Декарт versus Бэкон

Интеллектуальную атмосферу античности невозможно представить без противостояния Платона и Аристотеля. Аналогично этому противостоянию основной диспозицией Нового времени является противостояние Бэкона и Декарта. По сути, они стали вождями революции, направленной против схоластики. Оба не признавали схоластические авторитеты и были уверены, что именно им суждено открыть человечеству глаза на необходимый ему для новых открытий научный метод. Бэкон не стал объектом критики Декарта, который был моложе его на четверть века. Но читая их произведения, трудно отделаться от впечатления, что они говорят об одном и том же, но диаметрально противоположные вещи. Налицо удивительно яркий пример плюрализма.

И Бэкон, и Декарт обладали несомненным философским талантом, он проявлялся в их умении делать выводы, поднимающие над горизонтом науки. Не счесть выдающихся ученых, которые делают изумительные открытия в той или иной науке, но не способны сделать из них выводы, актуальные для других наук. Это означает, что они сильны в науке, но не в метанауке, которая является осознанием науки. Одно дело наука, другое - ее осознание. Что касается Бэкона и Декарта, то они явно наделены незаурядным метанаучным талантом.

Рене Декарт в молодые годы получил религиозное и правовое образование, видимо, не случайно приведшее его к участию в нескольких военных операциях. Чрезвычайная любознательность Декарта способствовала развитию его интереса ко многим наукам, от логики до медицины. Постепенно он утвердился в намерении найти фундамент всего научного знания. Не обнаружив его в трудах религиозных и философско-схоластических авторитетов, Декарт обратился в поисках искомого к наукам.

Подобно Бэкону Декарт высоко оценивал значимость эксперимента, но он отказывался признать его фундаментом науки. Дело в том, что эксперимент предполагает опору на чувства, но они, как полагал Декарт, недостоверны и, следовательно, не способны избавить от заблуждений. Логика, столь популярная у схоластов, его также не устраивала. Он не видел в ней актуальную для всех наук перспективу. Другое дело математика, ее достижения все более эффективно использовались в естествознании, в частности в механике. Итак, полагал Декарт, оплот научности заключен в математике. Но где именно, в какой из ее двух главных составляющих, в геометрии или алгебре? Геометрия имеет дело в основном с фигурами, она недостаточно универсальна. Следовательно, на первый план выходит алгебра. Саму геометрию Декарт перевел на алгебраические рельсы, став в результате основателем аналитической геометрии. Но по своим предпочтениям Декарт был прежде всего алгебраистом. А что же является в алгебре наиболее весомым? Очевидность, ясность аксиом. И Декарт решает, что оплотом науки являются ясные, очевидные идеи, которые заключены не в чувственности, а в разуме. Они даны разуму изначально, т.е. являются врожденными у человека.

Увы, Декарт, как и любой человек, находился в определенных исторических условиях. В XVII веке никто не знал, что все аксиомы математики проблематичны. Некоторые из них на первый взгляд кажутся очевидными, но при ближайшем рассмотрении выясняется, что они далеко не бесспорны. Резонно вспомнить в этой связи уроки неевклидовой геометрии. Начиная от Евклида вплоть до Лобачевского геометры считали, что через точку, находящуюся вне данной прямой, можно провести только одну ей параллельную линию. Не без удивления было обнаружено, что непротиворечивы геометрические системы, в рамках которых через упомянутую точку можно провести и две, и бесконечно много, и ни одной линии, параллельной заданной прямой.

Все аксиомы математики проблематичны. Если бы Декарт знал это, то вряд ли бы он стал убежденным адептом концепции врожденных ясных идей. Но нужно помнить, что Декарт жил в далеком от наших дней XVII веке.

Продолжу реконструкцию идей Декарта. Если бы он заявил, что оплотом науки являются аксиомы алгебры, то он бы выразил свое сокровенное. Но Декарт стремился к универсальным выводам. В этой связи он сформулировал свое ставшее знаменитым изречение: «Cogito ergo sum» -«Я мыслю, следовательно, существую». Во избежание недоразумений отмечу сразу же, что это изречение вопреки мнению великого француза является не очевидным, а чрезвычайно смутным. Не ясно, что именно представляет собой мышление, а также существование человека. Разумеется, непозволительно два недоопределенных термина соединять связкой «следовательно». Таким образом, знаменитое изречение Декарта следует оставить в покое, оно не вносит ясности в вопрос о фундаменте науки.

Чтобы понять Декарта, придется вернуться к его любви к математике. Свою приверженность к ней он в эпохальном произведении «Рассуждение о методе» (1637) представил в виде четырех правил научного метода:

  • ? включать в суждения только то, что представляется уму ясно и отчетливо и не дает повода к сомнению;
  • ? делить изучаемые явления на составные части;
  • ? восходить в мышлении от предметов простейших до наиболее сложных;
  • ? делать всеохватывающие обзоры.

Вспомним о математических предпочтениях Декарта. В таком случае сразу же выясняется его установка на математическую дедукцию, движение от аксиом к теоремам. В отличие от Бэкона он видел оплот науки не в индукции, а в дедукции.

Спешу разубедить читателя, у которого сложилось мнение, что я обвиняю Декарта в математической односторонности. В определенной степени она была ему действительно присуща. Однако необходимо учитывать, что Декарт не замыкался в математике. Он, как бы выразился современный исследователь, занимался математическим моделированием. В силу этого дедукция распространялась на все науки. В современной науке не счесть приверженцев математического моделирования. Далеко не все из них узнают в себе последователя Декарта.

Итак, что же является фундаментом науки, индукция Бэкона или же дедукция Декарта? От этого вопроса не уйти, ибо именно он стоял в центре их размышлений. На мой взгляд, сам рассматриваемый вопрос должен быть поставлен под сомнение. Имеет ли смысл искать фундамент там, где один процесс сменяет другой, но при этом каждый из них, будучи отделенным от другого, не обладает смыслом? Вряд ли. Исследователь может реализовывать как связку индукция —> дедукция, так и дедукция —> индукция. Что считается началом, зависит от целей исследователя. Если явление объясняется посредством закона, то налицо дедукция, которая оказалась возможной в силу выделения законов в эксперименте. Если же проводится эксперимент ради обнаружения новых законов, то налицо индукция. Но эксперимент не проводится вслепую, он планируется. А это оказывается возможным в силу дедукции, которая позволяет ожидать тот или иной исход явлений. У наук нет фундамента. Их жизнь определяется взаимной поддержкой дедукции и индукции.

Бэкон и Декарт сделали акцент на различных сторонах единого процесса. Получилось противостояние. Но игнорирование указанного единства приводит к неоправданным утратам. Понимая это, следует признать, что они стоят у истоков нововременного научного метода не каждый сам по себе, а плечо к плечу.

К сожалению, у меня нет возможности дальше обсуждать научные подвиги Декарта. Расставаясь с ним, приходится отметить, что его судьба оказалась явно более драматичной, чем участь Бэкона, который, достигнув поста лорд-канцлера, лишь последние пять лет своей жизни провел в отлучении от королевского двора. Декарт же подвергался, особенно со стороны клерикалов, многолетней травле за свое вольнодумство. Ему пришлось 19 лет провести за пределами Франции, в Голландии. Левою кончину он нашел в Швеции, где по утрам пытался объяснить королеве Кристине свое учение. Осталось невыясненным, то ли теплолюбивый француз простудился и умер от воспаления легких, то ли заразился этой болезнью, то ли был отравлен католическим монахом, стремившимся прервать его контакты с королевой. После нескольких перезахоронений его прах был погребен в парижской церкви Сен-Жермен де Пре. Но его череп хранят в парижском Музее человека.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >