Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Лингвосинергетика поэтического текста

Ключевые проблемы теории интертекстуалыюсти

Любой поэтический текст связан с другими текстами культуры, т.е. он функционирует в поле многих семиотических систем, в особом лингвокультурологическом пространстве. Влияние этого пространства не может не сказаться на формировании новых или дополнительных содержаний любого художественного произведения. «Исчерпывающее познание природы человека и его бытия возможно при условии «погружения» его в определенное историческое время, пространство и окружающий его не только мир природы, но и мир себе подобных, т.е. этнически, социально, конфессионально и культурно гомогенный социум, погружение его в семиосферу культуры такого социума» [358, с. 281]. Выявление интертекстуальных связей художественного текста позволяет показать степень и характер влияния на него других текстов национальной или мировой культуры и выявить механизм образования новых смыслов, возникающих в результате таких связей.

Значимость интертекстуального подхода в общей теории исследования текста в последнее время значительно возросла и определяется она, в первую очередь, задачами объективной и адекватной интерпретации текста. Исследованием заимствований и влияний занимались многие филологи первой половины XX века. В эпоху символизма акцент делался на регистрацию заимствований (например, статья М.О. Гершензона «Плагиаты Пушкина»), на поиск аргументов, доказывающих наличие взаимосвязи и взаимообусловленности сопоставляемых произведений. Позднее, в постсимволистское время стали анализироваться различные виды взаимосвязи между разными художественными текстами, что нашло отражение, например, в работах В.М. Жирмунского по сопоставлению поэм Д. Байрона и А.С. Пушкина; в работах Б.М. Эйхенбаума по исследованию творчества М.Ю. Лермонтова.

Особый принцип составления стихов по методу анаграмм, обнаруженный Ф. де Соссюром в древней поэтической традиции, состоит в том, что поэтический текст строится в зависимости от звукового состава ключевого слова, чаще всего - имени бога. Остальные слова текста подбираются таким образом, чтобы в них с определенной закономерностью повторялись фонемы ключевого слова. Стоит изменить характер анаграммируемого имени, как меняется значение всего текста [529].

По мнению М.М. Бахтина, автор всегда находится в диалоге с современной и предшествующей литературой, текст отражает в себе все иные тексты данной смысловой формы, т.е. автор художественного произведения имеет дело не с действительностью вообще, но уже с оцененной и оформленной действительностью. Отдельное слово - это «аббревиатура высказывания, ... каждое слово пахнет контекстом и контекстами, в которых оно жило» [64, с. 106].

Эту мысль развил Ю.М. Лотман: «Монолог, к которому тяготеет поэзия, оказывается полилогом; единство поэтического текста складывается из полифонии различных голосов, говорящих на разных «языках» культуры» [339, с. 113]. Позже Лотман писал, что текст подобен зерну, содержащему в себе программу будущего развития, он обладает внутренней не-до-конца-опре-деленностью, которая под влиянием контактов с другими текстами создает смысловой потенциал для его интерпретации [342, с. 22]. Понятия, которыми пользовался Ю.М. Лотман - семиосфера, семиотическое пространство, культурная память - непосредственно связаны с проблемой интертекстуальности.

В последние десятилетия XX века проблема интертекста и интертекстуальности нашла отражение в исследованиях Б.М. Гаспарова, А.К. Жолковского, С.Т. Золяна, И.П. Ильина, Н.А. Кузьминой, В.А. Лукина, Ю.И. Левина, И.П. Смирнова, В.Н. Топорова, Н.А. Фатеевой, М.Б. Ямпольского, Ю. Кристевой, Р. Барта, Ж. Дерриды, М. Риффатерра, А. Вежбицкой, К. Леви-Стросса, Ц. Тодорова и др.

Термины «интертекст» и «интертекстуальность» были введены в современный научный обиход в конце 60-х годов XX века в работах теоретика постмодернизма французской исследовательницы Юлии Кристевой, которая сформулировала свою концепцию на основе переосмысления работы М. Бахтина «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве». Даже название статьи Ю. Кристевой «Бахтин, слово, диалог и роман» [290] связано именно с русской лингвистической традицией. Но бахтинскую идею «диалога» Ю. Кристева ограничила исключительно сферой литературы, диалогом между текстами: «Мы назовем интертекстуальностью эту текстуальную интер-акцию, которая происходит внутри отдельного текста. Для познающего субъекта интертекстуальность - это понятие, которое будет признаком того способа, каким текст прочитывает историю и вписывается в нее». По Ю. Кристевой, любой текст строится как мозаика цитаций, любой текст есть продукт впитывания и трансформации какого-нибудь другого текста. Тем самым на место понятия интерсубъективности встает понятие интертекстуальности. Ю. Кристева подчеркивает бессознательный характер заимствований, говоря о «безличной продуктивности» текста, который порождается как бы сам по себе, помимо сознательной воли автора [290, с. 429].

Одной из первых книг на русском языке, в которой интертекст стал объектом научного исследования и центральным теоретическим понятием, стала книга И.П. Смирнова «Порождение интертекста» [518]. Во главу угла ученый традиционно ставит семантические трансформации, совершающиеся при переходе от текста к тексту. Теория интертекстуальности базируется у него на понятии конверсивности художественного смыслопорождения, которое означает, что по ходу построения литературного текста данное и новое в нем меняются местами. Механизм порождения интертекстуальности базируется на двойном параллелелизме. Новый текст выступает как поле, где трансформируется параллелизм предтекстов, который воплощается в двух основных формах. Во-первых, источником может быть уже цитировавшийся в традиции текст, т. е он сам является «отсылкой к отсылке». В этом случае воспроизводится либо связь, которая объединяет творчество разных авторов (тран-синтертекстуальная), либо связь, которая проходит через творчество одного и того же автора (автоинтертекстуальная). Во-вторых, в посттексте могут не отразиться собственно предтексты, но писатель может открыть между ними параллелелизм, т.е. расшифровать их глубинное семантическое родство, которое отразится в новом тексте. В первом случае проявляется реконструктивная интертскстуальность, во втором - конструктивная.

Некоторыми учеными намеренно разводятся понятия «интертекстуальность» и «автоинтертекстуальность», тем самым уже терминологически проводится различие между «чужими» и «авторскими» заимствованиями. Так, Н.А. Фатеева определяет отношения, которые возникают между текстами одного автора, автоинтертекстуальными, утверждая, что автоинтертекстуальность в этом случае выступает как интертекстуальность в квадрате, поскольку совпадение ситуативных, концептуальных, композиционных и операциональных метатропов в разных текстах одного автора будет максимальным. Характер отношений между исходным (и) и новым текстом одного и того же автора может быть двояким: «Обычно среди разных в дискурсивном отношении текстов находится один, который выступает в роли метатекста (сопрягающего, разъясняющего текста) - автоинтертекста - по отношению к остальным, или же эти тексты составляют тексто-метатекстовую цепочку, взаимно интегрируя смысл друг друга, и эксплицируя поверхностные семантические преобразования каждого из них...Становится очевидным, что за такими текстами стоит некоторый инвариантный код смыслопорождения...Имея «до-над-жанровую» природу (И. Бродский), этот генетический код иносказания детерминирует организацию различных типов семантической информации в текстах» [566, с. 91 - 92].

Можно выделить парадигматическую и синтагматическую интертекстуальность, поскольку данные два типа отношений имеют место в любом тексте, вне зависимости от того, где и когда он возник. Парадигматическая интертекстуальность предполагает, что посттекст конструируется как результат 36

отбора, предпринятого автором на некотором множестве источников. За счет этого в произведении фиксируется наряду с эксплицитной, область имплицитной интертекстуальности. В синтагматическом измерении системогенное отношение проявляет себя в определенном порядке отбора предтекстов. Синтагматически ориентированный посттекст манифестирует не результат, но процесс перехода от источника к источнику. Идеальному читателю указывается не столько на то, что он должен помнить в области источников, как в случае парадигматической интертекстуальности, сколько на то, в каком порядке ему надлежит их запоминать. При этом подтекст может активизировать либо парадигматические, либо синтагматические интертекстуальные отношения.

Важной является мысль о связи интертекстуальной риторики с теорией диахронии. Все многообразие интертекстуальных трансформаций не может быть охвачено только с помощью понятий метафоры и метонимии (в смысле Соссюра-Якобсона, т.е. метафора - это парадигматика, систематика языка, а метонимия - синтагматика). Любое литературное произведение вписано как минимум в две парадигмы - интертекстуальную и интрасистемную (Об этом же говорил и Р. Барт: каждый текст включает в себя «тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры»). Оно открыто дважды: в проекции как на пред интертекст, так и на совокупность диахронически родственных текстов.

Понимание интертекстуальности может быть различным не только с точки зрения порождения текста, но и с точки зрения его восприятия. Помимо собственно межтекстовых взаимодействий, в теории интертекстуальности важнейшее значение имеет проблема автор - читатель. Первым на роль читателя в создании текста указал М.М. Бахтин. Не только автор создает интертекстуальное пространство путем включения в свой текст иных текстов, но и читатель определяет авторскую интенцию и воспринимает текст в его диалогической соотнесенности. Поскольку взаимодействие между текстами образует каждый раз уникальную систему, обладающую общей памятью, постольку адекватность восприятия порождаемых автором текстов зависит от «объема общей памяти» между ним и его читателем. Общую память можно иначе назвать межтскстовой компетентностью, которая «основана на том, что в объеме памяти читателя хранятся следы ранее прочитанного, приемы литературных описаний, принципы различных жанров, модели возможных переосмыслений, модели разных тропов...» [23, с. 9] и т.д., хотя текст автора и текст читателя полностью не совпадают, так как каждая языковая личность имеет свой набор ассоциаций. Эти две стороны интертекстуальности: читатель (исследователь) / автор реализуют интертекстуальность текста, естественно, по-разному. С точки зрения читателя интертекстуальность - это установка на более углубленное понимание текста или разрешение непонимания текста за счет установления связей с другими текстами.

В таком случае для читателя всегда существует альтернатива: либо продолжать чтение, рассматривая инотекстовос включение как органичный элемент данного текста, либо ему необходимо обратиться к тексту-источнику, «осуществив своего рода «интеллектуальный анамнез», благодаря которому маркированный элемент в парадигматической системе текста-реципиента выступает как «смещенный и отсылающий к синтагматике исходного текста» [560, с. 16-17].

Таким образом, интертекстуальность получает конкретное воплощение в разных видах и формах как межтекстового взаимодействия, так и в диалоге между автором и читателем.

В рамках лингвопоэтического направления существует широкое и узкое понимание интертекстуальности. В широком смысле интертекстуальность понимается как универсальное свойство текста вообще, т.е. всякий текст рассматривается как интертекст, а интертекстуальность предстает как теория безграничного, бесконечного текста, интертекстуального в каждом своем фрагменте. Такова позиция Р. Барта и представителей французской школы (Ю. Кристева, М. Риффатср, Ж. Деррида), а также Ю.М. Лотмана. В соответствии с таким пониманием предтекстом каждого отдельного произведения является не только совокупность всех предшествующих текстов, но и сумма лежащих в их основе общих кодов и смысловых систем.

Но не все ученые понимают интертекстуальность столь широко, считая, что такое толкование интертекстуальности ведет, в конечном счете, к уничтожению понятия «текст» как четко выявляемой автономной данности. В узком смысле интертекстуальность понимается не как универсальное свойство любого текста, но как особое качество лишь определенных текстов, при этом один текст содержит конкретные и явные отсылки к предшествующим текстам. Подразумевается, с одной стороны, что автор намеренно и осознанно включает в свой текст фрагменты других текстов, с другой, что и адресат, верно, понимает авторские интенции и воспринимает текст в его диалогической соотнесенности, намеренно предложенной автором [517; 300; 566; 611]. Но как бы широко или узко ни понималась интертекстуальность, большинством ученых признается глубинная сущность данного термина - способность текста полностью или частично формировать свой смысл посредством отсылок к другим текстам.

Серьезной проблемой в теории интертекстуальности является проблема критериев интертекстуального отношения, «стратегия» распознания инотек-стового включения. В статье «О семантике поэтической цитаты» С.Т. Золян [219] ставит вопросы о том, в каких случаях сходство языковых выражений текстов достаточно для установления интертекстуального отношения, до какой степени могут быть сходны эти выражения и каковы механизмы интертекстуальной семантизации. Как определить, входила ли в замысел Лермонтова, сказавшего Белеет парус одинокий, отсылка к поэме Бестужева - Марлинского «Андрей, князь Переяславский», где встречается точно такое же выражение? Тождественность языковых выражений может являться, но не обязательно является достаточным основанием для установления интертекстуального отношения. С другой стороны, совершенно очевидно, что строка Мандельштама И перекличка вороны и арфы в контексте всего стихотворения «Я не слыхал рассказов Оссиана» служит установлению отношений между данным стихотворением и всем контекстом лермонтовского творчества и судьбы, хотя не наблюдается никакой тождественности языковых выражений. Аналогичный вопрос задает М.Л. Гаспаров: «...где кончается интертекст и начинается случайное совпадение? Обычно этот вопрос даже не ставится: молча, как бы предполагается, что если исследователь замечает перекличку, то она уже не случайна» [148, с. 5]. Как думается, критерии интертекстуального отношения трудно объективируемы (особенно на уровне реминисценций и аллюзий) и едва ли могут быть единообразны при анализе разных идиостилей.

Формирование новых смыслов представляет собой результат случайного и неслучайного, сознательного и бессознательного заимствования. Типы интертекстуальных взаимодействий выражаются по-разному: от имплицитных, глубоко скрытых в подтексте, до явных прямых цитат. Могут заимствоваться не только конкретные отрывки текстов, но системы приемов, принятые в том или ином предшествующем литературном направлении, темы, мотивы, схемы мышления, мифологические и психологические архетипы. Например, известное лермонтовское «Белеет парус одинокий» - отражение постоянной темы в мировой литературе, где море - жизнь, а одинокий пловец, лодка или парус -человек в этой жизни, берег - долгожданное пристанище от жизненных бурь и невзгод. Или, например, тема преодоления несчастной, неразделенной любви: «Я вас любил...» А.С. Пушкина, «Мне нравится, что вы больны не мной...» М.И. Цветаевой, «О, быть покинутым - какое счастье!...» М. Кузмина, «Пусть голоса органа снова грянут...» А.А. Ахматовой и т.д.

Помимо архетипов можно говорить о «памяти жанра» (например, жанр серии «Памятник»: Гораций - Г.Р. Державин - А.С. Пушкин и др.) и «памяти метра» как передачу семантической информации по каналу ритмической памяти и как собственно ритмическую память (например, активность пятистопного хорея в XIX веке). Многие вопросы здесь лежат в области психологии, особенностей устройства человеческого мозга, сознательного и бессознательного в человеке, работы механизмов вытеснения, проблемы расщепленности сознания современного человека; коллективного бессознательного, под которым К.Б. Юнг понимал врожденную психологическую структуру, являющуюся аккумулятором неосознанно передающегося из поколения в поколение человеческого опыта [634].

Именно коллективное бессознательное, коллективная память играют огромную роль при формировании новых смыслов поэтического текста. Память как «творческое начало мысли..., мысль во всей широте понимания этого слова» (Флоренский) становится объектом семиотического, логического и когнитивного анализа языка. Ученые, занимающиеся этой проблемой, выделяют не только долговременную и оперативную, но также эпизодическую память (о физическом мире) и семантическую память как хранилище усвоенных индивидом текстов и сообщений, т.е. информацию о мире, уже опосредованную культурой. Особую значимость при создании и восприятии текстов имеет вербальная (или словесная) память, которая собственно и обеспечивает «наполнение» семантической памяти. Вербальная память находится в корреляции с языковой компетентностью адресата или адресанта текста и с его моделями вербализации прошлого опыта. Если запоминание прозаического, нарративного текста связано, прежде всего, с эпизодической и семантической памятью, то понимание и запоминание стихотворного текста требует обращения к структурам вербальной памяти, непосредственно связанным с актуализированным текстовым представлением. Кроме того, имея в виду процесс порождения поэтического текста, можно говорить и о креативной памяти, способной уничтожать временные границы, переводя синхронный срез в «панхронический» (Например, у А. Блока: Прошедшее, грядущее во мне).

Через интертекстуальную маркированность в тексте могут быть отражены целые эпохи и культурные пласты жизни. Например: Приходят и проходят дни /многожеланно, бесталанно. / И только горечь - где они, / Борис, Марина, Осип, Анна?...В круг Мирозданья и Земли, / где жизнь извечно первозданно, / не расплескав, себя внесли / Борис, Марина, Осип, Анна [369, с. 133]. В конечном итоге, чем больше внутритекстовых и экстралингвистиче-ских связей удается установить и обосновать, тем лучше для интерпретации произведения, основная задача которой - «перевести» стереомерный язык произведения на линейный метаязык анализа с возможно меньшей потерей смысла [418].

Таким образом, интертекстуальность как текстопорождающая категория получает конкретное воплощение в разных видах и формах межтекстового взаимодействия. В разные эпохи степень и качество этого проявления различны. Так, в русской литературе, несмотря на многочисленные авангардистские манифесты начала XX века, отрицавшие классические традиции, интертекстуальность максимально проявилась именно в поэзии Серебряного века (особенно в поэзии акмеистов). В последующем интертекстуальность являлась и воспринималась в основном как один из приемов текстопорождения. При этом можно говорить о расширении интертекстуального взаимодействия за счет включения в интертекстуальное поле не только собственно художественных текстов, но и критических литературоведческих работ. Так, «новаторские прочтения Гоголя деятелями Серебряного века, Достоевского Бахтиным 40

и «Станционного смотрителя» Гершензоном, - пишет А.К. Жолковский, - как бы отпечатались на классических текстах, интертекстуально наложились на предыдущие трактовки» [200 с. 12]. Все это подтверждает мысль М.М. Бахтина о «большом времени», т.е. каждое произведение искусства разбивает грани своего времени, ведет диалог не только с голосами из прошлого, но и обогащается новыми смыслами в будущем своем существовании.

Значимость интертекстуального подхода в общей теории исследования текста в последнее время значительно возросла и определяется она, в первую очередь, задачами объективной и адекватной интерпретации текста, выявления его смысловой полифоничности и приращения смысла за счет диалогического взаимодействия с другими текстами культуры.

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы