Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Лингвосинергетика поэтического текста

Окказиональное формообразование

Активные диссипативные процессы в поэтическом тексте возникают при окказиональном образовании форм числа, рода, одушсвленности/неодушсв-ленности существительного, категории вида глагола, кратких форм и форм сравнительной степени прилагательных.

Современной поэзией активно осваивается семантический потенциал категории рода существительного. Исследованию связи грамматического рода с художественными тропами посвящены работы Я.И. Гина [153], [154]. Л.В. Зубова, исследуя поэтику постмодернизма, выявляет специфику проявления категории рода в поэзии. Ею анализируются разного типа противоречия проявления данной категории: между грамматическим родом референта и полом денотата, между грамматическим родом и основным словообразовательным типом склонения, между грамматическим родом прямого и переносного значения существительного; рассматриваются родовые варианты существительных, влияние цитатного подтекста на изменения в роде и под. В частности, Л.В. Зубова о категории рода пишет следующее: «Главное противоречие категории рода состоит в том, что она не является ни полностью лексической, ни полностью грамматической... С одной стороны, когда речь идет о людях, здесь представлена природная бинарная оппозиция мужского и женского пола... С другой стороны, язык приписывает нереальный признак пола предметам. Если же говорится о животных, птицах и других существах, ведущим признаком номинации оказывается не пол, а отношение общего и частного,... Кроме того,... есть слова среднего рода, которые могут называть и живых существ... В результате сама эта лексико-грамматическая категория оказывается частично мотивированной, частично абсурдной» [225, с. 260].

Такие свойства категории рода существительного, объективно присущие ей в естественном языке, являются «благодатной почвой» для реализации ее экспрессивных и семантических возможностей в языке поэтическом. Синергетический потенциал категории рода активно (но не частотно) реализуется в современной поэзии: Тридцать первого числа /лета красная пришла. / Пудель белая бежала, /мелким хвостиком трясла (А. Левин). 1. А в старом фильме (в старой фильме) / в окопе бреется солдат... 2. Прощай, мой товарищ, мой верный нога, /проститься настало нам время (Л. Лосев).

Ты кричишь, что я твой изувер, / и, от ненависти хорошея, / изгибаешь, как дерзкая зверь, / голубой позвоночник и шею [126, с.74]. В данном контексте 2 маркера синергетичности: женский род существительного зверь и нестандартная синтагматическая связь голубой позвоночник. КС = 0,5. В русском языке слова на мягкий согласный с нулевой флексией в именительном и винительном падежах нс различаются по роду вне конкретного контекста, т.е. они потенциально «готовы» к перемене рода без изменения своего фонетического облика. В данном примере речь идет о женщине, поэтому изменение мужского рода существительного зверь на женский понятно, грамматически и художественно оправдано. Сочетание дерзкая зверь - это зона бифуркации, употребление формы зверь, которая изгибает голубой позвоночник, рождает образы из породы кошек - диких, дерзких, смелых, гибких, красивых (тигрица, львица, пантера и под.). И одновременно с этим диссипативно складывается образ самой женщины и личность мужчины, которому нравится именно такая женщина, а не пушистая «кошечка» с бантиком на шее.

В стихотворении А. Вознесенского, посвященном Белле Ахмадулиной, есть такие строки:

Ах, Белка, лихач катастрофный, /нездешняя ангел на вид, /люблю твой фарфоровый профиль, / как белая лампа горит! [126, с. 192]. Выявляется 4 маркера синергетичности: женский род существительного ангел, нестандартные связи лихач катастрофный, фарфоровый профиль, личное имя Белка (поскольку его «раскодирование» дано в посвящении всего стихотворения). КС = 1. Диссипативный процесс возникает, в первую очередь, в зоне бифуркации нездешняя ангел. Основное значение лексемы ангел - «сверхъестественное существо, посланец бога» [416, с. 24]. Б. Ахмадулина - талантливый поэт, что понимает и ценит другой поэт, написавший эти строки. Талант - божий дар, и в этом смысле каждый настоящий поэт посланец бога, проводник духа, неземного. Но Б. Ахмадулина - и друг автора строк, о чем говорит обращение к ней - Бета, поэтому в лексеме ангел проявляется и дополнительное словарное значение - «ласковое обращение к человеку». Она - и собрат по цеху поэтов, о чем А. Вознесенский пишет в этом же стихотворении: Что нам впереди предначертано? / Нас мало. Нас может быть четверо. / Мы мчимся - / а ты божество! / И все-таки нас большинство. Изменение мужского рода существительного на женский «персонифицирует» именно женщи-ну-поэта, рождает смысл уникальности ее таланта, поскольку традиционно

ангел - это «крылатый отрок, юноша». Крылатая женщина-поэт - это поэт вдвойне, в ней причудливо переплетаются и поэтическое, и лучшее женское начало, (как писал И. Бродский о Б. Ахмадулиной, «хороший поэт является сокровищем нации. Тем более, если такой поэт женщина» [40, с. 418]). Все эти смыслы возникают именно за счет изменения категории рода существительного ангел. Кроме того, диссипация усиливается за счет того, что в словосочетании нездешняя ангел проявляется скрытый плеоназм: ангел не может быть «здешним», лексическое значение слова ангел априори включает сему небесности, т.е. неземного, нездешнего. Такая синтагматика прилагательного с существительным еще больше углубляет и раскрывает невербализованные смыслы контекста.

С категорией рода в естественном языке тесно связана категория одушевленности / неодушевленности существительных. Грамматически одушевленность / неодушевленность в русском языке выражается совпадением форм винительного и родительного падежей множественного числа у всех одушевленных существительных (спорный вопрос о том, является ли оппозиция одушевленность / неодушевленность морфологической категорией или представляет собой оппозицию лексико-грамматических разрядов, не является предметом нашего исследования). Но данная оппозиция тесно связана с полом живых существ, с биологическими оппозициями. А.В. Бондарко справедливо пишет о том, «что признак, связанный с формой винительного падежа, является не чем-то исходным, первичным, что определяет одушевленность или неодушевленность существительных, а, напротив, представляет собой следствие, результат принадлежности того или иного существительного либо к разряду одушевленных, либо к разряду неодушевленных, а эта принадлежность определяется, прежде всего, по смыслу (в некоторых случаях по традиции, зафиксированной в языковой норме, ср. винит, падеж мертвеца, но труп). В тех случаях, когда наблюдаются колебания в отнесенности того или иного существительного к одушевленным, либо к неодушевленным... колебания связаны со специфической семантикой этих существительных. И уже в зависимости от того, как они трактуются языковой нормой и ее реализацией - как одушевленные, либо как неодушевленные, они получают соответствующую форму винительного падежа» [95, с. 188].

Можно предположить, что тесная связь категории одушевленности / неодушевленности с лексическим значением слова создает условия для ее художественного использования, «обыгрывания» в поэтических текстах. С одной стороны, и в художественной прозе, и в поэзии любой предмет, любое явление может фигурировать как живое существо, выражаемое в таком случае одушевленным существительным (хотя в системе языка оно остается неодушевленным). Но с другой стороны, проявление глубинной лексико-грамматической сущности категории одушевленности / неодушевленности, реализация ее синергетических возможностей фиксируется в исследованных нами 124

поэтических текстах единично. Поэтому особенно интересно, когда эта категория становится сюжето- и смыслообразующей в поэтическом тексте, как, например, в стихотворении А. Левина «Мы грибоеды» [313, с. 114-116]. В нем речь идет о людях- грибоедах, которые имеют особые отношения с грибами. Грибоеды могут съесть гриб-маховик, скушать валуй, испытывать груздь, вырубать коротковолнушки, выслеживать шампиньонов, съесть белый гриб-буровик, послушать рассказы мудрейших о кознях грибов сатанинских. Названия грибов в данном стихотворении выступают то, как одушевленные существительные, то, как неодушевленные, при этом идет и обыгрывание их названий: маховик вместо моховик, буровик вместо боровик. Проанализируем одну строфу этого стихотворения:

Мы учим своих грибоедов / подкрадываться к лисичкам, / выслеживать шампиньонов / и всяких хитрых строчков. /Мы учим своих грибоедиков / так съесть бешй гриб-буровик, / чтоб зубы остались целы / и чтоб он не успел забуриться. Выявляется 7 маркеров синергетичности: 3 окказиональных существительных грибоед, грибоедик, гриб-буровик (в русском языке есть существительное грибоед в значении жук, живущий в грибах, но не в значении любитель грибов), три нестандартные синтагматические связи - подкрадываться к лисичкам, выслеживать шампиньонов, хитрые строчки', употребление лексем шампиньон и строчок как одушевленных существительных. КС=0,875. Каждый маркер вносит свою «лепту» в диссипацию глубинных смыслов, но в данном случае нас интересует проявление категории одушевленности / неодушевленности. Строки выслеживать шампиньонов / и всяких хитрых строчков являются зоной бифуркации, в которой возникает диссипативный процесс за счет противоречия между нормативной неодушевленностью и контекстуальной одушевленностью существительных. «Одушевление» шампиньонов и строчков усиливается также за счет лексического значения глагола выслеживать, предшествующей строки подкрадываться к лисичкам, звукового подобия лексем шампиньон и шпион. В итоге возникает картина не собирания грибов, а охоты за живыми существами. Это может быть игра в шпионов, поскольку учат грибоедиков, может быть охота на зверей, которой взрослые грибоеды также учат своих детей. В любом случае лес для грибоедов, с одной стороны, это природная «кладовая», в которой собирают грибы и едят (съесть бешй гриб-буровик), но грибы особые: не боровик, а буровик, не моховик, а маховик; с другой стороны - лес наполнен живыми существами со своими характерами {хитрые строчки, белый гриб, который может забуриться), с ними играют, на них охотятся. Изменение категории неодушевленности в сторону одушевленности и обратно изменяет направление аттрактора из фракта-ли «еда» во фракталь «живой мир» и наоборот. В результате чего возникает образ сложного, почти сказочного мира, в котором живут грибоеды, и они воспринимают такой мир абсолютно естественно, как дети. В данных строках аттрактор может быть направлен также во фракталь «народные поверия», в которых обнаруживается особое отношение к грибам, которые в народных представлениях занимали промежуточное положение между растениями и животными и даже наделялись демоническими свойствами. В любом случае грамматический сдвиг оппозиции одушевленность / неодушевленность при назывании грибов явился причиной возникновения диссипативного процесса порождения новых, нс лежащих на «поверхности» смыслов стихотворения.

В лирике активно реализуется семантический потенциал форм единственного и множественного числа существительного как выразительных называющих словоформ. Специфическое употребление форм множественного числа - это обращение к глубинной семантике этой категории, эксплицитно не выраженной в обыденном языке, что само по себе представляет потенциально синергетическое явление. «Выразительная семантика форм множественного числа, - пишет О. Ревзина, - обеспечивает смыкание обобщения и конкретности выражения, оценка становится знаком познанности. В поэтических текстах ... сополагаются два голоса, две «картины мира»: общепринятое и новое знание, которое исходит от «я» -субъекта... Новое знание требует нового языка, прорыва сквозь классификационную сетку языковой системы, перехода от мышления «классами» к мышлению «признаками» [477, с. 37].

Диссипативные процессы возникновения глубинных смыслов как результат «смыкания обобщения и конкретности выражения» возникают при образовании форм множественного числа у существительных singularia tantum. Каждая такая форма в поэтическом тексте становится точкой бифуркации, т.к. в результате использования существительного singularia tantum во множественном числе в лексеме нередко появляется новая сема, отличная от словарного значения слова.

Окказиональное формообразование выявляется как образование форм множественного числа у существительных singularia tantum, абстрактных, вещественных и собирательных: ады, анафемы, апофеозы, бденья, бегства, безнадежности, беспамятности, блажи, близи, братства, ваты, веры, вдохновения, великолепия, вздроги, глушизны, громы, гордыни, детства, дикости, длинноты, доблести, дороговизны, достоверности, достатка, нищенства, новоявленности, надежды, напраслины, неверности, неги, невспаханности, нежности, низвержения, невоздержанности, недосказанности, немоты, немощи, незахватанности, низости, новоявленности, нужды, отверженства, оттолкновения, отрочества, отчаяния, памяти, первоголубизны, позолоты, подкрадыванья, потерянности, постоянства, правды, приязни, смятения, со-кровенья, спуски, студенчества, счастия, тьмы, тоски, тишизны, тесноты, тихости, толпы, топоты, трепеты, трески, тусклости, тяжести, штам-повонности, уродства, утраты, усыновления, утра, учеты, учености, уюты, хвои, чужбины, шепоты, щебеты асфалъты, ваты, дымы, железа, крови, мраморы, мяса, накипи, овсы, пески, пеплы, позолоты, ржавчины, руды, щебни (М. Цветаева).

Такие формы мн. числа существительных встречаются практически у всех поэтов XX века. Докажем это примерами из лирики Б. Ахмадулиной и Е. Евтушенко.

1. Тьмам цветений назначил собор Валаам. 2. ... средоточие черных магий. 3. За это - столько упоений, / и две зари в одном окне. 4. Над бредом, бегом - над Бегами / есть плющ и плен. 5. Лишь грамота и вы - других не видно родин. 6. Из чуждых пекл, где закипает Нил. 7. Друг столб, половина изъята из верстки /метелей моих при тебе и теплыней. 8. Каких лекарств, мещанств / наелась я, чтоб не узнать Гвидона? 9. Всех обожаний бедствие огромно. 10. ... детство - крайность благоденствий. 11.....в канун ее павод

ков и поволок. 12. Где хруст и лязг возьмут уменья и терпенья. 13. Из ряда прочих видимостей вон / он выступил, приемля поклоненье. 14. Из чуд морских содеяны каменья. / Глаз голубой над кружкою пивной / из дальних бездн глядит высокомерно. 15. Что достается прочим зреньям? 16. ...о былых об-итаньях нескромный доклад. 17. ...тосковать о распре музык двух. 18. Ярко цветущие коррозии смогли мы содеять. 19. В блеск перламутровых корост / тысячелетия рядились. 20. Столь беспечному - свидеться будет, легко ли / с той, посмевшей проведать его хрустали? [40; 41; 43; 48]. 1. ...и ты поверь - не лучше прочих рабств / быть в рабстве и у собственных страданий. 2. Вместо строй материала - /лишь стыды, стыды, стыды. 4.Весь чечнями, / как шершнями, / поиску сан, / оробел. [185].

Многие формы данного типа встречаются в узуальном употреблении, некоторые - только в поэтических текстах: ады, анафемы, блажи, невспахан-ности, новоявленности, первоголубизны, рокота, топоты, штампованности и нек. др.

Рассмотрим механизм появления глубинных смыслов слова на следующем примере из лирики Е. Евтушенко: От нас, / самопредателей, / разинь, / отсечены мильоны безроссийных/ оставленных в республиках россий. В данном контексте выявляется 5 маркеров синергетичности: окказионализмы самопредатели, безроссийный; нестандартное сочетание однокоренных слов безроссийные россии; дискурсивный элемент республики; неузуальная форма множественного числа россии. На 5 строк приходится 5 маркеров синергетичности, следовательно, коэффициент синергетичности КС = 1, т.е. синсргетич-ность данного текста очень высокая.

Весь текст четко делится на две фрактали: «мы» - «они». Кто такие «мы»? Первая точка бифуркации - окказионализм самопредатели включает одновременно несколько смыслов: некоторое совершенное ранее отрицательное действие, его сегодняшняя оценка, критический самоанализ. Кроме того, форма род. падежа мн. числа - от пас, самопредателей - становится «базой» для дальнейшего разворачивания мысли. Аттрактор в данной точке бифуркации способен направиться в любую сторону, но только в отрицательные фрактали, поскольку - что хорошего можно ждать от самопредателей? Существительное разини несколько «смягчает» восприятие самопредателей, на подсознательном уровне возникает ассоциация все-таки не со смертными грехами, а с чем-то на уровне «прозевали, просмотрели, недооценили и под.». Каждая из этих лексем подана автором отдельной строкой, т.е. для поэта эти две лексемы очень важны, они готовят читателя к последующему восприятию текста. Если первая фракталь «мы» содержит в основном оценку, то во второй фрактали «они» возникают глубинные трансцендентные смыслы. Использование краткого страдательного причастия отсечены очень значимо для выражения смысла: хотя мы и самопредатели, но все-таки не мы были субъектами действия, оно сделано без нашего участия и даже без нашего молчаливого согласия. Нс поняли, недооценили, не действовали, не придали должного значения - да, но не участвовали. Кроме того, важно, что выражает причастие отсечены. Если, например, значения глаголов отделить, разделить и под. оставляют надежду на воссоединение (отделить, а потом соединить), то само лексическое значение причастия отсечены несет в себе семы смысла «мгновенно и навсегда, безвозвратно». И самое главное - кто от нас отсечен? Самой сильной точкой бифуркации является существительное россии. За счет формы мн. числа и ее нарицательности возникает диссипативнй процесс рождения трансцендентных смыслов. Безроссийные россии, оставленные в республиках россии, мильоны россии - это и сама Россия, и миллионы людей, от нее отсеченных, и их любовь к России, тоска и ностальгия этих людей, любящих свою родину, желающих быть с ней и в ней.

Употребление формы множественного числа по отношению к абстрактным существительным, связанным с духовной и психической жизнью человека, определяется желанием определить целостный объект (признак, действие, состояние) как представление о разных реализациях того же самого объекта. Например, язык нам дает только по одному обозначению таких состояний, как любовь, ревность, ненависть и под., хотя эти понятия воплощают себя в бессчисленном количестве конкретных ситуаций. Именно форма множественного числа проявляет овсществленность абстрактных понятий, за которыми стоит множество конкретных реализаций. Но конкретизация абстрактных существительных в форме мн. числа не оборачивается простой множественностью понятий, здесь начинает происходить сложный диссипативный процесс, поскольку на опредмеченное значение накладываются дополнительные оттенки смысла, создающие неоднозначный абстрактный образ.

Часто эти формы включены в синтаксические конструкции с развернутым рядом однородных членов предложения, что способствует созданию особого мировосприятия и выражению оценки создаваемых образов и гиперболизации описываемого. Контекстом, как правило, может являться одно стихотворение, одна строфа, а часто - одно предложение: От родимых сёл, сёл! / Наваждений! Новоявлеипостей!.../ Сухопутный шквал, шквал! / Низвержений! Невоздержанностей!.../ Феодальных нив! Глыб / Первозданных! незахватанностей! / Чтобы поезд шиб, шиб, / Чтобы только не засматривался/На родимых мест, мест /Августейшие засушенности! [598, II, с. 261]. Использование в одном предложении, в одном градационном ряду узуальных и потенциальных форм таких существительных усиливает синергетичность текста: 1. И, выпроставшись из артерий, /громоздких пульсов и костей. 2. И вернули ему телефоны / обожанья, признанья и дружбы свои . 3. ...меня заманивали в глубь / чужих печалей, свадеб, вздоров, /в плач кошек, в лепет детских губ [44].

Образование форм единственного числа от существительных р1игаНа 1апШт (бредня, греза, грабля, дребезг, кознь, ошметок и под.) также способно создавать синергетичность поэтического текста, но это грамматическое явление проявляется в поэзии заметно слабее. Подобные формы редки и в естественном языке. Если образование форм множественного числа от существительных э^икпа 1агДит типично и продуктивно, так как это слова с потенциально полной парадигмой, то образование ед. числа от существительных р1игаНа 1апШш с трудом преодолевает семантическую преграду «нечленимой множественности».

При семантическом противопоставлении поэты виртуозно используют возможности морфологической системы русского языка. Это может быть оппозиция форм единственного и множественного числа, становящаяся зоной бифуркации, поскольку в ней проявляются дополнительные смыслы: 1. Так писем не ждут, / Так ждут - письма...; 2. Все у Господа - сыны, / Человеку надо - сына; 3. Старые гордыни - новая гордыня; 4. Невозвратна как время, /Но возвратна как вы, времена/Года...; 5. И отпусти опять: / Совенка - в ночь, бессонную - к бессонным [588]. 1. Но где все обидчики музыки этой, / поправшей величье житейских музык? 2. Искавший мук, одну лишь муку: / не петь - поющий не учел. 3. Но где все обидчики музыки этой, / поправшей величье житейских музык? 4. Балы, спектакли, чаепитья, пренья. / Коса, румянец, хрупкость, кисея [40].

Таким образом, окказиональные формы числа, рода, одушевленности/неодушевленности существительного в поэтическом тексте представляют собой зоны бифуркации, поскольку сама неузуальность формы становится источником дополнительных смыслов.

Своеобразно проявляются в поэзии синергетические потенции категории вида глагола. Категория вида охватывает все глаголы русского языка и

указывает на отношение действия, обозначенного глаголом, к пределу этого действия. Глаголы, объединенные в одну группу по какому-либо общему признаку, в большинстве своем называют процессы, различающиеся по своей природе, по характеру динамического признака, его перехода или неперехо-да в новое состояние и т.п. Но, прежде всего они различаются по признаку «протекание во времени». Именно эти семантические особенности глаголов влияют на содержание видовых противопоставлений.

Видовая пара - морфологическое ядро категории вида, но ее образование лишено стабильности и с точки зрения самой способности глаголов вступать в видовую оппозицию, и с точки зрения средств видообразования. Номинативные различия, связанные с противопоставлением несовершенного и совершенного вида, весьма разнообразны в обыденном языке, что связано с разнообразием процессов, выражаемых глаголами. Ю.С. Маслов в своей статье [371, с. 71-90] обосновал тезис о принципиальной связи семантики видовой формы с лексической семантикой глагола. Он доказывает, что конкретные особенности видовых значений и видовых свойств глаголов в русском языке вытекают из особенностей их лексической семантики, т.е. из некоторых объективных свойств самих обозначаемых этими глаголами процессов. Аналогичная мысль о том, что видовая парность непосредственно зависит от природы процесса, названного глаголом, принадлежит 3. Вендлеру [667]. (См. также [20], [426], [617]).

Такое своеобразное и разнообразное проявление категории вида в общенациональном языке представляет собой благодатную почву для художественного «преломления» данной категории в поэтическом языке. Так, именно оппозиция глаголов совершенного и несовершенного вида (узуальная или нет) становится зоной бифуркации, в которой за счет актуализации грамматического значения вида возникает диссипация новых оттенков смысла высказывания: 1. Я забыл, казалось, все, что помнил, / но запомнил все, / что я забыл. 2. ...и, как нанятый, жизнь истолковываю / и вновь прихожу к невозможности истолковать (Е. Евтушенко). 1. Сказали: не цветет, но расцветет вот-вот. 2. ... и, завершив прощать, /простить еще кого-то. 3. Все то, что целая окрестность / вдыхает, - я берусь вдохнуть. /Дай задохнуться, дай воскреснуть / и умереть - дай что-нибудь. 4. Неужто розовой, в лиловом, / столь не желавшей умирать, - / все ж умереть? (Б. Ахмадулина). 1. Звали - равно, называли - разно, / Все называли, никто не назвал. 2. Весь век дарю - не издарю! /Дробя, - свою же грудь дроблю! 3. Судя по нашей общей каре - / Творцу кто отказал - и тварям / Кто не отказывал - равны (М. Цветаева). Не умереть хочу, а умирать [598,1, с. 218]. Любая грамматическая антитеза влияет на смысл высказываемого. Так, актуализация категории вида в последнем примере, противопоставление умереть-умирать представляет собой диссипативный процесс рождения глубинных смыслов. Изменение совершенного вида глагола умереть на несовершенный вид умирать изменяет 130

направление аттрактора высказывания: из фрактали «смерть» лексема перемещается во фракталь «смертельные мучения»: нет ничего дороже человеческой жизни, и умереть за кого-то или за что-то - это самая высокая цена, которую может предложить человек. Но поэт в своем мире «безмерности» находит еще более высокую цену: не просто умереть, а умирать - долго, тяжко, мучительно - готова ее лирическая героиня. Хотя возможно и иное направление аттрактора во фракталь «жизнь ради любимого»: постоянно быть готовой на все ради любимого, постоянно за него «умирать» в жизни.

Категория вида одновременно с категорией времени может организовывать семантическое ядро стихотворения. Например, описание ночи у 3. Гиппиус: Не рассветает, не рассветает... / На брюхе плоском она ползет, / И все длиннеет, все распухает... / Не рассветает, не рассветет. В данных строках 3 маркера синергетичности: окказиональный глагол длиннеет, нестандартная связь (ночь) ползет на брюхе и противопоставление совершенного и несовершенного вида глагола рассветать; КС = 0,75. За счет этих маркеров происходит самоорганизация сложных смыслов: ночь уподобляется какому-то чудовищу, которое все длиннеет, все распухает; тем самым проявляется абсурд происходящего: ночь, проходя, не проходит, не укорачивается, а удлиняется. Поэтому последние строки звучат как приговор: не рассветает не только сейчас - не рассветет никогда, потому что эта ночь бесконечна и сопротивление обстоятельствам в такой системе отсчета невозможно.

Категория вида может играть смыслообразующую роль в интертекстуальных связях поэтических текстов. Известные строки А. Блока Я сидел у окна в переполненном зале. / Где-то печи смычки о любви. / Я послал тебе черную розу в бокале... переосмысливаются А. Ахматовой в «Поэме без героя» так: Это он в переполненном зале / Слал ту черную розу в бокале... А. Ахматова заменяет «я» на «он» и субъект действия становится объектом наблюдения. Вместо глагола совершенного вида послал, употребляется глагол несовершенного вида слал, т.е. послал, скорее всего, не один раз. За счет лишь одной глагольной категории вида возникает диссипативный процесс изменения смысла, а именно: замена совершенного вида глагола на несовершенный лишает действие «одноразовости» и законченности, появляется значение длительности и постоянства.

В поэтическом тексте возможно образование окказиональных глаголов совершенного вида, составляющих видовую пару с узуальным глаголом несовершенного вида, в результате чего такая пара становится зоной бифуркации. Так, узуальному глаголу несовершенного вида скитаться Б. Ахмадулина создает коррелят совершенного вида: Ну, ничего, я отскитаюсь [40, с. 87]. Прямое значение узуального глагола скитаться - «странствовать без цели, вести бродячий образ жизни», а также «скитаться по чужим углам, т.е. жить у чужих людей, переходя от одного к другому» [416, с. 589]. Форма отскитаюсь сразу переводит лексему во фракталь «спокойная оседлая жизнь», но при этом смыслы, возникающие в данной окказиональной форме, не повторяют названия фрактали, поскольку совершенный вид глагола включает не только смысл завершения скитаний, но и уверенность героини, что она будет скитаться долго и трудно, она принимает такой свой жизненный путь, когда же, возможно, устанет, то начнет иной образ жизни - спокойный, со своим углом и воспоминаниями о прежних скитаниях.

Возникновение диссипативных процессов за счет окказиональных глаголов-коррелятов узуальным глаголам характерно для лирики: Эх, слуханул бы разок. Брови вздрагивают - /Заподазриваешь? (М. Цветаева). В переулочках, чуть свечерело... (О. Мандельштам). 1. Пусть вознянчится с ними детеныш-дикарь. 2. Отбыла, отспешила. К душе / льнет прилив незатейливых истин (Б. Ахмадулина). Затем ли с лучшими простился?/К тому ли чуждых оттерпел? (А. Лысов). 1. Вцеловалась, теряя разум, / словно тысячи женщин разом 2. Дозакалялась до дырок сталь. 3. Русь, ты довоображалась.

  • 4. Шли семидесятники вослед - / в тюрьмах не пришлось им досидеться...
  • 5. Может, / зная, что не вырасти, / что от голода умрет, /разрешила себе вырыдаться / наперед? (Е. Евтушенко).

Несколько иной тип диссипации новых смыслов возникает при изменении формы узуального глагола. Например, у Е. Евтушенко: 1. Недопокаявшийся народ... 2. И мы совсем недолго порыдали, / да подпривыкли - /все, что мы смогли [189, с. 50, 80]. У А. Вознесенского: Все грехи поискупали, окрещенные в красе... [126, с. 36].

Необходимо обратить внимание на синергетический потенциал возвратных глагольных форм, используемых в поэтических текстах. Еще в XIX веке Н.П. Некрасов, считая возвратность «самой замечательной особенностью русского глагола», писал: «Наш язык смело приставляет ся к глаголу, как скоро мысль сосредоточивается главным образом на проявлении самого действия, а не на отношении этого проявления действия к самому предмету» [401, с.74]. Именно актуализация проявления самого действия наблюдается в современной лирике, использующей нестандартные формы возвратных глаголов.

Примером реализации синергетического потенциала возвратных форм глагола может служить стихотворение «Так вслушиваются...» [598, II, с. 193-194]:

Так вслушиваются (в исток /Вслушивается-устье). / Так внюхиваются в цветок: / Вглубь - до потери чувства! / Так в воздухе, который синь - / Жажда, которой дна нет. / Так дети в синеве простынь, / Всматриваются в память. / Так вчувствовывается в кровь / Отрок - доселе лотос. / Так влю-бливаются в любовь: / Впадываются в пропасть.

Друг! Не кори меня за тот / Взгляд, деловой и тусклый. / Так вглаты-ваются в глоток: / Вглубь - до потери чувства! / Так в ткань врабатываясь, ткач / Ткет свой последний пропад. / Так дети, вплакивасъ в плач, / Вшептываются в шепот. / Так вплясываются... (Велик /Бог - посему крутитесь!) / Так дети, вкрикиваясь в крик, / Вмалчиваются в тихость. / Так жалом тронутая кровь /Жалуется - без ядов! / Так вваливаются в любовь: / Впадываются в: падать.

В данном стихотворении на 26 строк приходится 22 маркера синергетич-ности: 10 окказиональных словообразований, 4 неузуальных синтагматических связи, 7 соположенных однокоренных лексем, 1 субстантивация глагола (падать); КС = 0,85. Попытаемся проанализировать путь образования новых смыслов и выявить роль грамматических средств языка в этом процессе. Все возвратные глаголы в тексте выражают внутреннее душевное переживание, имеют общевозвратное значение (играет важную роль и категория вида) и организуют новые смыслы во фрактали «предельность чувств». Хотя глаголы шохать, падать, глотать, работать в узуальном употреблении не относятся к области чувств, но в данном контексте и в данной форме - внюхиваться, впадываться, сглатываться, врабатываться - выражают предельность эмоционального отношения к чему-либо, но не одномоментно, а в течение определенного времени. Вербализация новых смыслов происходит за счет того, что стихотворение базируется на повторении одной и той же модели глагола, которая в данном случае выполняет структурообразующую функцию. Данные лексемы представляют собой зоны бифуркации, поскольку и семантика, и грамматическая модель, по которой они созданы, потенциально содержат более одного значения. Семантика узуальных глаголов вслушаться (напрячь слух и внимание, чтобы расслышать и понять) и всмотреться (напрячь зрение и внимание, чтобы рассмотреть) отражает напряженность, углубленность и интенсивность действия. Суффиксы -ива-, -ыва- обозначают длительность или длительную повторность действия, а приставка в— направленность вглубь. Эта модель становится основанием для создания окказиональных глаголов, а также деепричастий в данном стихотворении и отвечает тем задачам, которые ставит поэт: передать эмоциональное напряжение состояний и действий «вглубь - до потери чувства». Концентрация однотипных грамматических форм представляет собой диссипативный процесс, в результате которого выявляется глубинная семантическая составляющая грамматической модели, что поддерживается и однотипностью неопределенно-личных предложений. Чередование узуальных и неузуальных форм, наблюдаемое в данном стихотворении, создает «грамматическую» гармонию и усиливает экспрессивность поэтического текста. Помимо этого, усиление диссипации происходит за счет нестандартных сочетаний: влюбливаться в любовь, вгчатываться в гчоток, стакиваться в плачь, вшептываться в шепот, окрикиваться в крик, вмалчи-ваться в тихость, впадываться в: падать.

Значимость возвратных глагольных образований с приставкой в - с семантикой углубления, ухода вглубь подтверждает и эпистолярное наследие поэта. Например, из письма М. Цветаевой к А. Бахраху: «Ведь я еще не ввыклась в радость, покоя и веры у меня еще нет» [598, VI, с. 589]. В современном русском языке нет формы глагола ввыклась, ввыкнуться. Но есть невозвратная форма привыкнуть, которая требует стандартного управления в дательном падеже: привыкнуть к радости. Цветаеву, как видим, такая синтаксическая конструкция не устраивает из-за своей, так сказать, «поверхностности», «не глубинности»: привыкнуть к чему-то - это только быть около чего-то, а чтобы войти вглубь - требуется иной предлог, а значит - иное управление, а значит - иной глагол. Поэтому по моделям, требующим предлога «в» и содержащих сему «уход вглубь» - вглядеться, всмотреться, вжиться и под. - она создает глагол «ввыкнуться».

Может наблюдаться и противоположный процесс: намеренное неиспользование узуальной формы возвратного глагола. В известных строках

В. Маяковского Послушайте! Ведь если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? [379,1, с. 60] вместо узуального возвратного глагола зажигаются, адекватно отражающего природные явления, поэт использует неопределенно-личную форму зажигают. Возможно, поэт именно так воспринимает мироздание, в котором звезды кто-то зажигает. Но через такую форму глагола он и другим помогает увидеть мир через свое мировосприятие иначе. Выражение Звезды зажигаются находится в стандартной фрактали «природные явления», выражение Звезды зажигают изменяет аттрактор в сторону фрактали «таинство, волшебство, загадка мироздания», что рождает многообразные трансцендентные смыслы. Кто зажигает звезды: люди, Бог, кто-то неизведанный во Вселенной? Зачем? Какие это звезды? Как видим, изменение только одной характеристики - возвратности - нс только изменяет весь смысл высказывания, но позволяет отчасти вербализовать глубинные содержания.

Синсргетичность поэтического текста создается за счет окказиональных форм имени прилагательного. В лирике можно условно выделить две группы неузуальных компаративных форм прилагательных, отражающих два типа ограничений на их образование в языковой системе: структурные и семантические. К первой относятся формы сравнительной степени, стандартно образованные от качественных прилагательных, т.е. не противоречащие системе языка, но не используемые в узусе, не зафиксированные словарями: И век мой жесточе, и дар мой совсем никакой (Б. Ахмадулина). 1. Но лучше всего, всех стойче - / Ты, -мой наколенный стол! 2. Метче гибкого хлыста 3. Тяжче камня - /Плотский пламень! [598]. В таких случаях сама форма сравнительной степени становится зоной бифуркации. Например, лексема тяжче содержит глухой [т] и шипящие [ж], [ч], в такой форме означающее (глухость и «тяжесть» согласных) влияет на означаемое (в отличие от узуальной сравнительной степени - тяжелее) и возникает совсем иная, более сильная и экспрессивная по восприятию тяжесть камня. Создавая подобные формы от такого типа качественных прилагательных, поэты актуализируют сему количественное™, не абсолютности признака, его способности проявляться в большей или меньшей степени, что само по себе является синергетическим явлением и влияет на степень синергетичности текста.

Вторая группа (значительно меньшая по составу) представлена формами сравнительной степени прилагательных, обозначающих постоянно присущий предмету признак, который, следовательно, не может быть измерен, не может проявляться в большей или меньшей степени. Тем не менее, в поэтических текстах такие прилагательные могут иметь форму сравнительной степени. Грамматическое выражение степени постоянного признака с точки зрения реальной жизни - явление абсурдное, но в модусе поэтического языка - это синергетический процесс рождения глубинных, ирреальных смыслов: 1. Пусть ни единой травки, /Площе, чем на столе... 2. Снеговее скатерти, / Мертвец - весь сказ! / Вся-то кровь до капельки /К губам собралась! 3. Двух звезд моих не видишь - ибо / Нашел - вечнее

( М. Цветаева). 1. Короткая гибель под царскою лаской -/ навечнее пагубы денной и нощной. 2. Но что-то - есть: настойчивей! крылатей! / То ль всплеск воды, то ль проблеск карасей! (Б. Ахмадулина). Я, шутя ее, коснулся, / Не любя ее зажег. / Но, увидев яркий пламень, / Я - всегда мертвей, чем камень, -/ Ужаснулся...(К. Бальмонт). В формах степеней сравнения от относительных прилагательных актуализируются все их качественные потенции, при этом относительное прилагательное не переходит в качественное, но приобретает большую семантическую емкость, одновременно выражая несколько смыслов, что усиливает синергетичность поэтического текста.

Иногда неузуальная сравнительная степень может приближаться к значению превосходной, т.е. приобретает способность выражать предельность признака: Стою перед лицом /-Пустее места - нет! - / Так значит - нелицом / Редактора газет -/ной нечисти [598, II, с. 336]. Выявляется 3 маркера синергетичности: неузуальная форма прилагательного пустее, окказионализм нелицо, нестандартная связь газетная нечисты, КС = 0,75. Форма пустее в данном контексте является точкой бифуркации, т.к. становится источником возникновения новых смыслов высказывания. Прилагательное пустой функционирует в двух семантических фракталях - «материальный мир» и «психический мир человека» и имеет несколько значений: 1. Ничем не заполненный 2. перен. Опустошенный, не способный чувствовать, мыслить. 3. перен. Несерьезный, духовно ограниченный (о человеке) [416, с.515]. Словоформа пустее реализует одновременно все три значения данного прилагательного, что говорит о диссипации новых смыслов высказывания. Такой синкретизм значений позволяет сравнить читателей и создателей газет по степени пустоты. Читатели, воспринимающие газетную пошлость, обезличены. «Писатели», создающие эту пошлость, виновны больше, до предела, поэтому и лицо редактора не просто пустее, а пустее пет - оно определяется высшей степенью пустоты. Стремление преодолеть ограничение, заложенное в лексическом значении пустой, приводит поэта к созданию формы пустее, тем самым, изменяя и углубляя его смысл. Аттрактор разворачивается во фракталь «истинные и мнимые ценности», в которой проявляются трансцендентные смыслы: разрушение цельной личности под влиянием ложных ценностей, воцарившихся в бездуховном мире.

В строчках: По набережным, где седые деревья / По следу Офелии... (Она ожерелья / Сняла, - не наряженной же умирать!) / Но все же / (Раз смертного ложа - неможней / Нам быть нежеланной! Раз это несносно / Ив смерти... [598, И, с. 229] фиксируется окказиональная форма неможней, которая является главной точкой бифуркации всего выражения. Данная лексема, с одной стороны, может являться сравнительной степенью от категории состояния (не) можно (в значении «нельзя»), которая узуально не употребляется, но системно вполне оправдана. Учтем, что сама М. Цветаева использует такую форму в своих стихах: Вздох торжествующего долга, /Где непреложное: «неможно».... Дружить со мной нельзя, любить меня - не можно! [598, I, с. 197]. С другой стороны, в языке существует общеупотребительное слово невозможный, и неможный может являться его модификацией. Поэт использует данную форму как семантически более емкую, в ней сильнее ощущается внутренняя форма слова не+мочь («не быть в состоянии»). Форма сравнительной степени неможней поворачивает аттрактор во фракталь сравнения двух жизней героини: одна, которая окружает героиню, и другая, о которой она мечтает. Смерть Офелии предстает как переход туда, где возможна счастливая любовь: ...она все немногие вёсны /сплела - проплывать /Невестою - и венценосной.

Образование форм превосходной степени также способно создавать си-нсргстичность поэтического текста. Например, неузуальное использование приставки наи-: Наимладшему из них тринадцать, /Наистаршему под двадцать лет [598,1, с. 173]. Нстипичность, избыточность использования данной приставки, рождающей дополнительную сему значения слова, проявляется в том, что сама форма и лексическое значение лексем старший и младший уже предполагает сему возрастной максимальности и минимальности. Хотя может быть несколько старших или младших братьев, и среди них может быть самый старший и самый младший, что вербально и наблюдается в узусе. Но в цветаевском идиостиле эти лексемы обязательно включают семы максимума и минимума. Например, в одном из писем М. Цветаева пишет: «Да, слабые в мирах сих, к коим и я принадлежу, старшие своих лет - с колыбели! Старшие ревности (собственности), старшие гордости» [598, VI, с. 616]. В этом примере помимо реализации качественности у существительных «ревности» и «гордости» наблюдается и окказиональное управление - «старшие своих лет» (при узуальном - «старше чего-то или кого-то»), посредством такого управления прилагательное «старшие» субстантивируется, приобретая глубинный смысл - старшие всегда. В предложенном стихотворении приставка наи- более явственно проявляет сему предельной степени качественности, что и придает лексемам семантическую глубину и многоплановость.

В поэтических текстах встречается образование превосходной степени прилагательных при помощи одновременного использования приставки наи-и суффикса превосходной степени, что создает условия для возникновения диссипативных процессов рождения новых или дополнительных смыслов. Особенно характерно это для поэтики М. Цветаевой: Наинасыщеннейшая рифма / Недр, наинизший тон. На заре - наимедленнейшая кровь, / На заре

  • - наиявственнейшая тишь.../Око зрит - невидимейшую даль, /Сердце зрит
  • - невидимейшую связь.../ Ухо пьет - неслыханнейшую молвь, /Над разбитым Игорем плачет Див... [598, II, с. 98]. Такие формы подтверждают характеристику М. Цветаевой как поэта безмерности, а ее поэтику - как поэтику предельности, причем «предел предстает решающим испытанием и условием перехода в иное состояние» [225, с. 4]. Переход в иное состояние - суть синергетического процесса. Если в мире что-то наимедленнейшее или наина-сыщеннешиее, то, что за этим - какое состояние? И как вербально оно может быть выражено, если языковой «предел» уже достигнут?

В таких контекстах усилить степень признака можно при помощи градации однокоренных слов: У последней, последней из всех застав, где начало трав.../ Ту последнюю - дальнюю - дальше всех /Дальних - дольше всех... /Далечайшую... [598, II, с. 151]. Цепочка последних слов выражения представляет собой сложную диссипативную структуру. Образование новых смыслов происходит одновременно во фракталях «пространство» и «время». Аттрактор разворачивается из фрактали «пространство» (дальнюю - дальше всех / Дальних) во фракталь «время» {Дальних - дольше всех) и опять переходит во фракталь «пространство» {дольше всех.../Далечайшую...). В словаре [416, с. 154] значение дальний определяется как «то же, что далекий (в 1 знач.) - находящийся, происходящий на большом расстоянии или имеющий большое протяжение». Но лексема далекий имеет также значение «отделенный большим промежутком времени. Далекое будущее». С другой стороны, лексема долгий имеет, кроме основного, еще и значение «то же, что длинный» [416, с. 176]. Лексема длинный имеет, наряду с другими, значение «то же, что длительный. Длительный перерыв» [416, с. 171]. В этимологическом словаре Фасмсра [561, с.517] утверждается, что лексема длина происходит «из дьли-на... От длить..», т.е. в лексемах дальний, далекий, длинный наряду с основным значением протяженности в пространстве в языке потенциально заложена сема времени. Поэт, как гениальный интуитивный лингвист, актуализирует это значение. Соположение прилагательных дальний и долгий и их грамматических форм создает насыщенную зону бифуркации, в которой выявляется нс только сема пространства, но и сема времени. На фоне больших расстояний человек предстает маленькой одинокой фигуркой. В итоге такого сложного диссипативного процесса в данном выражении проявляются смыслы бесконечности пространства и времени, которые становятся символами одиночества лирической героини и в пространстве, и во времени.

Диссипация новых смыслов может возникать за счет неузуальных кратких форм прилагательного. Среди них выделяются две группы: краткие формы, образованные от качественных прилагательных, но не встречающиеся в узусе, и краткие формы, образованные от относительных прилагательных, что является не характерным для русской языковой системы. С точки зрения языковой системности образование краткой формы от относительных прилагательных обусловлено развитием нового качественного значения у относительного прилагательного, т.е. представляет собой синергетическое явление, благодаря чему краткая форма получает специфические экспрессивные свойства: 1. Не приземлист - высокоросл. Этот бой с любовью /Дик и жесткосерд. 2. Иссыхающая нива - / Божескому, нелюдску. 3. Гзакова лесть - / Плеть скакова! 4. Только в тоске мы победны над скукой. 5. Мой рот разгар-чив, /Даром, что свят - вид. 6. Хищен и слеп, /Хищен и глуп. /Милости нет: / Каменногруд (М. Цветаева). 1. Я - вчуже ей, южна и чужестранна. / Она не сообщительно в цвету. 2. Земля была безвидна и пуста (Б. Ахмадулина). 1. Бездонный день - огромен и пунцов. / Поднос Шелони - черен и свинцов. 2. Еще спутан и свеж первопуток, /Еще чуток и жуток, как весть. 3. Был чист каток, и шест был шаток...Был юн матрос, а ветер - юрок (Б. Пастернак).

Краткая форма онтологически более категорична, поскольку ею выражается не отвлеченный, вневременной признак, а, наоборот, конкретный, способный развиваться во времени признак лица или предмета. Кроме того, диссипацию усиливает динамизм «укороченной» нестандартной формы, квалифицирующие свойства (содержание элемента оценки), вообще характерные для кратких форм прилагательных.

В поэтическом тексте зонами бифуркации становятся краткие формы прилагательных, образованных от страдательных причастий, например: -Лжемариною / В сизые гряды! - /Я княгиня твоя / Безоглядна... / (Не гордыня ли / Неодоленна твоя, / Неомоленна твоя? / Проваленна твоя!) / Недотрога твоя / Необгонна (М. Цветаева). В данном контексте существительное Лжемарина и неузуальные краткие формы прилагательных являются маркерами синергетичности; КС = 0,7. Как писал В.В. Виноградов, процесс распада глагольности в системе причастий на -нный очень жив и интенсивен в современном русском языке, но причастия на -нный и -тый непродуктивны. Живые формы таких причастий (типа читанный, писанный, тертый) немногочисленны. Кроме того, развитие качественных значений более свободно протекает в членных формах, хотя оно передается и кратким формам.

В данном стихотворении поэт не только активно использует «неактивную» языковую модель образования кратких форм прилагательного, но и создает их на базе окказиональных полных причастий неодоленный, неомоленный, проваленный, необгонный. В результате этого каждая краткая форма прилагательного, их структурная похожесть и намеренный повтор вносят свой «вклад» в развитие диссипативного процесса самоорганизации глубинных смыслов стихотворения.

Таким образом, для поэтических текстов характерна реализация синергетического потенциала основных категорий существительного и форм прилагательного, которые в особых условиях поэтического контекста способны играть смыслообразующую роль. Выявляется семантически значимая перемена грамматического рода, смыслообразующая роль категории одушевленности / неодушевленности, диффузия одушевленности/ неодушевленности, активное функционирование неузуальных форм множественного числа существительного, специфика проявления категории вида глагола. Все эти категории способны создавать синергетичность поэтического текста. Наблюдается специфическое функционирование степеней сравнения прилагательных и его кратких форм. В результате неузуальные компаративные и краткие формы становятся зонами бифуркации, в которых самоорганизуются новые, глубинные смыслы поэтического текста.

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы