но ведь я их не совершаю, хотя тоже не верю в богов! Как ты объяснишь это, чужестранец?

Пока Диоген думал, в разговор вмешался Аскин:

  • — А что вы считаете высшим благом, уважаемый Федор?
  • — Удовольствие, юноша, только удовольствие; однако, для меня удовольствие — не более чем отсутствие страдания!
  • — Почти по Эпикуру! — молвил я, обращаясь к Лизе и Аскину.

А Феодор вдруг снова обернулся к Диогену:

— Однажды я гостил у царя Фракии, Лисимаха, и его придворный, Митра, стал упрекать меня за то, что я, дескать, не признаю богов ...

Тогда я ему ответил:

— Как же мне не признавать богов, Митра, если я ясно вижу, что ты ими обижен

Мы все дружно улыбнулись Феодору: действительно, очень смешно!

Лаэртский, однако, надменно выкинул вверх руку:

  • — Но ведь дружбу ты отрицаешь, Феодор!
  • — Дружба — это пустое, чужеземцы! Вот я ни с кем не дружу, — ну и что?! Истинный мудрец— он презирает дружбу; ведь дружат только глупцы и простецы! Истинный мудрец — он выше дружбы, любви, отечества! Он выше всего, что есть! И потому он всегда один!

«Какое-то ницшеанство!», шепнул мне на ухо Аскин и спросил вслух:

  • — Значит, тогда мудрец — это сверхчеловек!
  • — Сверхчеловек? — удивился Феодор. — Нет, чужеземец, он просто знает больше, чем другие. Например, большинство людей боятся самоубийства, а мудрец считает самоубийство достойнейшим из поступков!

Мы растерянно переглянулись между собой, и Аскин спросил:

— Если вы так считаете, уважаемый Феодор, почему вы тогда сами

И Петр сделал соответствующее движение поперечным ребром ладони.

— Потому что еще не настало время, юноша! — надменно ответил философ.

Но, как выяснилось позже, это время вообще не настало: Феодор умер своей смертью в возрасте примерно семидесяти пяти лет. А, может быть, он вправду собирался покончить с собой, да всё тянул-тянул, откладывал-откладывал, ... да так и прожил всю жизнь до ее естественного конца.

Обидно же ему было умирать, так и не сдержав своего слова!

В Кирене же мы познакомились и с другим видным киренаиком -Гегесием (впоследствии он преподавал в Александрии Египетской и потому получил прозвище «Александрийский»). Однако у него было еще одно просто ужасающее прозвище — «Пейситанатос» — «Убеж-дающий умирать» («Смертопроповедник»). Почему он имел такое прозвище, нам предстояло узнать совсем скоро ...

На лекцию Гегесия мы подошли на следующее утро. Преподавал он в портике Аполлона Врача, и слушателей было удивительно много — человек двадцать, в основном молодые люди, и среди них были даже две девушки, — вероятно, начинающие гетеры.

Мы скромно уселись сзади и стали слушать.

Гегесий был относительно молод (лет тридцать), худощав, строен, но лицо имел мрачное и недовольное, как у видавшего все виды брюзги и человеконенавистника. Читал он лекции интересно, с энтузиазмом, увлекаясь сам и увлекая своих слушателей. В самые необходимые моменты его густой баритон приобретал, что называется, замогильный оттенок: казалось, он звучит из другого мира ...

Вот каков краткий конспект его речи:

«Всё в мире есть или наслаждение, или боль. Не существует ни дружбы, ни благодарности, ни благодеяния, так как ко всем им мы стремимся не ради них самих, а ради неких выгод, так как без выгод их не бывает. Счастье невозможно ни по каким причинам: тело наше исполнено множества страданий, а душа разделяет страдания тела и оттого всегда беспокойна; нелепый случай кладет предел нашим надеждам. Правила поведенияони просты и едины для всех мудрецов, и только невежда не понимает их ...»

А я вспомнил анекдот из Лаэртского:

«Однажды Гегесий попросил великого киника Диогена Синопского почитать какое-либо из его сочинений.

Глупец ты, Гегесий,отпарировал ему Диоген,Нарисованным фигам ты предпочитаешь настоящие, а живого урока не замечаешь и требуешь писаных правил!».

«От природы ничего не бывает ни сладким, ни горьким; только редкость. Новизна или изобилие благ бывает одним в сладость, другимв горечь. Бедность и богатство к наслаждению не имеют никакого отношения,ибо нет разницы между наслаждением у богача и бедняка. Если всё мерить наслаждением, то рабство так же безразлично, как и свобода, знатностькак безродность, честькак бесчестье. Сама жизнь для человека неразумного угодна и приятна, а для мудрецабезразлична. Мудрец всё делает для себя, полагая, что из других людей ей никто не стоит ...

«Близко к скептицизму!» — шепнул мне Аскин.

А Гегесий между тем продолжил, и его голос становился всё мрачнее и замогильнеє:

«Предпочтительны как жизнь, так и смерть: если не хочешь жить, лучше умри, ибо жизнь ничем не лучше смерти. Даже если ты считаешь жизнь прекрасной, само ощущение близости конца так должно жечь тебя, что всё равно ты этого не вынесешь,иди и умирай! Умирай скорей, так как самоубийствоэто наилучший поступок для всех .желающих приобщиться к философии ...»

И вдруг одна девушка встала и с рыданиями бросилась из портика. Слушатели, — и мы с ними, — вскочили с места, и даже кто-то вскрикнул: «Она пошла умирать!». Девушка отбежала от портика метров на тридцать, резко обернулась: покрывало — кредемнон, — захлестнуло ее лицо. Голос ее был тонок и печален:

— Прощайте все!

И ринулась вниз, в направлении знаменитого обрыва над морем, с которого в Киррене бросались в море на черные ребра скал местные самоубийцы. Шансов выжить у них не было: если они не разбивались об камни, то их затягивал в глубину мощный водоворот под обрывом ...

Несколько юношей и наш Петр бросились вслед за девушкой:

  • — Стойте! — это был Гегесий: он стоял холодный, со скрещенными позади руками, — как тиран, посылающий на смерть своих подданных:
  • — Не смейте мешать ей!

Все остановились, кроме Петра: он продолжил свое преследование несчастной, и вскоре вскрылся вслед за ней за домами.

Мы молча переглянулись между собой, и на наших лицах был лишь один вопрос:

«Успеет или не успеет?»

— Вот негодяй! — молвила, наконец, Лиза, кивая на Гегесия.

Лаэртский пожал плечами:

  • — Такова философия! Вспомни, Лиза, Платона: философствоватьзначить умирать! ...
  • — Но это не значит посылать на смерть других! — гневно возразила девушка.

Мы покинули мрачную цитадель Смертопроповедника и отправились искать Петра и девушку. И вскоре нашли их: Аскин сумел легко достичь ее, — все-таки (открою один из наших секретов) он был перворазрядник по легкой атлетике, бегал и очень неплохо на средние дистанции — восемьсот и полторы тысячи метров. Теперь он держал несчастную за руку и убеждал ее идти домой, чтобы там принять успокаивающие пилюли и прийти в себя. Девушка, — ее звали Мирта, — долго сопротивлялась. Но когда к уговорам присоединилась «Мисс Каблучкова», наконец, сдалась и позволила отвести себя «под крышу дома своего», как пел в свое время Юрий Антонов.

Мы все вчетвером вздохнули с облегчением и еще немного погуляв по Кирене, вернулись на нашу бирему: завтра нам предстоял трудный переход в Афины. А там — пристрастное знакомство со школой киников.

В Афинах мы снова вернулись во ранее послесократовское время, — когда царил Платон и молодой жеребенок по имени Аристотель лишь делал первые шаги на своих тонких ножках, — до брыканья им своего учителя было еще очень далеко ...

Именно в этот период, один из учеников Сократа по имени Анти-сфен основал в Афинах свою школу киников.

По поводу происхождения самого термина «киник», как объяснил я Лизе и Петру, есть две основные версии: одни ученые считают, что имя школы произошло от гимнасия Киносарг, где проповедовал свои взгляды Антисфен, другие предполагают, что имя школы происходит от древнегреческого «кюникос» — собачий: ведь киники жили как собаки.

Короче, тут сплошной туман...

  • — Я больше склоняясь к первой версии, — важно вставил Лаэртский.
  • — А я — ко второй, — заметил Аскин.

Но Лиза уже теребила меня за рукав:

  • - Мы ведь идем знакомиться с Антисфеном, Андрей Михайлович? Так давайте скорей!
  • — Ну, хорошо, — согласился я, и мы отправились на окраину Афин, где вблизи городских Итонийских ворот и дороги, ведущей к мысу Сунию, располагался гимнасий Киносарг.

Пока мы шли, Лаэртский рассказал, что в Александрийской библиотеке он раскопал прекрасный десятитомник Антисфена, — и был поражен, сколь много успел написать за свою жизнь этот ученый муж.

— О чем же были эти тома? — спросил я Лаэртского.

Тот стал подробно разъяснять:

  • — В первом томе были грамматические и риторические сочинения Антисфена — «О слоге», «Тождесловие», «Одиссей» и тому подобное. Во втором — «О природе животных», «О браке», «О справедливости и мужестве». В третьем — политические сочинения — «О благе», «О законе», «О свободе и рабстве» и так далее. В четвертом — «Кир» и «Геракл большой» ...
  • — У Ксенофонта[3] был также свой «Кир» и он дошел до нас полностью!— заметил я.

А Диоген продолжил загибать пальцы:

  • — В пятом — «Аспазия[4]» и «О царской власти», в шестом — «Истина», «Сафой» («О противоречии») — в трех книгах, «О собеседовании», в седьмом — «Имена», «О воспитании», «О вопросе и ответе», «О мнении и знании», «О смерти», в восьмом— «о музыке», «О Гомере», «О несправедливости и нечестии», в девятом — «Об употреблении вина», «О Цирцее», в десятом — «Мидас», «Алкивиад», «Менексен». И это еще не все его сочинения!
  • — И знаете, — добавил со смехом Лаэртский, — скептик Тимон Флиунтский, издеваясь над их многочисленностью, назвал Антисфена «болтуном на все руки»!

Мы в ответ лишь пожали плечами, и Аскин улыбнулся:

  • — Разве десять томов — это много, Диоген? У нас писали и больше! Например, у одного нашего мыслителя и политического деятеля полное собрание сочинений содержит аж пятьдесят пять томов!
  • — Пятьдесят пять! — воскликнул пораженный Лаэртский, — не может быть!
  • — Разве? Если записывать всё, что ты говоришь, Диоген, то наберется и больше, чем на пятьдесят пять томов!

Лаэртский снова удивился:

  • — А зачем это делать, Петя?
  • — На память потомству! — улыбнулся тот.

Между тем мы уже дошли до Киносарга, находившегося недалеко от храма Геракла.

Там мы застали следующую сцену: пожилой человек в рваном гима-тии активно жестикулировал примерно перед дюжиной слушателей и кричал на них так, что порой те в ужасе затыкали уши ...

  • — Это и есть Антисфен? — спросила Лиза Лаэртского.
  • — Да, — кивнул тот. — Вы знаете, когда он умер, я сочинил на него следующую пародию ...
  • — Может, не надо, Диоген? — взмолился я, — Вроде Антисфен еще жив!

Но Лаэртский уже читал, самодовольно усмехаясь в свою густую бороду:

В жизни своей, Антисфен, был ты псом недоброго нрава,

Речью ты сердце кусать умел лучше, чем пастью,

Умер в чахотке ты злой. Ну и что же? Скажем одно лишь, пожалуй:

И по дороге в Аид нужен нам проводник!

Мы тяжело вздохнули и подошли ближе к «будущему проводнику Лаэртского по дороге в Аид» и, наконец, услышали его речь:

«Человек рождается животным, но его можно научить добродетели. Зачем ей нужно учиться? Быть добродетельнымзначит, быть счастливым: это доказал еще Сократ. Добродетель проявляется исключительно в поступках, и не нуждается ни в обилии слов, ни в обилии знаний. Мудрец ни в чем не нуждается, ибо всё, что принадлежит ему, принадлежит другим. Безвестность есть величайшее из благ, как и труд. В общественной жизни мудрец .живет не по законам государства, а по законам добродетели. Если он .женится, то только на самых красивых .женщинах и с желанием иметь детей; другие любовные связи ему неинтересны.

Все, кто стремится к добродетели, друзья между собой. Добродетель, орудие, которое никто не может отнять. Лучше сражаться среди немногих хороших против множества дурных, чем среди мно-жества дурных против немногих хороших. Всё дурное считай себе чуждым. Разумэто незыблемая твердыня: ее не сокрушить не силой и не одолеть изменой. Эта твердыня сло.жена из неопровержи-мых суждений ...»

Антисфен сделал паузу: ученики его перестали затыкать уши и стали внимательны, — особенно со слов о «красивых женщинах», а Аскин с недоумением спросил меня:

— Андрей Михайлович, а где же здесь кинизм?

Я усмехнулся:

- Ну, если, Петр, понимать кинизм исключительно как версию аскетизма— «ничего лишнего» ... тогда это действительно не кинизм! Ты, кстати, заметил, что Антисфен назвал труд «величайшим из благ»? Это весьма необычно для античной философии, где труд считался уделом рабов и ремесленников!

Аскин снова открыл рот, чтобы задать мне вопрос, но в это время один из учеников спросил Антисфена:

— А как быть с нашими желаниями, учитель?

Антисфен гневно зыркнул на него очами:

  • — Гони их в шею! Желания рождают потребности, а добродетельный человек должен иметь их столько, сколько нужно ему для самой простой жизни! Много желаний— много зла! Усвойте это твердо!
  • — Слышишь, Петя? — тихо молвил я Аскину: он кивнул.

К Антисфену обратился другой ученик:

— Скажи, учитель, я много слышал о твоем знаменитом учении об именах. Но меня у нет твоей знаменитой книги «Имена»! Как оно выглядит вкратце?

Антисфен важно кивнул:

  • — Моё учение об именах следующее: во-первых, понятие. Понятие есть то, что раскрывает, что есть тот или иной предмет. Без понятий мы не будем способны сформулировать наши суждения. Например, понятие «купец»: «купец есть тот, кто продает и покупает товары». Так мы раскрываем суть понятия «купец». Это понятно?
  • — Да, — кивнул ученик.
  • — А во-вторых, любое определение всегда будет неполным. Например: «человек есть животное о двух ногах, лишенное перьев». Можно ощипать живую курицу, и она тоже будет человеком!

Ученики дружно засмеялись.

Потому любое определение по своей сути неполно и противоречиво. Лишь когда в определении мы повторяем определяемое, и тогда мы никогда не ошибемся. К примеру: «человек есть человек», «курица есть курица», «Афиней есть Афиней» — это будет правильно всегда!

И, наконец, в-третьих, «невозможно не противоречить». О чем бы мы ни вели речь, мы всегда будем противоречить. О всяком предмете можно сказать разное и даже противоположное: например, «Афиней есть купец». Да, он купец, но ведь, например, ночью он не торгует: значит, ночью, Афиней уже не купец! И так относительно каждой вещи можно сказать, что она есть то и не то ...

«Опять близко к скептикам», шепнул мне Аскин: я согласился с ним. А также явно добавил от себя, что Антисфен так и не дошел в своих рассуждениях до знаменитого закона запрещения противоречия, — открытого, как мы уже знали, Стагиритом: «Не могут быть одновременно истинны два противоположных суждения, сказанные об одном предмете в одном и том же отношении» ... О том же Афинее как купце он утверждает разное, но в разных отношениях!

Ученики тем временем стали расходиться, и вдруг один из них пожаловался учителю:

— О, уважаемый Антисфен! Такое несчастье! Я потерял записи твоих лекций! Что мне делать?

Ответ Антисфена был по-спартански лаконичен:

— Надо было хранить их в душе, Аполлодор!

К сожалению, нам так и не удалось поговорить с Антисфеном: как только мы протиснулись сквозь его толпу его учеников, философ гневно зыркнул на нас очами:

— Я занят, чужестранцы! Приходите в другой раз!

И надменно перекинув гиматий через плечо, Антисфен величественно удалился в сопровождении двух своих самых верных учеников. Зато остальные, оставшиеся, охотно поведали нам об учителе то, чего мы так и не узнали из личного знакомства.

Первым делом они пересказали нам все самые известные о нем анекдоты.

На вопрос, какую женщину лучше всего брать в жены, Антисфен ответил: «Красивая будет общим достоянием, а некрасиваятвоим наказанием».

На вопрос, почему он суров со своими учениками, Антисфен ответил: «Врачи тоже суровы с больными».

Услышав, что Платон о нем дурно отзывается, Антисфен заметил: «Это удел царей: делать хорошее и слышать плохое».

На вопрос, что блаженнее всего на свете, учитель сказал: «Умереть счастливым».

Однажды, когда его похвалили дурные люди, он сильно испугался: «Не сделал ли я чего-либо дурного?»

На вопрос, какая наука более всего необходима, Антисфен сказал: «Наука забывать ненужное».

Он советовал афинянам принять постановление «Считать ослов конями». «Зачем?»спросили его. Антисфен ответил: «А ведь вы простым голосованием делаете из людей полководцев!».

Кто при нем громко восхвалял роскошную жизнь. «Такую бы жизнь детям наших врагов!»заметил Антисфен.

Как-то учитель выставлял напоказ дыру в своем плаще. «Сквозь эту дыру я вижу твое тщеславие, Антисфен!»сказал ему Сократ.

Юноша, приехавший с Понта Эвксинского (Черного моря), обещал наградить Антисфена, как только прибудет его корабль с соленой рыбой. Антисфен, взяв его с собой, отправился к торговке хлебом, набил мешок зерном, и когда пришла пора расплачиваться, указал на юношу: «Вот этот заплатит, когда придет его корабль с соленой рыбой!».

Когда он встречал женщину в пышном наряде, то отправлялся к ней домой и требовал, чтобы муж ее показал ему своего коня и доспехи; если они у него есть, он может позволить ей наряжаться, если нет, то он должен снять с нее дорогой наряд, продать его и купить коня и доспехи.

Лизу это возмутило и она сердито спросила:

— Что же, женщине нельзя быть нарядной? Ведь это делает ее красивой!

В ответ один из учеников сказал ей:

  • — Всё это лишнее, уважаемая! А наш учитель учит избавляться от лишнего!
  • — Это вам, мужчинам,— лишнее, но не женщине! И вообще ваш учитель порой так некрасиво поступает!
  • — Зато экстравагантно! — возразил ей тот же ученик.

В дело вмешался я:

  • — Лиза, киники — это, прежде всего, — поступки, а не слова. Каждый их поступок — это вызов некому шаблону, некой условности ...
  • — Морали, — подсказал Аскин.
  • - Да, и морали также, традиции. Ведь киники, подобно софистам, хорошо понимали относительность всех моральных норм и традиций, а также их изменчивость во времени. Они также указывали своим современникам на то, что традиции других народов могут быть другими, и это также следует принимать как норму. Эллинский изоляционизм и национализм был главной мишенью их философии ...

Я еще долго рассуждал на эту тему, и лишь под вечер мы тепло распрощались с учениками Антисфена и вернулись на свою бирему.

Там Аскин внезапно спросил:

— А как умер Антисфен?

Я пожал плечами:

— Думаю, что достойно, как и подобает великому философу. Правда, наш общий друг Лаэртский считает, что дело было иначе. Ведь так?

Тот кивнул головой:

— У меня написано следующее: «Умер Антисфен от чахотки. Перед тем к нему пришел Диоген Синопский с кинжалом на поясе. Антисфен воскликнул: «Ах, кто избавит меня от страданий!». Диоген указал на кинжал: «Вот кто!». Антисфен возразил: «Я же сказал: от страданий, а не от жизни!». По-видимому, он переносил свою болезнь малодушно, слишком любя жизнь. Хотите, я еще раз прочитаю вам свою эпиграмму на него?

И громко начал:

В жизни своей, Антисфен, был ты псом недоброго нрава ...

Я остановил его твердой рукой:

— Спасибо, Диоген! И, вообще, давайте ужинать и ложиться спать. Хватит на сегодня!

На следующий день мы отправились знакомиться с самым величайшим из киников — Диогеном Синопским. По полученным нами сведениям, он жил в глиняном бочке— пифосе— вблизи храма Геры,— культ которой в Афинах в ту эпоху постепенно стал замещаться культом Кибелы — азиатской Матери богов.

Жрецы храма Кибелы помогли нам легко отыскать знаменитую бочку философа, — она располагалась на задворках храма. Тут же, рядом с бочкой мы обнаружили насколько больших камней, затертых ягодицами многочисленных посетителей.

Бочка была колоссальной, — там хватило бы место не только для Диогена, но еще, как минимум, для двух человек. Вход в нее запирался деревянной калиткои, сквозь которую можно Оыло проити, согнувшись в половину человеческого роста. На данный момент дверь была закрыта изнутри, — хозяин, вероятно, отдыхал.

Лиза храбро постучала о стенку пифоса и спросила по-детски:

— Тук-тук-тук! Кто в домике живет?

На стук поначалу никто не ответил, потом в бочке послышалась какая-то возня, дверь скрипнула, и наружу выглянул заспанный мужчина лет сорока с растрепанной бородой и сером грязном хитоне мышиного цвета. Запах был кислый, почти бомжовый, — мы сразу же зажали свои носы.

— Что вам нужно? — хрипло спросил он.

Мы вежливо осведомились, с великим ли Диогеном Синопским мы имеем честь разговаривать.

— Да, я Диоген, Пес-киник. А вы кто, чужеземцы?

Мы представились, но это не произвело никакого впечатления на Синопского. Он зевнул, почесал затылок и явно засобирался обратно в свою бочку. Пришлось Лизе, используя все свое женское обаяние, начать убеждать великого киника, что мы проплыли полмира (и это действительно было так), чтобы только с ним познакомиться и выслушать его наставления.

Синопский нахмурился:

— Наставления, женщина? Какие вам нужны наставления, если на вас столько пышного и нарядного? К моей философии это не имеет никакого отношения!

И открыл калитку, чтобы залезть к себе обратно.

Тогда вперед выступил Лаэртский: он вытащил из-за пазухи заранее припасенную им глиняную бутылку с родосским вином — одним из лучших в Элладе и предложил:

— Не хотите ли отведать чашу доброго винца, уважаемый?

Синопский, уже забравшийся наполовину в свою бочку, остановился:

— Ладно, так уж и быть. Садитесь, чужеземцы!

И уже более дружелюбно пригласил всех рассесться на его камнях, — что мы и сделали. Лаэртский нацедил каждому по фиалу (Синопскому — больше, Лизе — меньше всех) и провозгласил тост за философию, — все с удовольствием выпили за нее:

  • — А почему вы, уважаемый Диоген, называете себя псом? — обратился к Синопскому Аскин.
  • — Потому что, юноша, когда меня раздражают, я лаю, а когда гладят по шерстке, ласкаюсь. Впрочем, когда однажды я перекусывал прямо на площади, меня там обступили люди и стали показывать пальцем: «Собака!». «Это вы — собаки», ответил им я, «потому что сгрудились вокруг моего завтрака!».
  • — А, правда, что вы искали на площади днем людей, — и делали это с зажженным фонарем? — это был вопрос Лизы.
  • — Да, правда. А когда люди сбежались на мой фонарь, я им сказал, что звал людей, а не подлецов! То-то они обиделись!
  • — Так уж все были подлецы? — удивился Лаэртский.
  • — Во всяком случае, большинство. Я помню, когда возвращался из Олимпии в Афины, меня тоже кто-то спросил, — мол, много ли там было народу, на Олимпийских играх? Я ответил: «Народу много, а людей немного!».

Разогретый родосским, Диоген постепенно расходился. С ним случалось множество кинических историй, но всё же нас интересовала, в первую очередь, его философия. Я попросил Синопского изложить нам ее вкратце. Вот как это выглядело:

«Вы видите перед собой космополита, гражданина мира. Воюю же я против наслаждений. Яосвободитель человечества и враг страстей, пророк правды и свободы. Если вы захотите стать моими учениками, то должны будете сделать следующее: бросить в море свои богатства, перестать заботиться о браке, о детях и об отечестве. Но зато котомка ваша всегда будет полна бобов и книг. Вы сможете спать на голой земле, пить воду и есть, что попало. («Тьфу!», брезгливо сморщилась Лиза) Ведя такой образ жизни, каждый из вас будет чувствовать себя более счастливым, чем персидский царь. Способность краснеть навсегда сотрите со своего лица и на виду у всех делайте то, что другие бы не сделали в стороне».

Диоген слегка перевел дух после такого эффектного вступления и собирался продолжить, как вдруг Лиза спросила:

— А что значит слово «космополит»?

Синопский пояснил:

«Космополит — значит, «гражданин мира»: «космос» — мир, «полис» — гражданин. Почему мы, киники, считаем себя таковыми? Потому что законы общечеловеческие для нас превыше всех остальных законов,— да, в том числе и законов полиса! Даже если мы живем в достославных Афинах, мы должны, в первую очередь, подчиняться естественным законам человеческого общежитья, а затем уж законам Афин. Великого Сократа казнили именно за то, что он первым понял это! ...»

Мы промолчали, поминая каждый про себя божественного Овода Афина. А затем Синопский продолжил:

«Если вместо бесполезных трудов мы предадимся тем, что возложила на нас природа, мы достигнем блаженной жизни; и только отсутствие разума заставляет нас страдать. Само презрение к наслаждению, если войдет в привычку, станет высшим наслаждением; и мы научимся презирать само наслаждение. Природа всегда ценнее, чем обычай и традиция. Для того, чтобы жить по природе, мы должны быть свободными,в том числе от обычаев и традиций.

Законыэто прихоти знатных и толпы; истинный закон знают только философы. Для них единственное истинное государствоэто весь мир. Лишь те достойны жить в этом государстве, кто трудятся. Например, Геракл: вот кто был великий труженик!

Так что же мне дала философия?

Готовность ко всякому повороту судьбы. Сегодня яраб, завтрацарь. Сегодня ябогат, завтранищ. Всё это судьба, и философия помогает быть мужественным в любых обстоятельствах, хвала олимпийцам!».

Синопский закончил Введение в свой кинизм и победно взглянул на нас: мол, каково?

Мы тяжело вздохнули и посмотрели друг на друга. «Презрение к наслаждениям» и «уважение к труду» — это, конечно, неплохо, но вот «на виду у всех делайте то, что другой бы не сделал и в стороне» — это явный перегиб, как было принято говорить в стародавние сталинские времена. С этим мы очевидно не согласны!

Синопский, будучи весьма проницателен, легко прочитал это на наших лицах и также невесело вздохнул: нет, прилежных псов-киников из нас не получится! И, тем не менее, он не сдержался от напутственного слова:

— Что же, мы провели полезную беседу, чужеземцы, хотя и не поняли друг друга. Этот мир огромен, в нем живет много рас и народов, у каждого свои обычаи и нравы. Но даже если мы не поняли друг друга сейчас, мы поймем друг друга завтра! Идите с миром, чужеземцы, желаю вам удачи и успеха! Да помогут вам боги!

И, прощально махнув рукой, великий Пес скрылся в своей бочке-пифосе.

Когда мы шли обратно, Лаэртский вспомнил множество достойных изумления выходок Синопского:

Чтобы приучить себя к отказам, Диоген просил подаяние у статуй.

Однажды увидев мальчика, пьющего воду из горсти, он выбросил свою чашку, сказав: «Это лишнее».

Диоген говорил: «Для того, чтобы жить, как следует, надо иметь или разум, или петлю».

На вопрос, где он видел в Элладе хороших людей, Синопский ответил: «Хороших людейнигде, хороших детейв Лакедемоне».

Человеку, которых сказал: «На Пифийских играх я победил многих мужей», Диоген ответил: «Нет, многих рабов, а побеждать мужейэто мое дело».

Тем, кто ему говорил: «Тыстар, отдохни от трудов», он отвечал: «Как, если бы я бежал марафон и уже приближался к цели, разве не следовало бы мне скорее напрячь все силы, вместо того, чтобы отдыхать?».

Человеку, спросившему, в какое время ему следует завтракать, Диоген ответил: «Если ты богат, когда захочешь, если беден, когда мо-жешь».

Когда македонский царь Пердикка требовал Диогена к себе, в Македонию, и еще грозился казнить его, если Синопский не явится к нему, Диоген ответил: «Невелика важность, то же самое могли бы сделать паук или фаланга».

Однажды увидев, как храмоохранители ведут в тюрьму человека, укравшего из храмовой казны какую-то чашу, Синопский заметил: «Вот большие воры ведут мелкого».

Ему говорили: «Жители Синопа осудили тебя скитаться», он отвечал: «А я ихоставаться дома!».

Когда его спросили, какие животные наиболее опасны, Диоген отвечал: «Из дикихдоносчик, из домашнихльстец».

Увидев беглого раба над колодцем, Синопский сказал ему: «Не провалиться бы твоему побегу!»

Одно время у него был раб по имени Манет. Но жить у Синопского было голодно и непрестижно, и в один прекрасный день Манет попросту бежал от Синопского. Ученики посоветовали Диогену обратиться в городской розыск, но тот ответил: «Смешно, если Манет может прожить без Диогена, то почему Диоген не может прожить без Монета? ».

Ему сказали: «Тебя многие поднимают на смех», он ответил: «А я всё никак не поднимусь».

Диогену сказали: «Многие смеются над тобой». Он ответил: «А над ними, может быть, смеются ослы; но им нет дела до ослов, так и мнедо них».

Однажды он просил подаяние у человека со скверным характером. Тот сказал: «Дам, если ты меня убедишь, что тебе действительно оно нужно». Диоген ответил: «Если бы я мог тебя убедить, я бы убедил тебя удавиться».

Знаменитая легенда о Диогене и Александре Македонском. Александр посетил Диогена в Афинах и представился ему: «Явеликий царь Александр». Диоген ответил: «А ясобака Диоген». Александр помолчал и добавил: «Я могу выполнить любое твое желание, Диоген». Диоген невозмутимо пожелал: «Отодвинься, ты заслоняешь мне солнце». «А ты не боишься меня?», спросил Александр. Диоген задал вопрос: «Тыдобро или зло?». «Добро», отчал Македонский. «Кто же боится добра?», удивился Диоген.

Человеку, сказавшему: «Мне нет дела до философии», Синопский отвечал: «Зачем же ты живешь, если не заботишься о том, чтобы хорошо жить?».

— Впрочем, — добавил Лаэртский, — есть разные версии кончины великого киника. Одни утверждают, что по его завещанию, ученики бросили его тело в канаву и лишь слегка присыпали песком, другие говорят, что он велел бросить свой труп на растерзание своим собратьям — бродячим собакам. Но это, скорее всего вымысел, так как в Афинах, возле Истмийских ворот, долгое время сохранялась могила Диогена и памятник ему — грустно опустивший голову пес, вытесанный из дорогого паросского камня ... Да, ученики Синопского и жители

фиалковенчанного города не пожалели денег, чтобы потомки всегда помнили о славном Диогене-Кинике!

Пусть состарится камень под властью времен,

Но всё же,

переживет века слава твоя, Диоген,

Ты насучил, как жить, довольствуясь тем, что имеешь,

Ты указал нам путь, легче которого нет.

Последним знакомством со школой киников была наша встреча с Кратетом и Гиппархией. Жили они уже в конце IV века до нашей эры, когда фиалковенчанные и прежде гордые Афины превратились в покорного вассала Македонии. Увы, такова была цена всех предыдущих эллинских раздоров!

Кратет был фиванец, житель Фив, разрушенных за бунт великим Александром. Но Кратету удалось избежать общей участи фиванцев, казненных или проданных в рабство македонским царем, поскольку за три месяца до печального фиванского восстания он переехал в Афины учиться философии у Диогена Синопского.

Он быстро стал одним из лучших учеников, а когда Синопский умер, наследником нелегкого кинического искусства. Деньги, что у него были, он пожертвовал в фонд помощи беженцам из Фив, которых приютили Афины, а сам с сумой и посохом, — непременными атрибутами всякого киника, — пошел собирать подаяние по домам богатых афинских граждан, попутно пропагандируя свою киническую философию. Ходил он туда так много и так часто, что вскоре получил прозвище: «всех-дверей-открыватель». В одном из подобных домов он имел такой успех, что в него влюбилась дочь знатного афинского гражданина— Гиппар-хия. Она пожелала последовать за ним, — также с посохом и сумой, — и вести такой же образ жизни, став его супругой.

Родители Гиппархии и сам Кратет долго отговаривали юную леди от такого экстравагантного поступка. Знаменитый киник даже в сердцах воскликнул, представ перед девушкой в своем нищем рубище: «Вот твой жених, вот всё его богатство, решай!».

И Гиппархия решила', она вышла замуж за Кратета, и ходила за ним следом, также живя милостыней и проповедуя киническое учение.

Мы встретили их возле рынка — знаменитой агоры, — где оба неспешно поглощали свой скромный завтрак — хлеб и бобовую похлебку. Кратет, узнав, что мы интересуемся кинической философией, — страшно обрадовался, отзывчиво предложив нам разделить с ним и его женой их трапезу, но мы вежливо отказались.

Пока «мисс Каблучкова» раздраженно зажимала свой нос и с понятным женским недоумением взирала на растрепанную и грязновато одетую Гиппархию, мы завели разговор с Кратетом, — в частности, неунывающий Аскин спросил его, в чем знаменитый киник видит суть кинической науки.

  • — Все очень просто, чужестранцы. Заниматься нашей философией нужно до тех пор, пока не поймешь, что нет никакой разницы между знаменитым полководцем и простым погонщиком ослов. Все богатства и почести не имеют никакого значения перед философией. Главное — это умеренность: она спасает семью и государство от раздоров. Отсекай всё лишнее: лишние удовольствия вызывают ненависть других. Украшение — это не то, что ведет к красоте ...
  • — А что же тогда есть украшение? — обидчиво спросила «мисс Каблучкова».

Кратет важно пояснил:

  • - Украшением, милая девушка, следует считать то, что украшает. А украшает женщину то, что делает ее более скромной. Ее не делают такой ни изумруды, ни золото, ни румяна, а то, что преисполняет ее серьезностью, сдержанностью и стыдливостью. Ты согласна со мной?
  • — Не совсем, — ответила Лиза.
  • — Лиза, лучше согласись, — язвительно заметил Аскин, — А не то мы тебя оставим здесь,— учиться у Кратета! На пару сГиппархией, чтобы ей не было скучно!
  • — Никогда! — воспротивилась «мисс Каблучкова».

В разговор вмешалась Гиппархия: она сказала хриплым голосом:

— А что? Оставьте ее! Мне как раз нужна киническая подружка! Эй, любительница украшений, поди сюда, — я тебя сейчас так украшу!

Испуганная Лиза поспешила скрыться за нашими спинами, а я поморщился: уже не первый раз нравы киников мне казались грубоватыми и даже хамоватыми ...

А Кратет между тем не преминул похвастаться своим знакомством с великими мира сего. И, естественно, к беседе был приплетен великий Александр:

— Как-то он был меня тут проездом, и однажды, в хорошем расположении духа, спросил меня: «Хочешь, Кратет, я восстановлю твой город, Фивы?». «Зачем?», удивился я, «придет другой Александр и снова его разрушит!».

Аскин наклонился ко мне:

  • — Думаю, что все случаи с Александром, — как у Синопского, так и у Кратета, — чистая легенда, дичь, вымысел!
  • — Современные историки тоже так полагают, — шепотом ответил я ему.

А Кратет между тем голосом аэда стал излагать нам свою мечту об идеальном киническом строе на таинственном острове Пера:

Остров есть Пера среди виноцветного моря порока,

Дивен и тучен сей остров, владений окрест не имеет,

Дурень набитый и трутень, развратник негодный,

Жадный до девок продажных, туда не допущен,

Смоквы, чеснок и тимьян в изобильи тот остров рождает, Граждане войн не ведут и не спорят по поводам жалким,

Денег и славы не ищут, оружьем к ним путь пробивая,

Только лишь праведным быть и таким насладиться богатством, Чтобы к добру приводило, делая лучше сограждан.

Выслушав до конца, мы поблагодарили и уже собирались распрощаться с последними великими киниками, как Кратета вдруг окликнули:

— Эй, «всех-дверей-открыватель», приходи сегодня к нам вечером, — послушаем тебя за обедом!

Это сделал молодой человек, в пышных одеждах, прилиженный и напомаженный. Кратет и Гиппархия тут же забыли про нас и про свою трапезу, и направились к нему, на ходу униженно кланяясь:

— Спасибо, что не забыл нас, Метродор, мы обязательно придем!

Мы недоуменно переглянулись между собой: что-то непохоже на

киников! А Лаэртский ограничился следующим кратким комментарием:

  • — После Антисфена и Диогена Синопского киники стали понемногу вырождаться, чтобы впоследствии влиться в стоическую школу ...
  • — Спасибо, Диоген, — ответствовал ему я. — Думаю, что наше знакомство со школой великих циников можно считать завершенным. Кто у нас там следующий по плану?
  • — Великий Эпикур! — бодро ответил тот. — Его школа находится здесь же в Афинах! И плыть никуда не нужно!

  • [1] 31 Терпандр — лирический поэт с Лесбоса (VII в. до н.э.), изобретатель семиструнной кифары.
  • [2] Афиней (I в. до н.э.) — знаменитый врач, близкий к стоицизму.
  • [3] Ксенофонт (IV в. до н.э.) — знаменитый древнегреческий историк.
  • [4] Аспазия — знаменитая гетера, подруга Перикла.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >