4. «АЛЬТРУРИЙСКАЯ» ДИЛОГИЯ: СОЦИАЛИЗМ ГЛАЗАМИ ПИСАТЕЛЯ»

Существенно, что в «нью-йоркских», или «экономических», романах Хоуэллса появляются образы (возможно, не без влияния Толстого) выходцев из состоятельных слоев, задумывающихся над положением бедняков, социальным неравенством и «выламывающихся» из своего класса. Таковы Энни Килберн, которая после знакомства со священником Пеком обращается в новую веру; журналист Бэзил Мэрч, фигура в чем-то автобиографическая, под влиянием Линдау проникшийся симпатией к обездоленным; наконец, Конрад, сын Дрейфуса, который отказывается разделять торгашескую философию своего отца, выступает в защиту забастовщиков и гибнет. Они предваряют ту тему морального прозрения, перехода на позиции трудящихся, которая получит развитие у Джека Лондона (образ Морхауза в «Железной пяте»), у Эптона Синклера, а позднее, в литературе «красных тридцатых», станет особенно острой и весомой (у Ш. Андерсона, У. Фрэнка, К. Одетса и др.). Идущая от Беллами «утопическая» линия продолжена Хоуэл-лсом в его «альтрурийской» дилогии, двух внутренне и сюжетно связанных романах, «Путешественник из Альтрурии» (1894) и «Через игольное ушко» (1907), в которых социалистические воззрения писателя сказались с большей отчетливостью.

В первом из них искусно синтезируются утопия и тонкая социально-философская сатира. При этом центр тяжести у Хоуэллса перенесен не на изображение будущего, а на критику современности, на критику всей идеологической надстройки капитализма, обнаружившей свою несостоятельность в сопоставлении с гуманными и справедливыми отношениями в Альтрурии. Этот тезис реализуется с помощью несложного сюжетного хода: мистер Хомос, выходец из Альтрурии, страны, где воплощена социальная справедливость, появляется в летнем фешенебельном отеле, этом микрокосмосе американского буржуазного общества. Он удивляет его обитателей своим демократическим поведением и непривычным образом мыслей: помогает слугам и лакеям, делает вместе с ними «грязную» физическую работу, замещает официантку и т.п., вызывая недоумение окружающих.

Повествование, лишенное внешнего сюжетного напряжения, насыщено изложением различных точек зрения. Оно строится как цепь эпизодов, по преимуществу, споров мистера Хомоса, чем-то напоминающего наивного «естественного человека» просветительской эпохи, с обитателями отеля. Все они: банкир, дама-благотво-рительница, «общественница» мисс Мейкли, профессор политической экономии, наконец, писатель — это персонажи, мыслящие исключительно в духе общепринятых стандартов и готовые ревностно защищать сложившийся порядок. И хотя в их обрисовке заметно сатирическое заострение, все они отнюдь не самонадеянные глупцы. Напротив, они типичные представители своего социума.

Банкир с наибольшей откровенностью излагает философию делячества, называя Америку «страной бизнесменов», американцев «коммерческим народом», а деньги «американским фетишем». Для филантропки мисс Мейкли, в которой благоглупость сочетается с крайней самоуверенностью, разделение общества на богатых и бедных — непреложный и разумный миропорядок. Писатель Туэлмаут — апологет «традиции утонченности», поставщик «розоватой», романтизированной беллетристики на потребу «культурным классам», которые не желают замечать бедняков не только в жизни, но и на страницах услаждающих их сочинений.

В роман, правда, не столь настойчиво, но уже подключается тема другой, трудовой Америки. Той, которую откровенно третируют богатые бездельники типа мисс Мейкли. Как противовес этим людям в книге выведено семейство фермеров Кемпов, жилище которых посещают обитатели отеля, дабы удостовериться в трогательной гармонии между бедняками и власть имущими. В ответ на льстивые уверения мисс Мейкли молодой Кемп бросает ей слова, исполненные неодолимой правды: «Я не верю, что мы живем в одной и той же стране. Для нас Америка — одно, для вас — совершенно другое».

Сюжетное движение романа диктуется логикой полемики между Хомосом, альтрурийцем, и его оппонентами. Шаг за шагом романист подводит читателя к убеждению, насколько несовершенны порядки в Америке по сравнению с теми, что восторжествовали в Альтрурии. С наглядностью альтрурийские принципы суммируются в пространной заключительной речи мистера Хомоса (глава XI), своеобразной идейной кульминации романа.

Изложенная Хомосом история о том, как осуществился переход к справедливому общественному строю, — свидетельство того, что романист, конечно же, внимательно проштудировал роман Беллами: здесь немало точек соприкосновения. Альтрурия прошла стадию средневековья, знала разрушительные войны, процесс накопления богатств в руках немногих, названный «аккумуляцией», рост монополий, сменивших свободную конкуренцию. И когда Хомос знакомит с прошлым Альтрурии, его слушателям, беднякам из соседних мест, кажется, что речь идет о сегодняшней Америке!

Но в то самое время, когда контраст между богатством и бедностью достигает в Альтрурии особой остроты, а тираническая власть монополий становится невыносимой, сказываются благотворные возможности всеобщего избирательного права. Достижение идеального общества мирным путем, без насилия и пролития крови, видится писателю одним из высших достижений альтрурийцев, учредивших особый праздник — День эволюции.

Если у Беллами обстоятельно перечислены социально-политические и экономические формы бытия в его Новом Мире, то Хоуэлле прежде всего — художник, а не социальный реформатор, предлагающий не столько конкретный план, сколько нравственноэтический идеал. Альтрурия — это воплощенный «золотой век», пора гармонического расцвета и содружества природы и человека. Даже климат изменен на пользу общества. Труд превратился из обязанности, из «делания денег» в радость, в счастливое, творческое созидание. Как и у Беллами, в Альтрурии, осуществившей чаяния великих утопистов — Томаса Мора, Фрэнсиса Бэкона, Кампанеллы, произошел переход к высшему принципу всеобщего экономического равенства. В отличие от Беллами, рисовавшего высокоорганизованное, урбанистическое общество, насыщенное изощренными техническими усовершенствованиями, Хоуэллса, как и Уильяма Морриса, влечет своеобразная сельская утопия.

Образ Альтрурии конкретизируется во втором художественно бледном утопическом романе «Через игольное ушко» (1907), сю-жетно связанном с «Путешественником из Альтрурии». В нем центр тяжести смещен с критики американской действительности (хотя она и здесь присутствовала) на обстоятельное описание Альтрурии, данной как непосредственная реальность.

Если в первой части романа, насыщенной скучноватыми подробностями светской жизни, рассказывалось о пребывании в Америке мистера Хомоса, который знакомится с богатой вдовой, аристократкой Эвелет Стрейндж, и увозит ее в Альтрурию, то содержание второй части дилогии составляли письма Эвелет, которые она отправляет из Альтрурии на родину.

В Альтрурии — такова ведущая мысль романа — неукоснительно реализуется принцип, ключевой для этики Хоуэллса: кто не работает, тот не ест. Труд носит всеобщий характер, хотя он легок и непродолжителен; при этом отсутствие паразитических прослоек позволяет накопить необходимый для всех объем материальных благ. Население, покинув большие города, оседает в поселках, занимается земледелием и садоводством; люди ощущают себя членами единого содружества. Здесь Хоуэлле близок к Моррису.

Когда моряки американского корабля, приплывшего в Альтрурию, вдохновленные порядками в этой стране, отказываются вернуться на родину, вместе с ними на альтрурийской земле оказывается группа богатых людей из Америки, семейство Троллов.

В самом имени этих людей заключался, на наш взгляд, намек на троллей, неприятных сказочных существ из драмы Ибсена «Пер Гюнт», живущих по принципу: «будь самим собой доволен». Самовлюбленные Троллы из романа Хоуэллса убеждены, что их деньги и богатство всесильны, а потому намерены вести прежнее паразитическое существование. Однако альтрурийцы после немалых усилий заставляют их подчиниться законам своей страны. Все они переживают благотворный процесс «альтруризации»: мисс Тролл, утонченная аристократка, с увлечением занимается домашним хозяйством, ее муж работает в саду, а лорд Мур — на строительстве дороги. Испытав облагораживающее воздействие труда, они решают обосноваться в Альтрурии, а мистер Тролл намеревается пожертвовать оставшееся в Америке богатство на общественные нужды.

Обе книги иллюстрировали излюбленный, но, конечно, спорный тезис Хоуэллса — и в этом он был солидарен с Беллами, — что в человеческих пороках повинна не испорченная природа людей, а исключительно внешние обстоятельства. В Альтрурии Хоуэлле видел решение моральной проблемы, глубоко его волновавшей, — преодоления эгоизма, индивидуализма и эгоцентризма. В 1912 г. в предисловии к переизданию своей дилогии об Альтрурии Хоуэлле высказывал убеждение в том, что «решение экономических проблем на нашей многострадальной земле возможно с помощью соревнования, а не конкуренции»[1].

Хоуэлле не избежал общих слабостей, присущих утопическому роману: его идеальные люди, обитатели Альтрурии, несли печать какой-то удручающей одинаковости. Хоуэллса сближало с Беллами убеждение в неограниченных возможностях всеобщего избирательного права.

Однако «реформизм» Хоуэллса был не столько политической программой, сколько выражением глубинной веры в исторический прогресс, который должен привести к неизбежной замене капитализма социализмом. В 1898 г. в журнале «Литерери дайджест» появилась без подписи статья «Хоуэллс-социалист». В ней, в частности, приводились некоторые высказывания писателя, данные редактору газеты «Америкен фэбиен ньюс». Упоминая о сильнейшем влиянии на него этики и философии Толстого, Хоуэлле, считал ее далеко не всегда практичной. Он говорил о себе: «Идея насилия меня отталкивает. Я против использования его в тех случаях, когда этого можно избежать». Однако Хоуэлле считал, что абсолютизировать «непротивление» не следует и что в «крайних случаях слабые должны быть защищены сильными»[2].

Хотя в позднем творчестве Хоуэллса заметен спад критических мотивов (романы «Их свадебное путешествие», 1899; «Сын Ройяла Лэнгбрита», 1904; мемуары «Годы моей юности», 1916; и др.), в своей публицистике писатель не устает отстаивать гуманистические идеалы. В начале 1890-х гг. он — в центре борьбы против засилья трестов, расовой дискриминации, будучи вместе с Марком Твеном энергичным участником Лиги антиимпериалистов, осуждает политику «большой дубинки» на Кубе, в Мексике. Эта антивоенная линия творчества Хоуэллса отчетливо просматривается в блестящей антимилитаристской сатире — рассказе «Эдита». До конца дней не покидало писателя глубокое недовольство положением дел у себя на родине. За несколько недель до кончины, в апреле 1920 г., на страницах своего журнала «Харпере мегезин» он опубликовал очерк, осуждавший прокатившуюся по США волну репрессий против «красных».

Особенности художественной методологии Хоуэллса. Хоуэлле был первым американским писателем, открыто — а это требовало мужества — называвшим себя социалистом; Беллами, например, по тактическим соображениям отмежевывался от «сторонников красного флага». Хоуэлле же высказывал убеждение, что «постепенно рабочие сумеют оказать столь сильное давление, что политикам придется ввести социалистические требования в свою программу». Знакомство с идеями социализма, в его понимании, конечно, позволило Хоуэллсу сделать предметом критики не частные, отдельные пороки, а зло частнособственнического общества как системы.

В то же время, замечание Хоуэллса, как-то назвавшего себя «социалистом в теории и аристократом на практике», не раз служило поводом к несправедливому отождествлению его с «салонными социалистами», каковых немало подвизалось в буржуазных гостиных. На самом деле этими словами, которые не следует понимать буквально, Хоуэлле лишь самокритично объяснил заметный разрыв между радикализмом своих общественных воззрений и ограниченностью своего художественного метода. А возможно, как писателя кабинетного типа, нехваткой реальности жизненной практики и опыта.

Его книги, по словам критика С. Коммаджера, «содержали в себе критическое, но не воспламеняющее начало»[3]. Это явственно видно, если сопоставить описание забастовки у Хоуэллса в «Превратностях погони за богатством» и у Драйзера в «Сестре Керри». В сущности Хоуэлле не сумел зримо передать драматизма события, а Драйзер заставил читателя переживать происходящее вместе со своим героем Герствудом. Это тонко подметил критик Ф.О. Матиссен: «Хоуэлле, подобно своему Марчу, намеренно наблюдал забастовку со стороны. Драйзер по сути дела пропустил ее через себя»[4].

И все же Хоуэлле подготовил новый этап в развитии американского реализма. Авторитетнейший критик, он приветствовал первые шаги в литературе таких своих младших современников, как Крейн, Норрис, Драйзер. Во многом они пошли дальше Хоуэллса, обладая смелым, «воспламеняющим темпераментом».

У.Д. Хоуэлле представлял социалистическую традицию на переломе веков. В начале XX в. социализм перестал быть лишь предметом теоретических дискуссий, он стал уже практическим лозунгом классовых выступлений радикальной части трудящихся вместе с появлением и ростом влияния социалистической партии, одним из лидеров левого крыла которой был Юджин Дебс. Социальная критика в литературе обрела большую глубину и масштабность. То зло, о котором, по большей части спорили и рассуждали в уютных гостиных респектабельные герои Беллами и Хоуэллса, предстало уже как наглядная и нелицеприятная реальность, запечатленная в книгах художников «новой волны», которые пришли им на смену.

  • [1] Цит. no: College English. 1958. April. P. 290.
  • [2] Howells W.D. A Century of Criticism. N.Y., 1962. P. 64.
  • [3]
  • [4] Маттисен Ф.О. Ответственность критика. М., 1972. С. 348.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >