ПУТЕШЕСТВИЕ ДЕСЯТОЕ. Стоицизм. Неоплатонизм

Следующее путешествие нас перенесло уже в римские времена, примерно во I — III вв. до нашей эры. Единственным исключением было то, что Зенон Стоик жил еще в III веке до нашей эры.

Это было время расцвета двух крупнейших направлений античной философии — стоицизма и неоплатонизма. Но сначала, еще в македонских Афинах, мы должны были познакомиться с взглядами Зенона Стоика, — основателя школы стоиков, а затем продолжить знакомство со стоицизмом, навестив императора Марка Аврелия, жившего во втором веке нашей эры.

Итак, мы в очередной раз торили благословенную афинскую дорожку ...

— Так мы идем к Зенону Стоику, Диоген? — спросила Лиза.

Лаэртский согласно кивнул. Но неугомонная Лиза обернулась ко

мне:

— А за что его так прозвали, Андрей Михайлович? За то, что он был стойкий-престойкий, как оловянный солдатик у Андерсена?

Я покачал головой:

  • — Боюсь, Лиза, ты неправа, предполагая, что название древнегреческой школы стоиков происходит от русского слова «стойкий» или похожего старославянского слова. Как раз наоборот! Именно слово «стойкий» происходит от древнегреческого «стоик»!
  • — Хорошо, пусть будет так, — кивнула Лиза своей русой головкой. — А кто он, этот стойкий-престойкий Зенон Стоик?
  • — Может быть, лучше про это расскажет Лаэртский?

Диоген не стал возражать:

— Дорогая Лиза! Зенон Стоик, основатель стоической школы, поначалу был учеником киника Кратета. Помнишь его?

«Мисс Каблучкова» болезненно наморщила свой прелестный носик:

  • — Это тот, который с Гиппархией? Да, помню ...
  • — Так вот, легенда гласит, что Зенон однажды купил в книжной лавке книгу ученика Сократа Ксенофонта «Воспоминания о Сократе», и, прочитав, пришел в такое восторг, что снова вернулся в лавку и стал выспрашивать книгопродавца, где ему поближе познакомиться с людьми, описанными Ксенофонтом. Своей настырностью и дотошоливостыо он быстро надоел книгопродавцу, и тот уже хотел послать его подальше, как вдруг увидел идущего мимо Кратета и указал на него Зенону: «Следуй за ним!». Зенон стал учеником знаменитого киника, но киником так и не стал вследствие прирожденной стыдливости и неспособности к кинической манере поведения. Затем он еще учился в платоновской Академии во времена Ксенократа, но само платоновское учение так и осталось ему чуждым.

Он стал проповедовать свою собственную философию и местом для этого выбрал один из малопосещаемых портиков на афинской агоре, — так называемую «Полигнотову Стою», — расписанную в свое время знаменитым художником Полигнотом, — там во времена олигархической спартанской диктатуры коротким и безжалостным судом осуждали на смерть сторонников демократии. К нему потянулись ученики, которых прозвали «стоиками»; это же прозвище прикрепилось и к самому Зенону ...

Кстати, мы уже подходим к этому месту!

Мы действительно подошли к самой окраине афинской агоры, где располагалась «Полигнотова Стоя». Здесь, в одной из галерей собралось примерно двадцать человек самого разного возраста — от безбородых юнцов до убеленных сединами почтенных старцев. Они явно кого-то ждали, нетерпеливо оглядываясь по сторонам. На нас они не обратили особого внимания, и мы почтительно взошли на галерею.

— Какие красивые фрески! — воскликнула Лиза и принялась внимательно осматривать настенную живопись — творение знаменитого античного художника — великого Полигнота. Фрески изображали, как пояснил Лаэртский, отъезд ахейцев из захваченной Трои: впереди Одиссей, Агамемнон, Аякс и другие вожди ахейцев, а сзади — захваченные в плен Гекуба, Елена Прекрасная, Кассандра и прочие троянцы, уже склонившие головы и покорные своей судьбе.

Но тут наше внимание отвлекло появление Зенона Стоика (это было понятно по приветственным возгласам собравшихся): он тяжело, размахивая роскошным посохом, взошел на галерею, и долго разговаривал с присутствующими о каких-то политических дрязгах в оккупированных римлянами Афинах, и при этом — не произнес ни одного слова на философские темы.

Зенону было уже, наверно, за шестьдесят: высокий пожилой мужчина, нескладный, с кривой шеей, с толстыми ногами, мрачным взглядом из-под тяжелых старческих век. Когда он немного освободился, мы все же решились подойти к нему и высказали просьбу рассказать нам о его стоической философии, он угрюмо спросил:

— А зачем вам моя философия, чужестранцы?

Мы переглянулись между собой: странный вопрос!

  • — А зачем тогда вообще философия? — вслух подумал я, но философ, видно, не расслышав, принял это за ответ, хрипло откашлялся и важно начал рассказывать:
  • — Изучение моей философии подобно разгрызанию яйца: ведь прежде чем съесть яйцо, вы снимаете с него скорлупу — это логика, затем съедаете белок — это физика, а уже после — желток, — это этика. Понятно, чужестранцы?
  • — Вполне, — ответил за всех Аскин, — особенно по поводу яйца (Лиза фыркнула) ...

Зенон продолжил важно рассказывать:

Весь мир мы, стоики, представляем как единое живое тело, пронизанное дыханием«пневмой». Пневму также мо.жно понимать как смесь огня и воздуха. Мы согласны с Гераклитом Эфесским в том, что огоньэто начало всему сущему. Все возникает из огня и погибает в нем. Весь мир периодически сгорает в огне и происходит такое раз в 10800 лет,это событие мы называем «Мировым пожаром». После каждого космического пожара мир снова возрождается и мы, стоики, называем это «палингенезис»возрождение.

Но помимо четырех начал космосаземли, воды, воздуха и огня, существует и пустота. Кошос, соединенный с пустотой, мы называем «паном»всем. Когда пневма приходит в напряжение, она порождает разумное и духовное, она сама становится разумом. Богэто наиболее разумный чистый огонь. Одновременноэто логос, разумное начало мира. В конечном счете, бог и мир тождественны. Мы, стоики, называем это «пантеизмом».

Бог-мир все видит и всем управляет. Это есть живое существо, бессмертное, разумное, совершенное, мудрое и не приемлющее ничего дурного. Мы называем его либо Зевсом, либо Афиной, либо Гефестом, либо Посейдоном,в зависимости от того, какой облик он принимает. Миром управляет воля бога-мира: среди неодушевленных предметов, растений и животных она проявляет себя как слепой рок, а среди людей воля бога выступает как разумное предопределение; в целом же бог-мир направляет вселенную и людей к общему благу.

Злоэто в значительной части иллюзия. То, что нам кажется злом, богу-миру может представляться как добро. Мы не видим всей картины сущего, мы видим лишь часть ее, и потому можем ошибаться, интерпретируя то или иное поведения в своих моральных категориях. Сама стихия инстинктивно противится замыслу бога-мира, и потому сам по себе рок может иногда быть и несправедливым; но в конечном итоге, он всё же справедлив.

Человек подобен космосу, богу-миру. Разумная душа человека также состоит из пневмы. Разум человека составляет часть всеобщего разума, а его душачасть космической души. Душа смертна, но существуют и сверхдуши, которые могут жить до следующего «Мирового Пожара». Как правило, это души умерших мудрецов: простым людям они обычно представляются демонами.

Все живое на свете стремится к самосохранению. Природа благоприятствует этому: жить в согласии с природой означает жить в согласии с разумом. Но жить разумно,значит, жить бесстрастно и жить естественно. Жить такзначит, выполнять свой долг. А вообще страсти бывают четырех видов: неразумие, трусость, неумеренность, несправедливость. С ними надо бороться, используя всю свою предусмотрительность и силу воли. Скорби также нужно избегатьэто есть неразумное душевное сжатие.

Мудрец выше этого мира и лишь снисходит до него. Он лишь исполняет свой долг по отношению к нему. Он всегда предусматривает свою судьбу, смотрит в нее, как в корень. Судьбаэто власть, двигающая миры. Противится судьбе невозможно. Судьба согласного с ней ведет, а того, кто сопротивляется, тащит силой.

Можно жить, как все люди, стремиться к здоровью, красоте, силе, любви, сохранению рода. Но все это лишь низшие ценности. Высшие ценностив понимании того, что есть добро и зло. Но между добром и злом лежит много того, что нельзя назвать ни тем, ни другим, и к этому надо относиться спокойно, даже безразлично. Величие душиэто знание или самообладание, позволяющее быть выше всего, что с тобой происходит, как хорошего, так и дурного.

Заниматься государственными делами мо.жно, если этому ничего не препятствует. Однако мудрецу это будет делать непросто, ибо это занятие лишает свободы и требует прислушиваться к мнениям, а для мудреца главноеэто знания; мнения ничему не учат. Мудрец никогда не согласится ни с какой ложью. Но при этом он ничему не удивляется,ни Хароновым пропастям с их ядовитыми испарениями, ни морским приливам и бурям, ни извержениям вулканов, ни людской подлости и властолюбию.

Люди едины по своей природе. Они также едины со всем миромкосмосом, растениями, .животными, богом. Все мыкосмополиты по своей сущности, и надо противиться тому, что нас раздробляет и разъединяет. Обычаи, нравы, формы семьи,все это второстепенно. Весь мирнаше отечество, все добрые людинаши единоплеменники, все порочные людинаши иноплеменники, и различать между эллином и варваром надо не по щиту, мечу или оде.жде, а по доблести и его нравственным качествам.

— Не слишком ли ты перегнул палку, Зенон? — вдруг раздался голос позади нас: мы обернулись, — перед нами стоял лощеный, напомаженный афинянин в богатом разукрашенном гиматии. — Чтобы я имел дело с презренным варваром? Да никогда!

Зенон спокойно отпарировал:

— Ты мыслишь старыми представлениями, Эвгемер. По-моему, римляне уже не однажды нам показали, какое мы, эллины, занимаем место в этом мире. А после великих походов Александра вообще стыдно говорить о варварах как о существах второго разряда! Каково ваше мнение, чужеземцы?

Мы горячо поддержали Зенона, а Лиза спросила:

  • — А это правда, уважаемый Зенон, что вы не любите поэзию?
  • — Да, я против поэзии, — заявил Зенон, — ибо ничто не делает человека таким малопригодным для философии, как поэзия!
  • - Но ведь поэзия возвышает человека! — воскликнула Лиза. — Она делает его одухотворенным!

Зенон холодно взглянул на нее:

  • — Ты впадаешь в заблуждение, чужестранка. Одухотворяет человека только жизнь в согласии с разумным благом. А при чем тут поэзия? Она лишь раздражает его своими фантазиями!
  • — А ради чего тогда существует ваша философия? — спросил Ас-кин.

Зенон пояснил:

  • — Главное, к чему стремимся мы, стоики, это— «эвгюмия»— хорошее расположение духа. Прежде всего, оно заключается в душевном спокойствии и в осознании выполняемого долга. А все остальное не имеет значения!
  • - Но ведь хорошее расположение духа не может длиться вечно, уважаемый Зенон, — осторожно заметил я. — Оно когда-нибудь заканчивается ...
  • — Все когда-нибудь заканчивается, — усмехнулся философ, — Вот и наша беседа с вами, чужестранцы. Надеюсь, теперь, после этой беседы вы охотно примкнете к моей школе ...
  • - Но ведь нам еще не все ясно! Вы ответили не на все наши вопросы! — воскликнула Лиза.

Но было уже поздно: Зенон, увлекаемый так не вовремя вмешавшимся в нашу беседу Эвгемером, отошел в сторону. Следовательно, и нам здесь уже было делать нечего: пора было отправляться в Пирей, где у причальной стенки бесшумно качалась на якоре наша бирема ...

На этот раз мы с огорчением прощались с Афинами: скоро здесь много переменится.

Город захватят «дикари с берегов Тибра»,— то есть римляне, и сделают его центром провинции Ахайя. В городе на Акрополе вместо македонского гарнизона будет стоять римский гарнизон, и грубые римские центурионы своим солдафонскими манерами и барабарской латынью будут приводить в невольное раздражение воспитанных и жеманных афинян. Слово «философия» римлянам вообще было незнакомо, и при случае они с удовольствием бы истребили его, — но, к счастью, найдутся лица еще поважнее центурионов: это римские сенаторы, периодически инспектировавшие город и свои войска, — и они с удовольствием будут посещать философские диспуты и относиться вполне благосклонно к философским школам. «Пусть Афины славятся своей мудростью, — скажут они, — о мы, римляне, правим Афинами». Кое-кто из глав школ получит предложение открыть в Риме свои филиалы, а некоторые философы на свой страх и риск самостоятельно рванут в «Вечный город», надеясь там добыть и славы, и денег, и новых учеников. И как выяснится впоследствии, не зря: кому-то удалось совсем неплохо прижиться в Риме и пустить там глубокие корни, — в частности, школе стоиков. И Марк Аврелий, и Эпиктет, и Сенека, — все эти знаменитые философы-римляне будут именно стоиками ...

На следующий день после расставания с Зеноном «Метафизика» снялась с якоря и поплыла в Рим: здесь, во II веке нашей эры жил и правил единственный «император-философ на троне» — Марк Аврелий; правил он со 160 по 180 год нашей эры.

Но Марк Аврелий в первые годы своего царствования управлял в то время не один. Его соправителем в первоначальный период был его сводный брат Луций Вер. Затем он умер, оставив великого «правителя-философа» единоличным царствующим императором.

Мы долго блуждали в заколках Рима, поражаясь масштабам, величию и разноязычию «Вечного города». То латынь, то греческий, то галльский — будущий французский, то германский, то еще какой-нибудь, нам неизвестный. Сотни языков и народов смешались в плавильный котел в Риме, но перед нами стояла проблема: как попасть на прием к Марку Аврелию? Он же не простой философ, а император!

Аскин предложил попасть в императорский дворец хитростью, найти потайные ходы, но это было слишком рискованно. Вместо императорского приема мы могли угодить в императорскую темницу, и не факт, чтобы смогли быстро выбраться оттуда.

Диоген предложил более рациональное решение: дождаться выхода императора к народу, и тогда осмелиться из толпы задать ему несколько философских вопросов, и я счел его предложением наиболее разумным.

И вскоре этот день настал. Император решил попрощаться с народом, на Форуме, — перед тем, как отправиться в рискованную экспедицию против Парфии, — воинственного государства в Передней Азии. К тому времени уже не один храбрый римский военачальник сложил голову в борьбе с парфянами, — например, Марк Лициний Красе, — знаменитый полководец, разгромивший перед своим роковым парфянским походом восстание рабов под предводительством Спартака. Так что Марк Аврелий действительно рисковал и основательно. Своей тяжелой солдатской походкой он спустился к площади, переполненной народом и один из глашатаев стал медленно-церемонно зачитывать императорский указ о походе в Парфию. Сам император стал рядом, окруженный четверкой свирепых телохранителей-галлов.

Мы с большим трудом протиснулись ближе, чуть ли не в самый первый ряд. И когда глашатай, наконец, умолк, и римский плебс трижды прокричал «Виват!» императору, Лаэртский громко выкрикнул:

— Марк Аврелий! Народ знает, что не только полководец, но и философ! Расскажи народу о своей философии!

Император чуть двинул бровью, и свирепые галлы тут же выволокли Лаэртского из толпы к императорским ногам. Мы с Лизой и Петром испуганно переглянулись: что это значит? Уж не прикажет ли Марк Аврелий казнить Лаэртского за дерзкий выкрик?

Но Марк Аврелий ласково поднял Диогена с колен, спросил, как его зовут, откуда он, и удивился, откуда Лаэртский слышал о его, Аврелия, философских изысканиях?

Диоген с достоинством поклонился:

— О, божественный, слух об этом ходит по всему Риму и даже достиг нас, недостойных твоей мудрости эллинов ...

Стоявший рядом со мной Аскин иронически хмыкнул: ну, дает, Диоген! ... Как принизил он перед императором греческую философию!

Марк Аврелий сурово поправил его:

  • — Не надо так пренебрежительно отзываться о мудрости своего народа, эллин. Это нам, римлянам, надо учиться у ваших великих Сократа и Платона. И я здесь лишь скромный ученик великих греческих мудрецов. А на досуге я, — ты прав, эллин, — действительно создаю книгу моих размышлений о жизни, — и образцом для них я беру великого Зенона Стоика ...
  • — А как будет называться эта книга, о, божественный? — спросил Лаэртский.

Император на мгновенье задумался: видно, он еще не решил вопрос с названием.

Потом лицо его посветлело:

  • — Я думаю, эллин, она будет назваться просто «Наедине с собой». Или — «К себе самому».
  • — Мы с нетерпением ждем эту книгу, о, величественный! — воскликнул Лаэртский, император, сделав знак, что разговор окончен, повернулся к нему спиной, и тут же императорская стража тычками и руганью грубо оттеснила его обратно в толпу. Но мы все равно были рады, — ведь наше, — пусть самое краткое, — свидание с великим римским стоиком состоялось!

А его знаменитая книга, — как я объяснил Петру и Лизе, — вышла вскоре после смерти ее создателя и сразу стала откровением как в мире стоической философии, так и в мире философии в целом. Чем-то это произведение предвосхитило знаменитые «Мысли» французского философа XVII века Блеза Паскаля, его идею о человеке как «мыслящем тростнике», занимающем место на границе «двух бездн». Например, такое высказывание Марка Аврелия:

«Оглянись назадтам безмерная бездна времени, взгляни впередтам другая беспредельность».

Чем не Блез Паскаль?

А в целом сама книга великого императора — это призыв к стойкости и одновременно к мудрому постижению самого себя. Ибо, согласно Марку Аврелию:

Каждое твое действие, слово, мысль пусть будут такими, как будто ты уже вот-вот уйдешь из жизни. Уходить же от людей, если есть боги, нисколько не страшно, ведь боги не причинят тебе зла; если же, напротив, боги не существуют или не заботятся о человеческих делах, зачем мне тогда жить в мире, лишенном богов и промысла? Быть философом,значит, хранить внутреннего демона неоскверненным и невредимым, пребывающим выше наслаждений и страданий, не делающим ничего необдуманно, ни лживо, ни лицемерно ... Не трать оставшуюся часть жизни на мысли о других, если не соотносить их с чем-нибудь полезным для всех. Ищут себе уединенных мест в деревне, на берегу моря, в горах. Привык и ты сильно тосковать по этому. Только уж это пошло, ведь можно в какое угодно время уединиться в себе. Ибо нигде человек не находит более спокойного и мирного убежища, кроме как в собственной душе, особенно, если это человек имеет внутри себя то, погрузившись в созерцание чего, он тотчас оказывается в состоянии полного покоя. Сотри представление, останови устремление, погаси .желание, держи руководящее начало в границах самого себя.

Теперь — о бренности жизни:

Много комочков ладана на одном и том же алтаре. Он упал в огонь раньше, другойпозже, а разницыникакой. Не живи так, будто собираешься прожить 10000 лет. Нависает неизбежное. Пока живешь, пока есть возможность, стань хорошим сейчас. Все исчезает в один деньи то, что помнит, и то, о чем помнят.

Об «искусстве жизни»:

Искусство жить скорее похоже на искусство борьбы, чем на искусство танца,из-за того, что приходится быть готовым к надвигающемуся и непредвиденному и стоять твердо на ногах. Я делаю то, что мне надлежит делать, остальное меня не отвлекает: оно либо неодушевленно, либо неразумно, либо сбилось с пути и не знает, где оно. Всегда иди кратчайшим путем. Кратчайший же путьэто путь, согласующий с природой. Природа самого заблудшего человека родственна моей. Кто совершает несправедливость, делает плохо себе самому. Во многих случаях человек совершает несправедливость, не делая чего-нибудь, а не только когда делает что-нибудь.

— Как здорово! — воскликнула Лиза. — Я обязательно прочитаю эту книгу, когда вернусь домой!

Аскин согласился с ней, а Лаэртский пожалел, что так и не упомянул Марка Аврелия в своей книге, — хотя был его современником, и что-то, конечно, разнюхать мог о философских исканиях императора, — если бы, конечно, сильно захотел ...

Вечером мы ужинали на борту «Метафизики».

  • - Что же у нас следующее, уважаемый Диоген? — спросила Лиза, и тот ответил:
  • — Последняя школа в античной философии— неоплатонизм! Последняя по числу, — но не по значению и глубине своих мыслей!

Сначала мы должны были познакомиться с основателем неоплатонизма — Плотином, а затем с другим ярким представителем этого учения — Проклом, причем первого мы посетили в Александрии, а второго — в Афинах.

Подплывая к Александрии, мы увидели вдалеке знаменитый Фарос-ский маяк: его яркий пылающий факел, как горящая над горизонтом звезда, был виден на много километров издалека ...

Гавань Александрии была вся забита судами: каких только кораблей и флагов здесь не было! Римские, скифские, родосские, афинские, карфагенские, иберийские, вифинские корабли! А в порту— масса народа, разноязыкая брань, гортанные выкрики торговцев ... С трудом пробившись сквозь толпу к портовым воротам, мы наняли две повозки (в одной — я и Лаэртский, в другой — Лиза и Аскин) и поехали осматривать город.

Особое впечатление на нас произвела знаменитые Мусейон и Александрийская библиотека; они располагались в так называемом «царском квартале: здесь же находились царский дворец и главный храм города — храм Сераписа (Зевса-Осириса). В Мусейоне — «Дворце Муз» (нечто вроде Академии наук по нашим меркам) — в разные периоды работали выдающиеся математики, — Архимед, Евклид, Эратосфен, астрономы, — Аристарх Самосский, Клавдий Птолемей, поэты — Каллимах, Феокрит, и, конечно же, философы — Плотин, Ямвлих, Прокл ...

Именно здесь, в Мусейоне, и решил прочитать несколько своих лекций Плотин. И хотя он последние годы уже жил и преподавал в Риме — столице империи, но Александрию также знал очень хорошо: во-первых, сам происходил из Египта, из города Никополя, и, во-вторых, в Александрии он делал первые свои шаги в философии, и его учитель был знаменитый платоник Аммоний Саккос. Потому эволюцию, которую проделал Плотин, можно охарактеризовать как путь от платонизма к неоплатонизму. В отличие от классического учения Платона, Плотина мало интересовали математика и учение о государстве: он резко сместил интеллектуальные акценты платоновского учения в сторону эзотерики, трансформировав абстрактно-спекулятивный платонизм в религиозно-мистический неоплатонизм.

Первая лекция Плотина состоялась вчера, а сегодня он читал свою вторую лекцию, и называлась она вкратце — «О Едином».

Маленькая комната, тесно заставленная скамьями, оказалась плотно набита народом, когда мы туда пришли. Тем не менее, Аскин быстро сумел отыскать свободную скамью, где разместились мы все четверо. Гул неожиданно стих, когда вошел сам Плотин. Ему, было, пожалуй, лет пятьдесят: он чуть горбился и близоруко щурился глазами; его сопровождало несколько учеников. Они принесли складные стулья, один поставили учителю, на другие сели сами, и, достав чистые папирусы, приготовились записывать. Еще один поставил на находившийся в углу комнаты небольшой очаг чашу с вином.

Плотин читал все на память, без всяких записей. Голос его был великолепен: чистый, густой, с приятной трещинкой. За все время лекции (а длилась она более трех часов) он сделал всего пару остановок, и в эти моменты ученики услужливо преподносили ему пиалу с разогретым вином ...

Вот краткое содержание его лекции:

Весь мир находится в единстве, и любую вещь в нем можно понимать как единство. Едина даже куча камней, поскольку это куча. Потому Единоеначало всего сущего. Можно еще сказать так: Единоеэто бог, поскольку он есть начало всего.

Но главный вопрос заключается в том, как понимать Единое и где оно находится? Ответ может быть только один: Единое хотя и присуще сущему, располагается вне его, за пределами сущего. Единое также непознаваемо, но в этом заключается его величие. Любое определение ограничивает Единое, потому в отношении его следует избегать любых определений. Даже если мы назовем Единое «существующим», мы его ограничим, а на деле оно неограничено. Единое ни к чему не стремится, поскольку всякое стремление также предполагает исходную ущербность, которая должна быть восполнена достижением цели. Ничего ни желая и ни к чему не стремясь, Единое находится в абсолютном покое. Единое вневременно и оно вечно. Но Единое есть благо и свет, а благо не может породить не-благо, и свет не может породить тьму.

Единое творит всё. Сам процесс творению я называю «эманацией». Эманируя мир, Единое, однако, ничего не утрачивает, а остается самим собой целым. Но Единое есть высшее, которое порождает низшее в силу необходимости. Первое, что происходит от Единого, есть Ум. Если Единое свербытийно, то Ум бытиен. Ум имеет бытие и множественен, он представляет собой совокупность эйдосов (идей). Ум мыслит сам себя, как сверхидея.

Распространяемый Единым свет не поглощается Умом, а идет дальше. Так он доходит до Души. Если Единое и Ум вневременны, то Душа временна. Душаисточник движения во вселенной. Можно сказать, что она сама есть движение.

Природаэто тень мировой Души, чувственный феноменальный мир, в который .живет и страдает человек. В Природе мировая Душа дробится и мельчает. В Природе она раздробляется на множество отдельных душ: душа Луны, души звезд, души планет, душа Земли. Душа Земли рождает души людей, животных и растений. Душа каждого человека закабалена его телом, и напрасно пытается вырваться из-под власти последнего.

Материя и вещество совечны Единому, но эманируют из последнего. Материяэто результат угасания света, исходящего из Единого. Она есть погасший, умерший свет. Она есть почти ничто. Материя противостоит свету как тьма и Единому как зло. Самое Единое есть добро. Если зло вообще существует, то они так или иначе связано с материей. Материя познаваема, но Единое непознаваемо.

Всё стремится к Единому. Человек не есть исключение. Впрочем, человек низменный, простец, никуда не стремится. В нем преобладаем материя. Он .живет как бы «по горизонтали». Но если в нем возобладает стремление ввысь, он начинает .жить как бы «по вертикали». Он хочет стать высоким и устремляется к Единому. Устремленность к Единому есть исступленность, экстаз. В состояние экстаза душа переступает пределы тела, вырывается из него. Оно стремится слиться с Единым, стать частью его. В некоторых случаях мы вполне можем приобщиться к Единому, хотя и не способны выразить его, подобно тому, как люди в состоянии творческого энтузиазма или вдохновения чувствует в себе присутствие чего-то высшего, хотя и не могут дать отчет, что оно из себя представляет.

Но жизнь бесконечная, бесслезная,лишь там!

Плотин сделал паузу и продолжил:

— Сам я, уважаемые собратья по философии, достигал этого состояния уже четырежды. И мне являлось Единое, являлся бог всеобщий, не облика, не вида не имеющий, свыше мысли и всего мысленного возносящийся ... Именно в этом слиянии и состояла истинная .жизнь моя!

Он замолчал, а затем аудитория потонула в грохоте аплодисментов. «Виват!», «Прекрасно!», «Восхитительно!», кричали все в зале, лишь недоверчивая «мисс Каблучкова» спросила, ни к кому не обращаясь:

  • — Что ж, будем возноситься к Единому?
  • — Будем! — весело подтвердил Аскин. — И Лиза, ты первая!

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Что вы должны отметить? — спросил я. — Во-первых, у Плотина философия почти сливается с теологией, а, во-вторых, неоплатонизм по своему духу весьма близок христианству, особенно раннему, в его духе Аврелия Августина. Не случайно последний говорил:

«Если языческие философы, особенно платоники, случайно обронили истины, полезные для нашей веры, то этих истин вовсе не следует остерегаться, а необходимо отнять у их незаконных владельцев и обратить на пользу нам».

— Но все это так неинтересно, Андрей Михайлович ... — вздохнула Лиза.

А всезнающий Аскин добавил:

  • — Мне кажется, уже совершаем прыжок из античной философии в средневековую!
  • — Петр прав, — согласился я, — но если в Западной римской империи, в Риме, античная философия устами и речами Боэция плавно, без всякого насилия, перетекла в христианскую и средневековую, то в восточной Римской империи, в Константинополе и особенно в Афинах понадобились принудительные миры, чтобы погасить пламя языческой мудрости. В 527 году нашей эры византийский император Юстиниан издает эдикт о закрытии всех языческих философских школ, в том числе Академии и Ликея, и конфискации в пользу императорской казны всего их имущества. Оставшиеся философы, в их числе такие знаменитые для своего времени, как Дамаский и Симпликий, бежали в Персию, но возродить там свои школы, в условия кровавого деспотизма персидских шахов, не смогли. Потом им, правда, Юстиниан разрешил вернуться в Афины, но без права преподавания и открытия новых школ. Так кончилась античная философия ...
  • — Что вы носы повесили, Петр, Лиза, Диоген? Ведь впереди еще Прокл! Он, верно, совсем немного не дожил до эдикта Юстиниана, — каких-то пятьдесят лет ... но и и с ним стоит побеседовать!

Для того чтобы посетить Прокла, нам пришлось снова и уже в последний раз посетить Афины: Сова Минервы уверенно вела нас по уже неоднократно проложенному маршруту.

Платоновская Академия мало изменилась со времен, когда мы ее видели в последний раз: лишь больше стало уютных беседок, проложены аллеи, и у школы появилось два небольших домика в самом углу сада Академа. Но в самих Афинах уже явно чувствовался дух нарождающегося христианства', появились первые христианские храмы, и даже рядом с самим входом в Академию мы наткнулись на грубый каменный крест, возле которого сидел, взывая к Христу и милости прохожих, какой-то прокаженный ...

У Прокла как раз была беседа с учениками, что-то вроде современного семинара. Мы представились и попросили разрешения присоединиться: Прокл снисходительно кивнул. В отличие от свеженького Плотина, Прокл выглядел совсем старым и дряхлым, тяжело реагировал на реплики учеников: видно, судьба нас свела с ним уже на закате его жизни ...

Как мы поняли из беседы, Прокл пересказывал ученикам основные положения учения Плотина, попутно разбавляя их своими вставками и замечаниями. Надо сказать, что Плотин в изложении Прокла выглядел еще суше и скучнее, чем он был на самом деле. Или, может быть, нам так показалось?

Ну вот, судите сами:

Всякое множество тем или иным образом причастно Единому. Всё становящееся единым становится единым в силу причастности к Единому. Всякое множество вторично в сравнении с Единым.

Первичное сущее Благоза пределами Единого. Благо же вообще для всякого сущего общий предмет стремления. Благо вообще ни в чем не нуждается. Начало и первейшая причина всего сущего есть Благо.

Все сущее или неподвижно, или самоподвижно, или движимо иным. Всякая способность возвращаться к себе самому бестелесна.

Уму предшествует Единое, поскольку Ум, хотя и неподвижен, не есть Единое.

Единому причастно всякое сущее, Уму же не всё. Ведь то, в чем наличествует Единое с Умом, должно быть причастно знанию. Следовательно, Единое выше Ума; но уже нет никакого другого выше Единого, ибо Единое и Благо тождественны, а Благо, как было доказано, есть начало всего.

Всякая эманация совершается посредством уподобления вторичных вещей первичным. Всё эманырующее из чего-то по сущности возвращается к тому, из чего эманирует.

Всё способное возвращаться к самому себе самобытно. Все самобытное не рождено. Всё самобытное неуничтожимо. Всё самобытное неделимо и просто. Всё самобытное вечно. Всё вечное есть одновременно целое.

Раньше всего существует вечность, и раньше всего временного существует время. Вечность есть мера вечного. Отсюда ясно, что вечность двояка: одна вечная, а другая временная; одна вечность постоянная, а другая становящаяся; одна имеет собранное бытие и все вместе, другая же разлита и развернута во временной длительности.

Единое .же всему дает существование, не умножаясь.

Существует три цикла развития: первый«пребывание

в единстве», второйвыход из этого «единства» и «пребывание в производящем», третийвозвращение «произведенного производящим» в само «производящее».

(«Ничего не понимаю!» — шепнула мне Лиза. «Какая-то гегельян-щина!», молвил на другое ухо мне Аскин.)

Все потенциально сущее происходит от актуально сущего. Всё вечное есть сущее, но не всё сущее вечно. Всё первичное вечное имеет вечным и сущность, и энергию. Всё бессмертное вечно, но не всё вечное бессмертно.

— А можно вопрос? — Лиза подняла руку.

Прокл с удивлением глянул на нее, ученики также обернулись.

— Почему вы, уважаемый учитель, объясняете все так туманно? Наверно, ваши ученики ничего не понимают!

Прокл сурово отпарировал:

— Тем, кто ничего не понимает в моей системе философии, здесь делать нечего, женщина! А те, кто понимает, слушают и внимают!

И продолжил:

Бог как сверхсущность производит сущности. Всякий бог есть мера сущего. Всякое божественное переполнено.

К Благу стремится всё и всё спешит его достигнуть.

Ум есть сущее благодаря первичному сущему, само же первичное сущееотдельно от Ума, так как Ум существует после сущего.

Все мыслительные формы существуют одна в другой, и объединено, и одна вне другой особо. Всё существующее благодаря мыслительной форме мыслительно вечно.

Всякому божественному Уму, допускающему причастность себе, причастны божественные души. Всякая душа непреходяща и неуничтожима. Душа неподвижна и имеет неподвижную сущность.

Ведь и человека нужно рассматривать, точно так же, как и весь космос, потому что человек представляет собой маленький космос. А именно он обладает умом, логосом божественным, и смертным телом, подобно вселенной.

Высшее познание Единого и сущегоэкстаз, вдохновение, исходящее из божественного.

— Ах, опять этот экстаз — негромко воскликнула «мисс Каблучко-ва», — теперь понятно, куда мы вернулись!

Нам с Аскиным и Лаэртским также это было понятно: мы вернулись к истокам античной философии — мифу и религиозной вере. Таким образом, на неоплатонизме в некотором роде последняя замкнула свой круг ...

— Ив заключение мы все вместе прочитаем «Гимн к Солнцу»!

неожиданно заявил в конце занятия Прокл.

— Гимн к Солнцу? — тихо изумилась Лиза. — Зачем?

Но времени изумляться не было: ученики все дружно поднялись с мест и стали хором бормотать этот странный гимн, который, вероятно, им следовало знать наизусть... Нам вчетвером сидеть было неудобно, и мы также встали вслед за учениками. Никакого гимна, естественно, мы не знали, а просто открывали рты вместе со всеми. Но, честное слово, снова появилось ощущение, чтоб мы вернулись во времена Пифагора и семи мудрецов!

Мысленного огня властелин, о, Титан златобраздый,

Царь светодатец, о, владетель ключа от затвора,

Животворящей криницы, о, ты, кто гармонию свыше

Льешь на миры материальные вниз богатейшим потоком!

Трон твой превыше эфира, он в центре всего мирозданья,

Самое сердце вселеннойтвой круг светоносный, отколе Промысел твой, пробуждая умы, наполняет пространство.

Вечное пламя твое окружили, как пояс, планеты,

Свой хоровод без конца и без устали водят вовеки.

Вниз посылая на землю частицы, что жизнь порождают.

(«Напоминает Эмпедокла!» — шепнул мне Аскин; я согласился с ним. Зато финальная часть гимна была уже скорее в духе начинавшего свое победное шествие христианства.)

Демон счастливый, венчанный огнем, из богов наилучший. Всепородителя-бога подобие, душ возводитель,

Внемли! Очисти меня навсегда и от всех заблуждений,

К слезной мольбе преклонись, избавь от позорящих пятен.

Прочь от страданий сокрой и смягчи быстрозоркое око Дике-богини[1], что взором своим проникает повсюду!

Зло отвращающей будь нам подмогой надеэ/сной вовеки!

Свет полноликий, священный, душе моей вечно являя,

Мрак разгони ядовитый, ужасный, губительный смертным,

Телу же бодрость пошли и дар наилучшийздоровье,

Дай мне и добрую славу стяжать по обычаю предков,Муз пышнокудрых, прекрасных дарами достойно!

Прочное счастье пошли, коль мое благочестие любо!

Если захочешь, то дай, о, владыка,ведь с легкостью можешь Всё, что .желаешь, свершить,беспредельно могучий и властный! Если .же звезд веретена в своем круговом обращенье Нити такого несчастья несут,о, будь мне защитой!

Сам это зло отврати ударом своим всемогущим!

Гимн закончился, ученики откашлялись и сели, а Прокл, важно кивнув, удалился к себе в белокаменный домик Академии. Нам же ничего не оставалось, как двинуться обратно на свою бирему...

Наше великолепное путешествие в мир античной философии, к сожалению, заканчивалось, и от того таким грустным был наш прощальный ужин с нашем достославным проводником на борту «Метафизики». Мы сердечно распрощались с Лаэртским, поблагодарили его за не всегда глубокие, но всегда яркие комментарии к античным философам, и выразили надежду на новую встречу (Лиза даже слегка всплакнула от переизбытка чувств), а потом еще долго-долго стояли не берегу, и махали ему руками, отплывающему на «Метафизике» назад, в пучины античного мира.

Прощай, Диоген, наш искусный проводник в море античной философии!

А нам предстало заняться своими делами. Мы вернулись в наш кабинет, вокруг которого уже сгустились лиловые апрельские сумерки. Сова Минервы снова стала чучелом в нашем кабинете, и я подглядел, как Лиза, проходя мимо нее, ласково провела по ней своей хрупкой ладошкой, — словно выражая глубокую признательность за столь чудесное путешествие.

  • — Вы знаете, — вдруг сказал Аскин, обращаясь ко мне и Лизе, — Я ведь все-таки закончил то стихотворение, которое начал еще там, в Милете. Помните: «Сурово море, солнце — шар под кием ...»?
  • — Да? — изумилась Лиззи. — И как же оно теперь выглядит?
  • — А вот так! — ответил Петр и начал читать:

Сурово море, солнцешар под кием,

Слеп матч судьбы, но жребий брошен в нем,

По звездам, по морям, назло стихиям,

На нашей «Метафизике» плывем!

Нет мудрости конца в Эгейском море,

Здесь каждый камень логос говорит,

Здесь каждый остров, как последний стоик,

Суров и стоек, если не убит.

Пусть смерть за смерть, но мы не мстим, однако,

Вскипая виноцветною волной,

Наш путь лежит к божественному Благу:

Где красота, где истина, любовь.

Оно не лжет, оноодно такое,

И с древних незапамятных времен Его мы ищем средь тиши и боя,

И не находим, значит вновьвперед!

Лети, бирема, круче руль по курсу,

Плещи крылами, зоркая Сова,

И наши философские экскурсы Нам будет жизни новая глава!

— Как здорово, Петя! — воскликнула Лиза. — Честное пионерское, просто волшебно!

И прикрыв глаза, мечтательно повторила:

— «И наши философские экскурсы / Нам будет жизни новая глава...»

А потом повернулась ко мне:

— А вы как думаете, Андрей Михайлович?

Я важно кивнул:

— Я полностью согласен с тобой, Лиза, и хочу поблагодарить Петра за его великолепное стихотворение. А теперь— нам пора по домам! Сегодняшнее заседание кружка, посвященное античной философии, я объявляю закрытым! До новых встреч в мире философских истин и дерзаний, друзья мои!

И мы разошлись — до новых встреч.

  • [1] Дике — богиня судьбы.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ