КОНТУРЫ НОВОЙ ДЕНЕЖНОЙ СИСТЕМЫ. ДИСКУССИЯ М.М. СПЕРАНСКОГО И Н.М. КАРАМЗИНА

Судьба кредитного рубля была определена в ходе подготовки к денежной реформе 1839—1843 гг., когда в условиях жесткой конкуренции альтернативных программ стабилизации бумажной валюты (М.М. Сперанского, Н.С. Мордвинова, Е.Ф. Канкрина и др.) шли поиски принципов организации новой денежной системы. Крупный государственный деятель М.М. Сперанский, «русский реформатор», по выражению Н.Г. Чернышевского, выступил в начале правления Александра 1 с широкой программой институциональных преобразований аппарата управления и государственных финансов. Причем, как писал Н.Г. Чернышевский, М.М. Сперанский желал изменить «... не одни второстепенные подробности и не одни внешние формы прежнего государственного быта, а и некоторые существенные черты его, и считал нужным действовать как можно быстрей» 172, с. 8041.

В «Записке о монетном обращении» (1839), которая стала его последним сочинением и своего рода финансовым завещанием, М.М. Сперанский сформулировал основные положения концепции государственной кредитно-денежной системы. В ответном письме министр финансов Е.Ф. Канкрин заметил: «Первая часть сего сочинения весьма замечательна и по теории, и по фактам; и я уверен, что оная изменит образ мыслей у некоторых во многом» 160, с. 21.

Во-первых, провозглашалось введение кредитных билетов, представлявших серебряный рубль и разменных на металлическую монету. Во-вторых, величина разменного фонда устанавливалась в размере '/6 от всей массы обращающихся денег (М.М. Сперанский, Е.Ф. Канкрин и, позже, С.Ю. Витте пришли к этому соотношению чисто эмпирическим путем, принимая во внимание масштабы кредитных операций в стране, скорость оборота денег, доверие населения и количество требований к размену). В-третьих, в силу особенностей развития народного хозяйства и формирования отечественного денежного рынка, в России утвердился взгляд на кредитные деньги, как на главный финансовый ресурс правительства в чрезвычайных экономических ситуациях. Это повлияло на определение допустимых границ фидуциарной эмиссии, для которой вводились некоторые количественные ограничения.

Анализ сущности бумажно-денежного обращения М.М. Сперанского стал теоретической основой, на которой строились программы Е.Ф. Кан-кринаи С.Ю. Витте. Бумажные и кредитные деньги М.М. Сперанский называет вспомогательными средствами обмена. К кредитным деньгам он относил частные денежные обязательства (векселя), банкноты и билеты казначейства. Монетное обращение в Европе, подчеркивает М.М. Сперанский, с появлением бумажных денег слагалось из трех элементов — монетной, ассигнационной и кредитной. Необходимость использования бумажных орудий обращения объяснялась тем, что «... металлические деньги одни не могут удовлетворить всем потребностям частных и общественных дел. Для сего надлежало бы, не говоря уже о частных людях, самому правительству содержать в запасе двойной или тройной годовой запас его доходов» 160, с. 5|.

Сила банковских билетов заключается в достоверности их размена на монету, поэтому их эмиссия не приводит к развитию инфляции. В отличие от них ассигнации, по выражению М.М. Сперанского, «действительно ассигнуют лишь зачет податей»: на них приобретается не новое богатство, а издерживаются средства, которые могли бы поступить в казну в виде податей. Поэтому они являются лишь «зачетными квитанциями». Он подчеркивает, что определение меры выпуска ассигнаций — задача весьма сложная; ее решение зависит не только от отношения массы ассигнаций к величине доходов бюджета, но и от таких факторов, как скорость внешнеторговых оборотов, динамика вексельных курсов и др. Во всех странах мира бумажные деньги рассматриваются лишь как «пособие в внезапных нуждах государственных, но сие пособие впоследствии стоило дороже займов, даже и убыточных ...» [60, с. 191.

Первые опыты выпуска бумажных денег почти всегда были удачными, потому что представляли выгодный внутренний займ под залог будущих доходов, оживляя частное предпринимательство. Однако это продолжалось лишь до тех пор, пока количество ассигнаций было соразмерно благородной монете, иначе ассигнации расстраивают все части народного хозяйства и цены. От снижения их курса более всех несет убытки казна: выигрыши от внутренних займов компенсируются обесценением суммы налоговых поступлений.

Если каждый выпуск ассигнаций представлял собой займ правительства в счет будущих доходов, писал М.М. Сперанский, то предполагаемые убытки казны в результате обесценения бумажного рубля к 1815 г. составили 75,4%. «Иллюзия ассигнаций», по его выражению, заключалась в том, что казна никому не платила этого долга, однако теряла значительную часть налоговых сборов. Например, при размере подушной подати в 3 руб. ее убытки в 1788 г. составляли 24 коп. (1 руб. ассигн. = 33 коп. серебром), а в 1811 г. — 2 руб. 25 коп. (1 руб. ассигн. = = 25 коп. серебром).

Таблица 2.2

Динамика обесценения ассигнаций (1790-1815 гг.)*

Годы

Номинальная ценность ассигнаций (млн.руб.)

Фактическая ценность ассигнаций в серебре (млн.руб.)

Убытки казны (млн.руб.)

1790

111

96

15

1810

577

199

378

1811-1815

761

187

574

Источник: Записка о монетном обращении графа Сперанского с замечаниями графа Канкрина. — СПб., 1895. С. 16.

На второе место М.М. Сперанский ставит потери частных лиц, живущих на фиксированные доходы. Причем, неизвестность он считает особым фактором, увеличивающим потери всех категорий населения. При обесценении ассигнаций выигрывали лица, получившие долгосрочные кредиты: свои долги они возвращали уже девальвированной валютой. Важным следствием снижения курса бумажного рубля стало исчезновение серебра: произошла смена ролей — ассигнации заняли место действительной монеты, а серебро сделалось товаром.

С другой стороны, при высоком курсе ассигнаций происходили следующие изменения в доходах. Во-первых, возрастала прибыль казны, так как все платежи поступали в ассигнациях. Однако рост доходов государства представлял новый налог на подданных, следовательно, происходило снижение уровня их жизни. М.М. Сперанский отмечал, что есть категория налогов, установленных во время упадка ассигнаций в прежнем масштабе цен, которая при росте курса «... выходит уже из той меры, какая для них была предназначена...» [60, с. 20]. Во-вторых, доход казны будет снижаться по мере снижения ценности серебряной монеты. В-третьих, при росте курса ассигнаций в выигрыше оказываются кредитные учреждения. В-четвертых, при высоком курсе ассигнаций не находят сбыта «произведения труда».

Рассматривая причины неудач в осуществлении «плана финансов», М.М. Сперанский подчеркивал, что отступление от первоначального плана 1810г., заключалось не в заблуждении правительства, а в военной необходимости 1812 г. Метод стабилизации путем ежегодных погашений за счет внутренних накоплений государства, выбранный в 1815 г., себя не оправдал, так как возможный рост курса ассигнаций мог нарушить установившиеся хозяйственные пропорции. Поэтому в 1824 г. министерство финансов было вынуждено приостановить погашение. В 1834 г. на совещании Финансового комитета было принято решение о запрещении счета на монету во всех долговых документах. Все меры по упорядочению монетной системы должны быть обращены на причину дестабилизации курса бумажных денег — в этом заключается, по его выражению, «сила вопроса».

Инфляция, писал М.М. Сперанский, развивается не сразу вслед за большой эмиссией бумажных денег: она набирает темпы через год-два, когда завершается их полный круг обращения. Глубина инфляции, по его мнению, определяется суммой «содействующих причин»: состоянием внешней торговли, величиной государственных доходов, вексельным курсом, военными событиями.

Крупным оппонентом М.М. Сперанского на официальном уровне был знаменитый историк и писатель Н.М. Карамзин, весьма колоритно защищавший позицию номинализма (свое мнение Н.М. Карамзин представил в записке Александру I). Он пытался доказать самостоятельную ценность бумажных денег. Ассигнации, утверждал он, такие же деньги, как и металлические, потому что представляют собой государственный вексель, следовательно, они рангом выше любого коммерческого векселя. Поэтому, писал Н.М. Карамзин, «если бы государь дал нам клейменые щепки и велел ходить им вместо рублей, нашедши способ предохранить нас от фальшивых монет деревянных, то мы взяли бы и щепки» 125, с. 87—881.

Сравнивая достоинства бумажных денег и золота, Н.М. Карамзин отмечал, что золото «имеет гораздо более вообразительного, нежели внутреннего достоинства. Кто бы за его блесточку отдал зимою теплую шубу, если бы оно ценилосьтолько по своей собственной пользе?» 125, с. 931. Но если за «бумажку» можно купить шубу, тогда и «блесточка» и «бумажка» в обмене имеют равную ценность. Это утверждение показывает, что автор этих строк смешивает два свойства золота (стоимость и потребительную стоимость), однако, с другой стороны, он чисто интуитивно понимал, что «вообразительное» свойство денег (как всеобщего эквивалента) — вполне реальное и объективно данное качество, признаваемое всеми в торговых отношениях, иначе кто бы рискнул отдать за их «блесточку» шубу.

Обращаясь к М.М. Сперанскому, Н.М. Карамзин замечает, что позволил бы сказать, что ассигнации не деньги, «если бы у нас в казне были другие», т.е. он косвенно все же признавал предпочтительность драгоценных денег. Н.М. Карамзин одобряет эмиссию как лучший способ возмещения бюджетного дефицита. Отвергая принципы денежной реформы М.М. Сперанского, для смягчения инфляции и стабилизации курса бумажного рубля он предлагал весьма осторожную паллиативную меру — прекращение дополнительных выпусков ассигнаций. «Великие перемены опасны, — замечал он. — Вдруг уменьшить количество бумажек так же вредно, как и вдруг умножить оное» 125, с. 84—851.

Глава Вольного экономического общества Н.С. Мордвинов считал, что с появлением бумажных денег выросли суммы торговых оборотов. Новые деньги стали орудием великих дел Екатерины II. Однако укрепление курса рубля возможно лишь при соблюдении следующих требований: 1) соразмерности ассигнаций металлическому разменному фонду; 2) пропорциональности денежной массы уровню промышленной активности в стране; 3) наличию сети губернских банков («общественных казнохранилищ») и 4) доверии купечества к ассигнациям.

Защищая свободу рынка и независимость Госбанка от государственной опеки, с обоснованием позиции экономического либерализма выступил известный финансист, декабрист Н.И. Тургенев. На примере Банка Дж. Ло он показал, что «история государственных бумажных денег начинается с приданием банку статуса королевского» [69, с. 295]. Н.И. Тургенев впервые в отечественной литературе выделил этапы развития инфляции «на стороне денег», описав возможные сценарии денежных реформ. Соединение выгод ассигнационного банка с государственной системой управления подрывает доверие к бумажным деньгам. Главным средством стабилизации курса ассигнаций он считал уменьшение их количества в обращении путем продажи за них казенной недвижимости. В случае, если страна не располагает достаточными земельными фондами, то правительству приходится прибегать к девальвации (так было в Австрии в 1811 году). Третий вариант денежной реформы, как во Франции в конце XVIII в. (нуллификация), является крайним средством борьбы с гиперинфляцией.

На вопрос: «опасна ли для России эмиграция серебра?» — Н.И. Тургенев отвечал в духе теории Д. Рикардо. Драгоценные металлы будут уходить за границу вплоть до восстановления своей ценности. Он считал, что не следует этого бояться, потому что «...никто не посылает своих денег в чужие края даром» 169, с. 299].

Этот подход встретил резкую критику: его научный оппонент Н.П. Демидов подчеркивал, что выпуск благородной монеты за границу в первую очередь опасен тем, что она расходуется на предметы роскоши. Это приведет к снижению курса ассигнаций и станет новым налогом на граждан. Благородные монеты, как «излишние для продовольствия народа продукты», должны идти на капитал производительный. Только в этом случае они будут способствовать увеличению богатства страны.

В развернувшейся дискуссии принял участие крупный петербургский купец В. Щеткин. Он писал, что ассигнации не являются главной причиной снижения курса рубля, поскольку казна, выпуская их, вынуждена принимать их обратно в уплату налогов и, таким образом, доходы нейтрализуются убытками. Причинами роста инфляции В. Щеткин считал непродуманность инвестиционной и экспортно-импортной политики государства. В эту группу факторов риска он, в первую очередь, включает военные расходы (приобретение иностранной валюты для содержания армии за границей, приостановку экспорта пшеницы) и «вспоможения короны частным лицам»: рост непроизводительных расходов привел торговый баланс страны в пассивное состояние 148, с. 68-69].

В ходе денежной реформы 1839— 1843 гг. министр финансов Е.Ф. Кан-крин дополнил теоретическую программу М.М. Сперанского рядом тактических соображений. Свой богатый опыт финансового управления и реформирования денежной системы России он изложил в книге «Очерки политической экономии и финансии», написанной сразу после выхода в отставку в 1844 году.

Рассматривая особенности металлического и бумажно-денежного обращения, Е.Ф. Канкрин называет металлические деньги истинным богатством и «живым» капиталом, так как металл, добытый в собственных рудниках, постоянно находится в движении и, в случае необходимости, может быть обменен за границей на товары. К кредитным деньгам он относит различные виды бумажных орудий обмена и называет их «фиктивными знаками ценности». Необходимость их выпуска он, как и М.М. Сперанский, объясняет потребностью государства в средствах обращения. Бумажные деньги Е.Ф. Канкрин подразделяет на две группы: фондированные и нефондированные. В отличие от первых, которые обеспечены специальным разменным фондом в слитках и благородной монете, нефондированные деньги — это орудия обращения, в основу которых положен лишь «кредит правительства». Он не разделяет мнения М.М. Сперанского о возможности укрепления курса ассигнаций с помощью ипотеки: ипотека, не распадающаяся по произволу на мелкие участки, по его мнению, не может служить обеспечением.

Однако Е.Ф. Канкрин не считает бумажные деньги и государственным долгом, потому что они, скорее всего, имеют сходство с неполновесной монетой. Это «затаенный налог», или, по его выражению, «хищение», которое должно оставаться невозвратным. Такое понимание природы ассигнаций снимало вопрос о способах компенсации государственного долга, переводя проблему в рамки правового решения задач денежного обращения и объясняло его отрицательное отношение к предложениям частичных выплат долга, с которыми выступали многие экономисты того времени.

Наиболее опасным следствием обесценения ассигнаций он считал потерю доверия населения к ним, потому что отношение населения влияет на величину металлического фонда. Изучая опыт России, Франции, Пруссии и Австрии, Е.Ф. Канкрин приходит к выводу, что в этом вопросе общего правила не существует. По его мнению, эмиссия частных банков должна на */3 обеспечиваться благородной монетой. Большое доверие населения к правительству в России делает возможным ограничить величину разменного фонда '/5—'/6 от всей массы новых денежных знаков. Особенностью «государственных кредитных денег» является возможность увеличения их массы по мере потребности. Но он делал при этом строгую оговорку, что экстраординарные расходы следует проводить за счет займов и налогов, а к дополнительным выпускам прибегать лишь в крайнем случае, проявляя заботу о сохранении такого важного институционального ресурса, как доверие.

Несмотря на концептуальную общность программ М.М. Сперанского и Е.Ф. Канкрина, его биограф профессор В.А. Лебедев отмечал, что они по-разному смотрели на финансовые источники реформы. М.М. Сперанский считал возможным использование внешних займов, а Е.Ф. Канкрин провел реформу за счет внутренних ресурсов. Как финансист с большим практическим опытом, он в ходе денежной реформы 1839—1843 гг. стремился минимизировать вероятные риски, поэтому его заботы были направлены на увеличение металлического фонда страны. Известный публицист Р.И. Сементковский, описывая деятельность Е.Ф. Канкрина на посту министра финансов, обращает внимание на интересную церемонию, ознаменовавшую переход к новой крепкой валюте. Когда величина разменного фонда достигла 100 млн руб., его торжественно перевезли в Петропавловскую крепость и проверили в присутствии высших сановников, депутатов от дворянства и купечества. «Этой торжественной обстановкой Канкрин хотел убедить весь мир, что отныне Россия покончила с бумажно-денежным обращением и восстановила у себя металлическое» 158, с. 781.

В то же время, отмечал В.А. Лебедев, многие современники считали Е.Ф. Канкрина виновником «государственного банкротства» вследствие сокращения размеров государственного долга в 3,5 раза в бумажно-денежном выражении. Например, один из членов Госсовета граф Литте заявлял, что теперь Россия разорена. (Похожую позицию через полвека займет и С.Ф. Шарапов, назвавший денежную реформу С.Ю. Витте финансовой катастрофой: лоббирование интересов конкретных слоев населения определяло угол зрения при оценке реформы.)

Е.Ф. Канкрин считал недопустимым использование эмиссии для ликвидации дефицита ординарного бюджета. Заботясь о сохранении доверия к бумажному рублю и называя ассигнации «затаенным налогом», он главным условием успешности реформы считал наличие финансовых ресурсов. Ему удалось накопить солидный металлический разменный фонд, не прибегая к внешним займам, величина которого в 1847 г. оценивалась в 147 млн руб. серебром при массе кредитных билетов, равной 300 млн руб. 158, с. 12|. Большинство известных экономистов конца XIX в. (И.И. Кауфман, А.Н. Миклашевский и др.) подчеркивали, что только благодаря крепкой металлической основе новый кредитный рубль сумел пережить испытания Крымской войны.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >