ГОДЫ ВОЙНЫ: БОРН — АНТИМИЛИТАРИСТ

В 1916—1917 гг. Борн — автор и сотрудник журнала «Севен артс» («Семь искусств»), который явился в ту пору средоточием литераторов, стоявших на антивоенных и демократических позициях. Там печатались Джон Рид, Уолдо Фрэнк, Шервуд Андерсон, Джеймс Оппенгейм, Ван Вик Брукс, Поль Розенфелд. Это было содержательное, смелое издание, просуществовавшее, однако, около года: его закрыли, в основном за публикацию антивоенных статей Борна. В манифесте нового издания говорилось: «Наш символ веры в том, что мы живем в начале периода возрождения... В такие эпохи искусство перестает быть частным делом... Оно не только выражает национальную жизнь, но и способствует ее развитию... “Севен артс” не только предоставляет свои страницы мастерам искусств, мы стремимся, чтобы они воздействовали на общество».

Журнал сразу же заметили в Европе. Ромен Роллан возлагал на него большие надежды. В статье «Писателям Америки» (1916) он призывал их «защищать свободу, политическую и интеллектуальную», следуя гуманистическим заветам Уитмена[1]. И действительно, образ творца «Листьев травы» незримо, но активно присутствовал во всех выступлениях журнала, ему посвящались статьи, стихи. В то время как мир был ввергнут в катастрофу братоубийственной бойни, Уитмен воплощал дух интернационализма и гуманизма.

Борн успел опубликовать в «Севен артс» одну из главных своих статей — «Война и интеллигенция». В ней он открыто высказал свою ненависть к империалистической бойне, к конформизму, осудил тех интеллектуалов, которые безропотно прислуживают преступному правительству. За двадцать лет до брехтовской драмы «Матушка Кураж и ее дети» он предостерегал о губительных последствиях капитуляции перед злом войны. Антимилитаристским духом были пронизаны и другие его статьи в «Севен артс» — «Крах американской стратегии», «Военный дневник», «Сумерки идолов». Ван Вик Брукс называл его «неутомимым бойцом, появлявшимся всюду, где шла битва за социальную революцию».

После кончины Борна в его бумагах осталась неопубликованная рукопись, озаглавленная «Государство». Это горячее и энергичное выступление, заставляющее вспомнить Торо, автора «Гражданского неповиновения», — и одновременно свидетельство углубившегося социального зрения Борна. Буржуазное государство предстает у Борна как инструмент классового господства, как террористическая сила, обретающая зловещие контуры «железной пяты». Оно преследует пацифистов, социалистов, всех «еретиков» и недовольных, укореняя всеобщее единомыслие и покорность. В подобных обстоятельствах «революционный пролетариат все решительней дает отпор унификации... Его авангард, Индустриальные рабочие мира, безжалостно подавляется, несмотря на то, что его деятельность — это лишь симптом, а отнюдь не причина конфликта. Преследования лишь усугубляют враждебность рабочих и углубляют раскол вместо того, чтобы его смягчить». В то же время, как это явствует из письма Борна к Бруксу, его тревожил разброд в рабочем движении, а также отсутствие единства в рядах социалистов по вопросу о войне; ведь часть из них встала на позиции поддержки правительства. И если Торо уповал в свое время на стойкость независимого находящегося в оппозиции к обществу индивидуума, то Борн возлагает надежды на интеллектуалов, на людей радикального образа мыслей.

Он нащупывает контакты и с рабочими организациями. По словам Брукса, у Борна зрела идея «наступательного и оборонительного союза между молодой интеллигенцией и пробудившимися представителями рабочих групп». В последний период жизни у него заметно нарастало разочарование в буржуазно-демократических идеалах и он обращал свои взоры к новым горизонтам. Для него становится все более очевидным: «политической демократии плутократической Америки» противостоят теперь «освободительные идеи социалистической России», вызывающей у него все большую симпатию[2]. По свидетельству Брукса, Борн «понимал тот естественный эмоциональный, позитивный призыв, который исходил от революционной России»[3]. Речь шла о Февральской революции. К осени 1917 г. относятся его контакты с американскими левыми социалистами, которых он называет «большевиками». «Журналы, для которых я пишу, закрыты насильственным образом, — сообщает он в одном из писем. — Мои мысли явно не предназначены для печати»[4]. В это время за Борном устанавливается полицейская слежка. Как свидетельствует его биограф Моро, «Борн симпатизировал русской революции, а также красным в развернувшейся гражданской войне. Те же чувства испытывал он к борющейся Ирландии»[5].

Демократические, социалистические убеждения Борна во многом определяли и его эстетические позиции. Эта связь, ясно им осознанная, высказана в автобиографической заметке «История литературного радикала», где Рэндольф Борн прозрачно укрывается под именем молодого человека Миро. Долгие поиски подводят его к убеждению: «литературная пропаганда» может и должна стать «на службу радикальным идеям». Формула веры для Борна, по словам его биографа Л. Филлера, — «реализм, симпатия к угнетенным, антивикторианизм». Он был чужд прямолинейному детерминизму некоторых радикальных критиков. Но взаимозависимость литературы от социально-экономической структуры общества постоянно была в его поле зрения.

Борн ратовал за новую, свободную литературу, стимулирующую прогрессивное развитие общества и способную оздоровить его духовную жизнь. В январе 1916 г. Борн писал на страницах журнала «Нью рипаблик»: «Рабочее движение в нашей стране нуждается в философии, литературе, конструктивном социалистическом анализе и критике отношений между трудом и капиталом...»[6]. Мечта о литературе, отвечающей потребностям времени, никогда не оставляла Борна: она окрашивает его высказывания по конкретным литературным вопросам, оценки писателей и произведений.

Человек пытливый, чуткий ко всему новому, он не принимал серости и бескрылого академизма. С первых же шагов Борн вступил в спор с официальной университетской наукой, подымавшей на щит «бостонцев» и других эпигонов. За два десятилетия до Теодора Драйзера, Синклера Льюиса и других он выступил против консервативной группы, так называемого неогуманизма, возглавленного Ирвингом Бэббитом (статья «Самоубийство критики», 1911).

Принципиально значимы выступления Борна в защиту всего того плодотворного и живого, что было создано американскими писателями XIX в. Не забудем, что в те годы недооценка национальной культуры, прежде всего наследия романтизма, ориентация на европейские образцы определяли тенденции академической, университетской науки. С ней Борн полемизировал в статье, названной «Наше культурное смирение». В «самоунизительном преклонении перед европейскими цивилизациями» видел Борн «главную препону, мешающую формировать истинную, подлинно национальную культуру»[7]. Солидаризируясь с Ван Вик Бруксом, он писал о необходимости всемерного изучения «полезного прошлого» (useful past), т.е. широкой национальной гуманистической традиции. Пока еще в общем виде, Борн уже предвосхищал ту проблематику, которая позднее станет объектом пристального внимания авторитетных критиков Ван Вик Брукса, Паррингтона, Ма-тиссена.

Главным врагом американской литературы Борн считал отнюдь не «натурализм», на который ополчились консервативные критики, ведя, в сущности, атаку против искусства жизненной правды, а «традицию благопристойности». Поэтому он выдвигал в качестве центральных фигур литературного процесса в XIX в. Уитмена, Эмерсона, Торо и Твена, которые «выражали дух подлинной Америки, ее идеалы и национальные особенности», воплощая «неодолимую традицию жизненности и моральной свободы, которая помогает созидать будущее».

Позднейшие исследования убедили, что эта традиция была шире и сильнее, чем это представлял тогда Борн. Литературные явления прошлого в свете истории в результате работ исследователей (в частности, российских американистов) обрели дополнительную значимость. Открывались новые имена, переосмыслялось наследие некоторых мастеров. В 1920-е гг. американцы впервые осознали величие Мелвилла, в 1930-е — силу антикапиталистического протеста у Хоуэллса, Лондона, Рида. Потребовалось немало времени, чтобы за Твеном, который рассматривался по преимуществу как юморист, закрепилась репутация глубокого сатирика. Именно Борн очертил ту магистральную линию, которая определила высшие достижения национальной литературы.

  • [1] Роллан Р. Собрание сочинений. Т. 14. С. 310.
  • [2] Bourne R. The History of literary radical. N.Y., 1956. P. 248. Bourne R. History of a literary radical and other papers. With Introduction by
  • [3] V.W. Brooks. N.Y., 1920. P. XXIX.
  • [4] The World of Randolph Bourne. P. 313.
  • [5] Moreau J. Randolph Bourne. Legend and Reality. Washington, 1966. P. 161.
  • [6] The World of Randolph Bourne. P. XXIX.
  • [7] Bourne R. History of a literary radical and other papers. P. 39.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >