Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Лингвосинергетика поэтического текста

Нестандартная связь прилагательного

и причастия с существительным

Конструкции прилагательных с существительными достаточно часто проявляют нелинейные отношения в естественном языке; их семантика не подчиняется правилу Г. Фреге и не сводится к сумме значения составляющих их частей [32; 352; 633 и др.]. Многие из таких сочетаний не могут быть перефразированы (это абсолютная истина, но нельзя - эта истина - абсолютная), т.е. в них наблюдается асимметрия атрибутивного и предикативного употребления прилагательного. Такие прилагательные, которые в положении перед предикатным именем утрачивают свое «физическое» значение, Н.Д. Арутюнова называет «размерными». «Так, невозможно, - писала Н.Д. Арутюнова, - Этот невежа большой; Наш бездельник абсолютный» [32, с. 351]. Все случаи такого рода Е.С. Кубрякова называет ситуациями нетривиальной семантики [295, с. 148-155]. Например, прилагательное в сочетании круглый дурак может сохранять свое параметрическое значение только в том случае, если он оценивает признак, составляющий часть семантической структуры существительного, т.е. определенный концепт, соответствующий этой части (в данном примере - концепт глупости). Неоднозначная интерпретация таких сочетаний может получить надлежащее объяснение в случае признания концептуальной членимости слова. Такие прилагательные могут маркировать переход существительного из одного класса в другой (плюшевый медведь уже нс медведь, а игрушка); приводить к отрицанию самого объекта (искусственные цветы - все-таки не цветы, бывший муж -уже не муж и под); оборот может приобретать характер лексикализованного названия {белый гриб); создавать новую номинацию {белая горячка, белая гвардия). «Таким образом, - пишет Е.С. Кубрякова, - не все случаи простого, казалось бы, объединения знаков выливаются в простую комбинацию их лексических значений. .. Для нас же очевидно и ясно одно: подобно тому, как производное слово выступает в сознании человека то, как целостное обозначение объекта, то, как обозначение, в котором четко выделяются отсылочные и формирующие его части, обычные лексемы обладают способностью репрезентироваться у нас в голове то, как семантические целостности, в принципе равные одному-един-ственному концепту, то, напротив, как сложные концептуальные/когнитивные структуры - структуры знаний, в которых четко выделимы отдельные аспекты этих знаний... Признак, ориентированный на уточнение, или раскрытие, или детализацию любой из таких частей, создает при его присоединении к обозначению объекта нетривиальную семантику» [295, с. 153].

Особенно активно «нетривиальность семантики» лексем проявляется в поэтическом языке. Многие алогичные, на первый взгляд, нестандартные сочетания прилагательного, причастия и существительного, становящиеся в контексте зонами бифуркации, отражают диалектику преобразования слова в поэтическом тексте. В противоречивых сочетаниях проявляется логика поэта, по-своему структурирующего действительность, в которой рукоделие может быть кротким, звезда - высокородной, двор - непреклонным, сад - богобоязненным, тайна - похудевшей, рассветы - онемевшими, деревня - плакучей, одежды - пустотелыми, сирени - беременными (Б. Ахмадулина) и т.д.

Нестандартные сочетания прилагательного или причастия с существительным являются яркой приметой идиостиля Б. Ахмадулиной. В исследованных 426 стихах поэта нами зафиксировано 1434 таких сочетания, т.е. теоретически такое сочетание встречается более чем три раза в каждом стихотворении поэта.

В большинстве случаев такого рода сочетания в поэтическом языке базируются на семантическом взаимопроникновении, диффузии двух глобальных фракталей: 1) «человеческая душа, внутреннее бытие личности» и 2) «внешний вещественно-предметный мир». Выявляются два типа их взаимодействия.

В одних случаях первая фракталь накладывается на вторую, выражая в целом характеризующие признаки внешнего мира через «проекцию» человеческой души: смуглое солнце, грешные просторы, обезглавленные гербы, прокаженный бубенец, нищий дым, страстная колея, трепещущие ступени, нежная комната, героические громы, светлый посох, глухонемая тайна, вероломное шампанское, вольнолюбивая мечта, сонные кресла, жесткосердный июль, простоволосая радость, застенчивая низость [598]; вспыльчивая дрема, музыка согбенная, алчущая рана, веснушчатая сирень, доверчивая лампа, неграмотная кровь, пугливый звук, непреклонный кулак, слепой купол, расторопная игла, вьюги справедливые, застенчивый секрет, юродивый узор, лютик золотушный, глухонемая туманность, спящий прыжок, сдержанные камни, безбожные елки, мпогознающая ива, зрячее перо, лифт престарелый, церкви убиенные, доверчивый недуг, стебель бесстрашный, усталая высота, рояпь высокородный, подкравшийся Тверской бульвар, разоблаченный водоем, застенчивые дюны, беспамятный овраг, проворная подлость незрячие огоньки, обморочный сад [40; 43].

В других, менее частых случаях, вторая фракталь накладывается на первую, представляя собой основные характеризующие признаки человеческого бытия через вещественно-предметный мир: железная свобода, легкая на-глость, божественное равнодушие, весенняя радость, календарная ложь, офицерская прямостъ, зверская лень [598]; непросохшее слово, животворная простота, цветное измышленье просторная покорность, не выцветший гений, липкая дремота [40]; микрофонный чеювек, звездопадный стих, авиазаказная любовь, плакучая деревня, никелированная ересь, сплющенная ординарность [130].

В нестандартных сочетаниях прилагательных и причастий с существительными процесс диссипации проявляется особенно ярко, поскольку каждое такое сочетание не только рождает новый художественный смысл, но и вбирает в себя, одновременно и органично, все логические противопоставления, несовместимые с точки зрения обыденного сознания с реальной жизнью.

Рассмотрим следующие строки Б. Ахмадулиной [40, с. 284]:

Я столько раз была мертва иль думала, что умираю, что я безгрешный лист мараю, когда пишу на нем слова

Сочетание безгрешный лист является маркером синергетичности данной строфы; КС = 0,25. В сочетании безгрешный лист выявляются два

основных смысловых инварианта, определяющих контуры двух фракталей: «человеческая нравственность», репрезентируемая лексемой безгрешный, и «предметно-вещественный мир», репрезентируемый лексемой лист. В силу многозначности лексемы лист выявляется еще одна фракталь - «творчество», именно она задает необходимый смысловой и эмоциональный модус всему высказыванию. Когерентное взаимодействие языковых единиц приводит к бифуркации в зоне фрактали «творчество»: безгрешный лист - чистый лист бумаги, лежащий перед поэтом, готовый принять все его переживания, мечты, эмоции, греховные мысли. Но пока перо не коснулось листа - он безгрешен. «Пока» рождает сему времени (временности), т.е. грех на листе будет неизбежно.

Часто в качестве нестандартного определения существительного выступают причастные обороты: 1. ...звериный, до времени спящий прыжок, нацеленный в близь. 2. Опасен свободно гуляющий в небе, /упущенный и неприкаянный стих [40, с.5]. В них нестандартность также базируется на изменении и усложнении базовых семантических фракталей.

Нестандартная сочетаемость прилагательного или причастия и существительного весьма характерна для поэзии А. Вознесенского: внезапная совесть, раненые губы, молчальный звон, гамлетовский рукав, лист виолончельный, муж надкусанный, нахмуренный ум, совесть ромашковая и под. Специфическая синтагматика может становиться сюжетно-композиционным стержнем произведения, что наблюдается в поэме А. Вознесенского «Лед», в которой метафорически описываются разные эпохи через характеристики льда, рефреном проходящие через все произведение: лед тыща девятьсот кронштадский..., лед тыща семьсот трефовый..., лед тыща девятьсот блефовый..., лед тыща семьсот паркетный..., лед тыща восемьсот звенящий... ит. д.

Необходимо отметить еще одну особенность появления новых смыслов в поэтическом произведении, когда абсолютно стандартные, даже заштампованные в естественном языке словосочетания обретают новый смысл в поэтическом тексте. В этом отношении весьма показательно творчество М. Цветаевой, которая любой, самый заурядный предмет быта может «перевести» в художественную и даже философскую плоскость. Например, лексема стол в идиостиле поэта - это письменный вьючный мул, строжайшее из зерцал, заживо смертный тес; стол, твердивший, что каждой строчки /сегодня

  • - последний срок; стол, к которому обращаются так: Так будь же благословен -/Лбом, локтем, узлом колен. /Испытанный, - как пила /в грудь въевшийся
  • - край стола! В таком контексте стандартные сочетания письменный стол, обеденный стол становятся, фактически, символами определенного образа жизни, проявлением мировоззрения поэта: Вас положат - на обеденный, / А меня - на письменный [598]. Стандартная фракталь «мебель» изменилась на философскую фракталь «смысл жизни», и уже в ней организуются самые разнообразные диссипативные структуры с лексемой стол и соответстующим набором новых глубинных смыслов.

Использование узуального прилагательного не в общепринятом значении способствует рождению новых смыслов: Цыган в мешке меня унес, / Орел на вышний на утес /Восхитил от страды мучной. /-А волку ног лежит ручной [598,1, с. 120]. КС = 0,25. Узуальное прилагательное мучной в предложенном контексте становится точкой бифуркации и рождает смыслы, не связанные с его словарным значением «приготовленный из муки, с большим количеством муки». Прилагательное, узуально функционирующее во фрактали «продукты из муки» употребляется поэтом в совершенно иной, не характерной для него фрактали «пора года». В контексте данная лексема хотя и имеет отношение к муке, но только косвенное: страда мучная - это напряженная летняя работа в период косьбы, жатвы и уборки хлеба. Кроме того, употребление именно прилагательного мучной поворачивает аттрактор и во фракталь «труд, трудный» и рождает дополнительную ассоциативную связь, связанную не только с мукой, но и с мукой, т.е. с трудом, потом, жарой летнего страдного времени.

Нестандартные сочетания активно проявляются в творчестве Н. Заболоцкого: бенгальский живот, молочные гпаза, бутылочный рай, жирные автомобили, молитвенные гитары, картонная грудь, женоподобный Иуда, копченая пышность, кишечный бог и властелин, стройный кипяток, оловянный дым, чугунный хлеб, косноязычные глаза. Рассмотрим процесс рождения особых смыслов и образов в строках из стихотворения Н. Заболоцкого «Болеро» [204,1, с. 297]:

Итак, Равель, танцуем болеро!

Для тех, кто музыку не сменит на перо,

Есть в этом мире праздник изначальный

Напев волынки скудный и печальный И эта пляска медленных крестьян...

В контексте 2 маркера синергетичности: интертекстуальный элемент ? лексема Равель, нестандартное сочетание медленные крестьяне; КС = 0,4. Синергетичность текста усиливают интертекстуальные аллюзии музыку сменит на перо и скудный напев волынки. Передать словами музыку, как думается, задача почти невыполнимая. Вспоминаются гениальные слова А. Пушкина: «Лишь одной любви музыка уступает, но и любовь - мелодия». Трудно сказать, какое ощущение возникнет у читателя, не слышавшего «Болеро» Мориса Равеля, поскольку весь лексический ряд стихотворения дает самые различные направления аттрактору: с одной стороны - напев волынки скудный и печальный (т.е. грустный и медленный танец), с другой - пляска - «Танец (обычно народный). Веселые пляски» [416, с. 425] (т.е. веселый и быстрый танец), с третьей - медленные крестьяне, но которые пляшут. Для читателя, слышавшего музыку Равеля, точкой бифуркации становится сочетание медленные крестьяне. Ее «подготавливают» предыдущие лексемы: болеро, танцевать, Равель, музыка, напев волынки скудный и печальный. В таком контексте образ медленных крестьян рождает музыкальные ассоциации-воспоминания «Болеро» Равеля. Кроме того, возможна еще одна художественно-смысловая цепочка, связанная с известной картиной Анри Матисса «Танец» и вообще с творчеством импрессионистов, т.е. диссипация проявляется не только в вербально-звуковом, но в вербально-звуко-зрительном синкретизме. Хотя такое многоуровневое прочтение доступно не каждому читателю данных строк.

Своеобразно, в первую очередь при помощи нестандартных сочетаний прилагательных с существительными раскрывает судьбу человека Е. Евтушенко в стихотворении «Он вернулся из долгого...» [190, с. 135]:

Он отец мне по возрасту, по призванию брат, невеселые волосы.

Пиджачок мешковат.

Вижу руки подробные,

Все по ним узнаю, и глаза исподлобные емтрят в душу мою.

В данных строках 4 маркера синергетичности: три нестандартных сочетания существительных с прилагательными и окказиональное прилагательное исподлобные; КС = 0,5. В данной строфе выявляются три точки бифуркации, в которых происходит самоорганизация глубинных смыслов: невеселые волосы, руки подробные, глаза исподлобные. Казалось бы, действие происходит во фрактали «внешний вид человека», поскольку описываются его волосы, руки, глаза. Но нестандартное соединение данных лексем разворачивает аттрактор во фракталь «судьба человека». Волосы у пожилого человека могут быть седые, поредевшие, редкие и под., невеселые волосы - это одновременно и их внешний вид (трудно представить в данном случае, например, буйные кудри), и внешний вид человека (выражение лица, взгляд, осанка), и пройденный трудный жизненный путь. Подробные руки - это не мягкие, гладкие руки с наманикюрснными ногтями (которые как раз не подробные руки), подробные руки - это руки с мозолями, с жесткой кожей, пропитанной металлом или углем, с вздувшимися от многих тяжестей жилами; они - как открытая книга жизни этого человека. Сочетание глаза исподлобные включает окказиональное прилагательное, сама грамматическая форма которого является источником появления новых смыслов. Если выражение глаза, глядящие исподлобья, характеризует взгляд в конкретный момент времени, то в прилагательном исподлобные сема горечи и грусти - признак постоянный, жизнь «сделала» глаза исподлобными. И при этом в этих глазах нет озлобленности, потому что они смотрят в душу, т.е. жизнь его не сломала, а, наоборот, сделала сильным и мудрым.

Нестандартная сочетаемость прилагательных или причастий с существительными составляет 56,5% всех неузуальных сочетаний в лирике М. Цветаевой, 46,8% - у А. Вознесенского, 27% - у Б. Ахмадулиной, 38,3% - у Е. Евтушенко, 28,5% - у Н. Заболоцкого, 31% - у М. Светлова. Представим цифровые данные в следующей таблице:

Таблица 3.5. «Условная плотность нестандартной сочетаемости прилагательных или причастий с существительными по идиостилям».

Количественные

характеристики

Ахмадулина Б.

Вознесенский А.

Евтушенко Е.

Заболоцкий Н.

Светлов М.

Цветаева М.

Количество исследованных

стихов

426

958

1123

274

321

1448

Общее количество нестандартных сочетаний

5154

4959

1901

622

507

1162

Количество нестандартных сочетаний прилагательных с существительными

1434

2320

729

177

155

657

% нестандартных сочетаний прилагательных с существительными

27

46,8

38,3

28,5

31

56,5

Условная плотность нестандартных сочетаний прилагательных с существительными

3,4

2,42

0,65

0,65

0,48

0,45

Условная плотность нестандартных сочетаний прилагательных с существительными показывает, что такие сочетания фиксируются 3-4 раза в каждом стихотворении Б. Ахмадулиной, 2-3 раза в каждом стихотворении А. Вознесенского; у Е. Евтушенко, Н. Заболоцкого, М. Светлова, М. Цветаевой данные нестандартные связи встречаются в среднем 1 раз в двух стихотворениях.

Построчный анализ дал следующие результаты: самая высокая «встречаемость» нестандартных сочетаний прилагательного или причастия с существительным фиксируется у А. Вознесенского - 1 связь на 12 строк, на второй позиции находится Б. Ахмадулина - 1 связь на 16 строк. Во всех остальных исследуемых идиостилях данный маркер синсргетичности играет незначительную роль: он встречается 1 раз на 70 строк у Е. Евтушенко, на 75-76 строк - у Н. Заболоцкого, на 90 строк - у М. Светлова, на 51 строку - у М. Цветаевой. Таким образом, нестандартная сочетаемость прилагательного или причастия с существительным является ядерным синергетическим фактором в идиостиле Б. Ахмадулиной и А. Вознесенского, околоядерным - у Е.

Евтушенко и Н. Заболоцкого, периферийным - в идиостилях М. Светлова и М. Цветаевой.

Анализ нестандартных сочетаний прилагательных и причастий с существительными показывает, что их объединение в поэтическом тексте не выливается в простую комбинацию лексических значений данных слов за счет нелинейности системы поэтического языка. Данные сочетания репрезентируются в сознании как сложные концептуально-когнитивные структуры: каждое такое сочетание не только рождает новый художественный смысл, но и вбирает в себя, одновременно и органично, все логические противопоставления, часто несовместимые с точки зрения обыденного сознания с реальной жизнью. Таким образом, в нестандартных сочетаниях прилагательных и причастий с существительными ярко проявляются диссипативные процессы, в результате которых происходит самоорганизация новых глубинных смыслов и создается синергетичность поэтического текста.

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы