Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Лингвосинергетика поэтического текста

Переносное употребление грамматических форм

Каждая глагольная категория в особых условиях поэтического контекста способна играть смыслообразующую роль. Наиболее активно в такой функции себя проявляют основные категории времени, наклонения и лица.

Своеобразно проявляется в поэзии категория наклонения, обозначающая отношение глагольного действия к действительности. Если изъявительное наклонение «ведет» себя в поэзии практически так же, как в естественном языке, то повелительное и сослагательное наклонения имеют свои особенности. Основная форма повелительного наклонения выражает отношение к собеседнику и связывается, таким образом, со значением 2-го лица. Но это значение присуще форме повелительного наклонения «в очень осложненном и несколько завуалированном виде»[115, с. 465]. «Значение 2-го лица в форме повелительного наклонения, - пишет В.В. Виноградов, - определяется лишь интонацией и отсутствием указаний на иное действующее лицо,... Однако легко заметить, что в форме повелительного наклонения при употреблении ее не со значением 2-го лица преобладают модальные оттенки пожелания, заклинания, допущения, долженствования. Таким образом, здесь происходит как бы перенос формы повелительного наклонения в сферу значений наклонения желательного» [115, с. 466]. Осложненность проявления значения повелительного наклонения, «необозначение» им никакого определенного лица и числа является естественной оазои для появления многочисленных неопределенных смыслов высказывания. Данная специфика повелительного наклонения в поэтическом тексте является условием появления зон бифуркации, в которых происходит самоорганизация новых смыслов.

Обращение к «обобщенному», неконкретному, достаточно абстрактному собеседнику, когда «ты» превращается» во «все», «всем», «каждому» или к какой-то социальной группе характерно для поэтического языка XX века:

1. Да хранит нас /ив глаза лепится / в слепое время, в слепой поход, / слепота надежд, / слепота детств, / слепота лепета / и миллионы иных сле-пот!/Летите слепо, любите слепо, /и пусть я что-то не так спел, /и если за что-то накажет небо-/ что был от любви / недостаточно слеп! 2. Пускай останутся в словах / вонзившиеся эти утки, / как у Есенина в ногтях / осталась известь штукатурки. (А. Вознесенский). Давай же! / Ведь путь недалекий / С живого сойди рубежа... /Поверь в отраженную небыль. / Творенье неполно в Творце. / И стой-/ над преломленным небом /В кувшинках, / Как в звездном венце (А. Лысов). 1. Любите Родину, как вашу нареченную, / чтобы за вас ей не почувствовать стыда. /Любите Родину, но только нерасчетливо. /Любите Родину, и только навсегда. 2. Срывай цветы, но по-хорошему, / не выдернув ни корешка, / чтоб ничего не покорежила / на Родине твоя рука (Е. Евтушенко).

Часто происходит как бы «перетекание» конкретного образа в обобщенный. Например, в стихотворении А. Вознесенского «Бьет женщина» [126, с. 95] в начале речь идет о конкретной женщине: ...есть шесть мужчин, есть стол, есть Новый год, / и женщина разгневанная - бьет!.. Бей, женщина! Бей, милая! Бей, мстящая! / Вмажь майонезом лысому в подтяжках. / Бей, женщина! / Массируй им мордасы! / За все твои грядущие матрасы,... Но уже с грядущих матрасов читатель начинает понимать, что поэт говорит обо всех женщинах, которым не хватает любви, мужской защиты, внимания: Мужчины, рыцари, / куда ж девались вы?!... Ну, можно ли в жилет пулять мороженым?!/А можно ли/в капронах /ждать в морозы? / Самой восьмого покупать мимозы - / можно?! Виновные, валитесь на колени, / колонны, люди, лунные аллеи, / вы без нее давно бы околели! Последняя строка является «пиком» диссипативного процесса, поскольку именно в ней обобщенность достигает своего апогея: не только мужчины, но все - колонны, люди, лунные аллеи - виновны перед женщиной. Такая обобщенность получает философский смысл: Женщина на Земле родила всех, все в этом мире - от Женщины, и при этом она очень часто унижена, бесправна и несчастна, поэтому - виновные, валитесь на колени...

При употреблении инфинитива, который не обладает многими глагольными категориями, в том числе и категорией лица, приказ или пожелание мыслится абстрактно: оно может относиться к себе, к собеседнику, к 3-му лицу, ко всем возможным слушателям: Отставить разговоры! / Вперед и вверх, а там... / Ведь это наши горы - / Они помогут нам! (В. Высоцкий). Синергетические возможности инфинитива в поэтическом тексте ярко проявляются при диффузии повелительного и сослагательного наклонений: А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется, / И когда наши кони устанут под нами скакать, / И когда наши девушки сменят шинели на платьица, - / Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!... (В.Высоцкий). В данном тексте выявляется несколько зон бифуркации: 1) безличное употребление глаголов отгрохочет, отгорит, отплачется, т.е. значимое отсутствие субъекта действия в первой строке; 2) безличное употребление глагола отплачется',

3) переносное употребление лексемы кони и возможность интертекстуальной ассоциативной цепочки тройка-Русь, куда несешься ты; 4) наличие контекстуальных антонимов шинели-платьица; 5) повтор инфинитивов забыть, простить, потерять; 6) выражение разной модальности этими глаголами: с одной стороны, они выражают желательность (сослагательное наклонение), с другой - долженствование: не забыть, не простить, не потерять с восклицательным знаком, т.е. с соответствующей интонацией (повелительное наклонение), с третьей - их повтор звучит как заклинание себе и всем нам; 7) синтаксический параллелизм первых трех строк. В итоге диссипативный процесс последовательно усиливается от одной зоны бифуркации к следующей, рождая смыслы мирного будущего, желания спокойной жизни, благодарности и нежности к молоденьким девушкам, перенесшим все тяготы войны и достойным любви и счастья; уверенности, что это обязательно будет и желания-требования-заклинания не забыть ту цену, которую заплатили за победу.

Категория наклонения может играть структурообразующую роль в поэтическом тексте. Например, в стихотворении А. Вознесенского «Правила поведения за столом» [123, с. 186] повелительное наклонение глаголов представляет собой синергетическую «базу» рождения глубинных смыслов: быт-бытие, духовность-бездуховность, интсллигснтность-хамство:

Уважьте пальцы пирогом, /в солонку курицу макая, / но умоляю об одном -/не троньте музыку руками! / Нашарьте огурец со дна / и стан справоси-дящей дамы, /да.же под током провода - /но музыку нельзя руками. / Она с душою наравне. /Берите трешницы с рублями, /но даже вымытыми не/хватайте музыку руками.../Руками ешьте даже суп, / но с музыкой беда такая! / Чтоб вам не оторвало рук, / не трожыпе музыку руками. Или: Не трожь человека, деревце, /костра в нем не разводи. / И так в нем такое делается-/ боже, не приведи! /Не бей человека, птица... / Не браконьерствуй, прошлое. / Он в этом не виноват. /Не надо, вольная рощица, /к домам его ревновать... / Отдай ему в воскресение / все ягоды и грибы,/ пожалуй, ему спасение,/ спасением погуби [126, с. 81].

Аналогичную роль может играть сослагательное наклонение: Был бы я крестным ходом, / я от каждого храма/ по городу ежегодно /нес бы пустую раму. / И вызывали бы слезы / и попадали бы в раму /то святая береза, / то реки панорама. /Вбежала бы в позолоту /женщина, со свиданья /опаздывающая на работу, / не знающая, что святая. /Левая сторона улицы / видела б святую правую. / А та, в золотой оправе, / глядя на нее, плакала бы [126, с. 167].

Таким образом, зоны бифуркации могут возникать за счет неоднозначности проявления значений повелительного и сослагательного наклонений, в результате чего возникают дополнительные смыслы, которые создают синер-гетичность поэтического текста.

Важную художественную роль в поэтическом тексте играет категория времени, которая в некоторых случаях может проявляться даже как жанровая или идиостилсвая закономерность, обусловленная поэтикой грамматических категорий. В одной из работ, посвященных грамматике времени в поэтическом тексте, В.В. Виноградов отмечал в качестве такой закономерности «игру времен» в стиле А. Ахматовой [114, с. 432]. Е.В. Падучсва переопределяет эту особенность поэтики как смену режимов интерпретации - переход, в частности, от нарративного режима к речевому [426, с. 372]. Преобладание определенных форм времени может стать приметой идиостиля поэта. Так, по данным Я.Э. Ахапкиной, доминирующий временной план в лирике А. Ахматовой - прошедшее время; в лирике О. Мандельштама преобладает настоящее время, а на семантическом уровне у него превалирует значение настоящего абстрактного [39, с. 22-35].

В поэтическом тексте диссипативные процессы рождения дополнительных смыслов возникают как результат противопоставления временных глагольных форм. Например, у Б. Ахмадулиной: 1. Вовек не бывало столь позднего часа, / в котором сквозь бурю, он скачет и мчится, / в котором сквозь бурю один уже мчался. 2. ...и сумерки на сад / тогда не пали и падут лишь ныне. 3. Мой сон прошел, а я еще кричала. /Проходит жизнь, а я еще кричу. В последнем примере происходит актуализация определенных сем значений лексем и за счет собственно категорий вида и времени, и за счет контекста. Первая часть фразы реализует свои значения во фрактали «сон», вторая - во фрактали «жизнь». В разных фракталах глагол пройти имеет разные значения. Словарь С.И. Ожегова приводит 16 значений глагола пройти. В данном выражении в отношении сна глагол прошел имеет значение закончился, в отношении жизни глагол проходит имеет значение осуществляется, сбывается, но и идет к естественному концу. Намеренное противопоставление разных фракталей эксплицирует совершенно разные смыслы глагола кричать: кричать во сне - буквальное понимание данного глагола, что часто бывает

в жизни; кричать по жизни - его переносное значение: страдать, мучиться, преодолевать обиды, надеяться.

Важную роль в смыслопорождении играет категория лица глагола. В естественном языке формы 1 -го и 2-го лица употребляются с личными местоимениями или без них. «...в обычной разговорной речи и в повествовательном стиле простые формы 1-го и 2-го лица настоящего времени (без местоимений), по-видимому, преобладают или, во всяком случае, равноправны с формами, осложненными местоимением» [115, с. 361]. Аналогичное явление наблюдается и в поэтических текстах: 1. Заведи мне ладони за плечи, / обойми, /только губы дыхнут об мои...2. Ее я за плечи возьму - /я сам не знаю, что к чему...З. Я деградирую в любви. / Дружу с оторвою трактирною. / Не деградируете вы - / я деградирую. 4. Тебя я создал из падших яблок, / из праха - великую, беспризорную! 5. Держишь русский кабак в Нью-Йорке / на отчаянных каблуках. 6. Узнаю, что никто не знает, / что таю, от себя храня (А. Вознесенский). 1. В девятидесятников не верю. / Верю в девяностиков твоих! 2. Я друга потерял, и потерялся сам. 3. Открываем деддома, /закрываем детсады. 3. Я пристрелен эпохой... 4. Как ни крутите, / ни вертите, / существовала Нефертити (Е. Евтушенко).

Диссипативные процессы смыслообразования происходят за счет рассогласования форм грамматического лица. Виды такого рассогласования различны. Так, форма 1-го лица множественного числа может иметь значение 1-го лица единственного числа: Вперед, Евтушенко, / продемонстрируем в цирке / наше уменье и наше унынье [185, с. 27]. Сильный диссипативный процесс возникает, когда при варьировании форм лица возникает ситуация отстранения лица говорящего, присвоения им потенциальной речи адресата: 1. Вот мы лежим. Нам плохо. Мы больной... Чем я, больной, так неприятен мне, / так это тем, что он такой неряха... 2. Он гудит себе гудит, / веточки качает. /На пенечке кто сидит? /Я сидит, скучает [340, с. 65, 66]. 1. Косится домосед: что здесь прохожим надо? / Кто низко так глядит, как будто он горбат? / То - я. Я ухожу от дома и от сада. / Навряд ли я вернусь. Тсс: палец на губах... 2. Я - мертвый гость беспечности курортной: / пусть пьет вино, лоснится и хохочет... Идут ловцы стаканов и тарелок. / Моя печаль относится не к ним ли?/ Неужто все - для этих, загорелых / и ни одной не прочитавших книги?...О Море-Небо! Ниспошли им легкость. /Дай мне беды, а им - добра и чуда. / Так расточает жизни мимолетность / тот человек, который - я покуда [40, с. 96]. Кто был Женя Евтушенко? / В твоих рощах, комсомол, / он внезапно, словно щепка, / после вырубок расцвел [185, с. 115]. Глубинные смыслы в таких ситуациях возникают за счет того, что происходит «наложение» обозначения себя как субъекта речи и одновременно себя как объекта восприятия, т.е. возникает некое «стереообозначение». Оно, в свою очередь, рождает смыслы отчуждения от своего Я, деперсонализации человека в современном мире. Для некоторых читателей (знакомых с историей 118

языка) диссипация может быть еще глубже: в древнерусских текстах были широко распространены этикетные формулы типа Я, Ивашка, челом бьет, т.е. самоорганизация глубинных смыслов поддерживается исторической памятью о структуре высказывания.

Возможно и иное наложение значений разных форм лица, приводящее к диссипации сложных смыслов. Например, у Д. Пригова:

Я Пушкин Родину люблю / И Лермонтов ее люблю/А Пригов - я люблю их вместе /Хоть Лермонтова-то не очень (пунктуация авторская). [454, с. 22]. Грамматическое несогласование личных имен с глаголом любить и при этом согласование с личным местоимением Я создает условия для неоднозначного понимания данного контекста, т.е. возникает диссипативный процесс самоорганизации глубинных смыслов. Я - это и Пушкин, и Лермонтов, и собственно Пригов (точнее, образ поэта Пригова), это любой предшественник или современник поэта. В каждом пишущем «живет» немало поэтов. Согласование глаголов именно с Я (а не наоборот: Я Пушкин Родину любит) и грамматически (а не только лексически) объединяет их всех в одно абстрактно-гротескное Я поэта.

В современном русском языке существуют грамматические формы, которые комплексно, нерасчлененно представляют разные грамматические признаки в одном слове, в силу чего такие формы становятся зонами бифуркации в поэтическом тексте. Так, безличные глаголы совмещают в себе бес-субъектность действия и единственное число, неопределенно-личные формы - множественное число и наличие неизвестного (или безразличного для акта коммуникации) субъекта. Такой системно заложенный синкретизм является серьезной базой для актуализации семантических и эстетических возможностей данных грамматических форм в поэтическом тексте. В современной поэзии представлены практически все известные безличные модели. Что же касается глагольных моделей (возвратных и невозвратных), то можно выделить три основные семантические группы безличных глаголов: 1) относящиеся к человеку (к живому существу вообще): кольнуло в груди; сдавило дыханье; с зарей в Кремле легче дышится; а мне плачется; как нигде на свете думалось и пелось и под.; 2) передающие состояние природы: чуть светает; сегодня таяло; пламя взмелось; вот: слышится - а слов не слышу; пахнуло Англией и под; 3) глаголы осуществления событий: мне полюбить вас не довелось; а случилось: заморское варево; стрясается - в дом забредешь желтоглазый. Безличность и возвратность в наибольшей степени передают «значение непроизвольности действия или состояния, независимости его от воли субъекта» [217, с. 120]. Редко, но все-таки встречается личное употребление безличного глагола: Он вышел в сад. Смеркался час (А. Вознесенский). Художника дела / влекли наружу, в стужу. Я ждала / его шагов. Смеркался день в окне... (Б. Ахмадулина).

Особенно ярко потенциальные возможности категории лица проявляются в условиях грамматической антитезы. Так, у М. Цветаевой: Сню тебя или снюсь тебе [598]; у Б. Ахмадулиной: Сама ль я слышу? Слышится ли мне?[40, с. 125]. В первом примере диссипация возникает за счет того, что лирическая героиня выступает и как субъект (сню тебя), и как возможный объект действия (снюсь тебе). Во втором примере субъект действия один и тот же; употребление личного глагола слышу и безличного слышится при одном и том же субъекте действия рождает очень тонкие оттенки смысла. Диссипативный процесс возникает на грани двух фракталей: «уверенность, что слышу» и «неуверенность, слышу ли что-нибудь». В результате аттрактор разворачивается в зону пересечения двух других фракталей: «реальная жизнь» и «ирреальная жизнь духа». Слышу - то, что происходит в реальной, бытовой, осязаемой всеми органами чувств жизни; слышится - чьи-то неуловимые интонации, взгляды, отдельные слова, свой собственный внутренний голос. Знак вопроса в данном случае тоже играет смыслообразующую роль: всегда ли различаю то, что слышу и то, что слышится? И всегда ли улавливаю то, что слышится? Может быть, реальная, часто бессмысленно- суетливая жизнь «заглушает» многое из того, что слышится?

В лирике встречаются личные глаголы 3 лица в безличном употреблении. Такое функционирование формы 3 лица глагола в системе русского языка отмечается в случаях, когда внимание должно быть сконцентрировано на действии, а производитель действия либо неизвестен, либо нс называется преднамеренно. «При этом между глагольными формами с устраняемым лицом или отвергаемым производителем действия и между глаголами безличными в собственном смысле наблюдаются резкие семантические различия. Колебание, смешение и взаимодействие этих крайних типов приводит к разнообразным переходным формам безличного употребления, в которых открывается множество тончайших стилистических оттенков русского языка» [115, с. 368]. Такие переходные формы безличного употребления, отражающие глубокие семантические противоречия, представляют собой зоны бифуркации, поскольку в потенции содержат многочисленные возможности проявления разных смыслов. Специфичным является не только принцип употребления глагола, но и состав лексем, используемых безлично: Чтоб в дверь - не стучалось, /В окно - не кричалосъ, / Чтоб впредь - не случалось, /чтоб - ввек не кончалось! [598, II, с. 339]. При этом характерно использование в узком контексте узуальных (случалось, кончалось) и неузуальных (стучалось, кричалось) лексем одной модели. Степень безличности может быть различной: 1. Снова прошепчется /Где-то. 2. Песня поется, как милый любится: /Радостно! 3. Вот: слышится-а слов не слышу, /Вот: близится - и тьмится вдруг... [598].

Например, на актуализации категории безличности построено стихотворение М. Цветаевой «Попытка ревности» [598, II, с. 242], которое начинается строкою, Как живется вам с другою...В стихотворении узуальный глагол 120

живется повторяется 12 раз: живется с простою женщиной, с любою, с подобием, с чужою, с товаром рыночным, с трухой гипсовой, с стотысячной, с земною женщиной. Намеренный повтор одного и того же глагола, но при этом с разными дополнениями создает насыщенные зоны бифуркации. Глагол живется реализует глубинные смыслы в разных фракталях, которые весьма условно можно обозначить как «окружение бывшего любимого» и «его повседневная жизнь». Глагол живется «концентрирует» вокруг себя аналогичные, но уже неузуальные формы безличных глаголов и глаголов с безличным значением, образованных присоединением постфикса -ся: Как живется вам -хлопочется -/Ежится? Вешается - как?...Как живется вам - здоровится - / Можется? Поется - как?, которые реализуют новые смыслы уже в иной фрактали - «обыденность и безысходность жизни любимого». Общеграмматическое значение модели (безличность и обобщенность), концентрация глаголов данной модели в узком контексте создает ауру безысходности, обреченности на серую, безликую жизнь бывшего возлюбленного лирической героини: С пошлиной бессмертной пошлости /Как справляетесь, бедняк?... Стыд Зевесовой вожжою/Не охлестывает лба? Последняя фраза стихотворения разворачивает аттрактор совсем в иную фракталь - «безысходность и серость жизни самой лирической героини»: она признается в том, что ее собственная жизнь ничем не лучше, не светлее и не чище, чем его: Как живется, милый? Тяжче ли - / Так же ли - как мне с другим?

Эстетические возможности грамматических средств особенно отчетливо проявляются при сравнительном исследовании различных идиостилей. Т.Н. Волынец приводит результаты анализа проявления категории безличности в стихотворных текстах Н. Гумилева, Б. Пастернака, Б. Окуджавы и Д. Самойлова [136]. У каждого автора функционально- семантическое поле безличности имеет свой центр и периферию и у каждого наблюдается свое семантико-грамматическое их «наполнение». У Б. Пастернака в центре поля категории безличности находится инфинитив, к ближней периферии относятся слова категории состояния и личные глаголы в безличном употреблении, к дальней периферии - конструкции «слово категории состояния +инфинитив» и безличные глаголы. У Д. Самойлова центром поля категории безличности является конструкция «слово категории состояния + инфинитив», ближняя периферия формируется безличными глаголами, дальняя - личными глаголами в безличном употреблении. «Интересно, что у всех интересующих нас авторов функционально-семантическое поле категории безличности формируется из элементов, существующих в языковой системе, но группируются данные элементы в зависимости от авторских целевых установок, в результате в центре поля чаще оказываются инфинитивные формы, а не слова категории состояния и формы безличных глаголов, которые являются основным морфологическим средством выражения безличности в языке. Это еще раз свидетельствует о сознательном, а не случайном выборе грамматических средств, о значимости грамматических форм и конструкций, как для внешней, так и внутренней структуры поэтического текста» [136, с. 127].

Таким образом, глагольные категории в особых условиях поэтического контекста способны играть смыслообразующую роль. Наиболее активно себя проявляют категории наклонения, времени, лица. Возникновение новых смыслов происходит за счет осложненности проявления значений повелительного и сослагательного наклонений, рассогласования форм грамматического лица, при актуализации категории безличности, в условиях грамматической антитезы (противопоставление личных и безличных форм, возвратных и невозвратных, форм времени), концентрации однотипных грамматических форм, в результате чего создается синергетичность поэтического текста.

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы