Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Лингвосинергетика поэтического текста

Синергетический потенциал частей речи

Синергетические возможности частей речи проявляются в различных случаях синкретизма, семантизации, актуализации, концентрации / отсутствии форм разных частей речи.

Синкретизм частей речи потенциально представляет собой синергетическое явление, поскольку в лексемах одновременно проявляются значения разных частей речи. Грамматическая неопределенность, благодаря которой в зонах бифуркации развиваются диссипативные процессы, проявляется в поэзии по-разному.

Синергетический потенциал выявляется при использовании прилагательного и глагола, восходящих к перфекту. Например, в стихотворении Л. Лосева «Цитатник» [337, с. 95]: Как ныне прощается с телом душа, /Проститься, знать, время настало. / Она - еще, право, куда хороша. / Оно - пожило и устало. Лексемы пожило и устало одновременно функционируют и как глаголы, и как прилагательные, что организует зону бифуркации, в которой нелинейно и одномоментно возникают смыслы и образы пожилого человека, уставшего тела, долгой, трудной жизни, понимания, что пожил достаточно.

Встречаются тексты, в которых не различается прилагательное и существительное. Например, у В. Сосноры: Вот мы вдвоем с тобой, Муза, /мы -вдовы. /Вдовы наш хлеб, любовь, бытие.528, с. 570]. Диссипация возникает за счет того, что лексемы вдовы могут восприниматься и как прилагательные, и как существительные, т.е. одновременно обозначают предмет и его признак. С другой стороны, возможно, что в первом случае перед нами существительное (все-таки тире между подлежащим и сказуемым больше характерно для существительных, хотя оно употребляется в поэзии и между существительным, местоимением и прилагательным). Во втором случае перед нами, как кажется, все-таки прилагательное, которое характеризует наш хлеб, любовь, бытие - каковы они? - вдовы. В любом случае, уже сама возможность разной интерпретации значений указывает на сильнейший диссипативный процесс, который в этом случае возникает.

Для системы поэтического языка характерна окказиональная транспозиция разных частей речи, которая представляет собой сложное языковое явление. Например, у А. Вознесенского: 1. Начните с бесславья, с безденежья. / Злорадствует пусть и ревнует / былая твоя и нездешняя - / начните иную. 2. Пьяное это из темноты кричало, ища коробок, / что Мария опять беременна, а мир опять не готов... 3. На ветру мировых клоунад /заслоняем своими плечами / возникающее между ними - / как ладонями пламя хранят. 4. Скучна мне сцена разрешенных. 5. Ты на кого-то меня сменяешь, / но, понимаешь, / пообещай мне, не будь чудовищем, /забудь со стоющим. 6. Сытый толкает тележку с провизией, /родине нищей сочувствие выразив.

Иногда наложение значений носит более сложный характер: Белый был красным стал: / Кровь обагрила. / Красным былбелым стал: /Смерть побелила [598]. Здесь мы наблюдаем намеренное соединение двух фракталей -«цвет» и «представители враждующих русских армий», т.е. лексемы красный и белый функционируют и как собственно прилагательные, и как субстантивированные прилагательные. Аттрактор постоянно меняет свое направление от одной фрактал и к другой: “белым былкрасным стал” — перешёл к красным? Нет: кровь обагрила. “Красным былбелым стал” — перешёл к белым? Нет: смерть побелила. В результате эксплицируются глубинные трансцендентные смыслы: Краски Смерти, у которой, в конечном итоге, все и всё - одного цвета: и красный с белым и “красный” с “белым”. И стоит ли это деление — уже, безусловно, не цветовое — Смерти?

В узуальной языковой системе глагол в функции существительного наблюдается очень редко, в целом это явление не характерно для русского языка, но оно проявляется (не частотно) в поэтических текстах («бывший» глагол приобретает признаки существительного: имеет при себе определение, в предложении выступает в качестве подлежащего или дополнения): 1.

В изящном узеньком конверте / Нашли ее «прости». 2. Споем последнее прости. 3. Так вваливаются в любовь: / Впадываются в: падать [598].

Последний пример является яркой иллюстрацией создания текста высокой синергетики, хотя представлен он всего 5 знаменательными словами. Каждая лексема и их сочетания являются маркерами синергетичности: окказионализмы вваливаться, впадываться, субстантивированный глагол падать, неузуальное сочетание однокоренных лексем впадываться в: падать. 4 маркера на 2 строки, коэффициент синергетичности КС=2. Кроме того, семантически значима нестандартная постановка двух двоеточий. Каждая лексема представляет собой точку бифуркации, поскольку каждая является источником глубинных смыслов: вваливаются в любовь - не просто любят, не просто «болеют» любовью и страдают, но страстно хотят именно боли от любви, стремятся достичь болевого пика в ней. Впадываются - не просто падают, а хотят сорваться в этой любви как с обрыва, «врасти» в это падение и в эту боль. Оба окказионализма разворачивают аттрактор во фракталь «место падения». Такие страсти «на разрыв аорты» предполагают какое-то невозможное по глубине и несчастью место падения. Поэт находит гениальное решение: субстантивированный глагол падать рождает смысл вечности; форма инфинитива, не имеющая категории времени и создает ощущение безвременья: вечно страдать и любить, вечно падать, задыхаясь в падении от любви, ужаса, боли и все-таки от счастья тоже.

В поэтических текстах действие или состояние может выражаться через существительное кратчайшим способом - не суффиксальным словообразованием, а частеречной трансформацией:

Есть племя покинул и племя вернул:

покинули скорбно толпятся у ямы,

вернули в парадный встают караул,

не зная друг друга, но слыша тамтамы... (А. Найман).

Выявляется 4 маркера синергетичности: 2 глагола в функции существительного и 2 окказиональных существительных; КС = 1. Названия племен покинул и вернул - глаголы сов. вида, пр. времени, 3 лица, ед. числа употреблены в функции существительных. Такое использование глаголов сразу превращает их в зоны бифуркации, т.к. изначально задается смысловая неопределенность, и аттрактор может быть направлен в диаметрально противоположные стороны. Племя покинул - это покинутые или покинувшие? Племя вернул - это вернувшие, вернувшиеся или вообще возвращенные? Окказиональные существительные покинулы и вернулы также не отвечают на эти вопросы, поскольку допускают любое смысловое «ветвление фразы». Кроме того, контекст рождает многочисленные смыслы: раз покинулы скорбно толпятся, то, скорее всего это покинутые люди, но почему у ямьС. Вернулы в парадный встают караул - это, скорее всего, вернувшиеся друг к другу люди, но почему они не знают друг друга? Как видим, механизм самоорганизации глубинных смыслов в данном четверостишии подобен цепочке: использование глаголов покинул и вернул в функции существительного является базой для создания окказиональных существительных покинулы и вернули, которые, в свою очередь, превращаются в «пучок» многообразных смыслов.

Своеобразно использует глаголы в функции существительного А. Левин. Рассмотрим его стихотворение «Разные летали» [304, с. 24]:

За окном моим летали /две веселые свистели. / Удалые щебетали,/куст сирени тормошили. / А по крыше магазина / важно каркали, гуляли / и большущие вопили, /волочили взад-вперед. /Две чирикали лихие /грызли корочки сухие, / отнимали их у толстых / косолапых воркутов. / А к окошечку подсели / две кричали-и-галдели / и стучали в батарею, / не снимая башмаков.

Маркерами синсргетичности в данном контексте являются все глаголы в функции существительного, их 6; КС = 0,4. Узуальные глаголы в данном тексте функционируют как имена существительные. Поэт использует узуальные глаголы как формы мн. числа не существующих в языке названий для несуществующих в реальном мире живых существ. Причем сразу возникают образы птиц: сам контекст рождает такие ассоциации: летали, куст сирени тормошили, грызли корочки сухие, к окошечку подсели. Но главное то, что почти все глаголы, используемые в наименовании неизвестных живых существ, являются глаголами звучания: свистели, щебетали, вопили, чирикали, кричали-и-гал-дели, т.е. из-за словарного значения глаголов данные лексемы одновременно выражают и субъект действия и в какой-то степени само звуковое действие, которое этот субъект производит. Превращение предиката в субъект устраняет специфически глагольные значения времени и вида, но при этом остается значение динамики, заложенное в глагольных основах, и возникает значение конкретности и одушевленности. Такое сложное соединение смысловых фракта-лей и грамматическая диффузия превращает эти лексемы в зоны бифуркации, в которых рождаются самые разные смыслы. Глубину этих смыслов усиливают словообразовательные ассоциации с существительными на -аль и -аля: поскольку свистели, щебетали и т.д. в данном контексте - формы мн. числа, то существует потенциальная промежуточная форма - свистель(ля), щебетель(ля) и под. Лексема летали используется поэтом двояко: в первой строке - это однозначно глагол летать: За окном моим летали две весечые свистели; в названии же («Разные летали»), заложен двойной смысл: с одной стороны, летали может быть глаголом, а разные - субстантивированным прилагательным, но контекст стихотворения все-таки поворачивает аттрактор в сторону того, что летали - это существительное во множественном числе (все те, кто летает), т.е. всех свистелей, щебеталей и т.д. поэт называет лета-лями. Сама возможность разной интерпретации частеречной принадлежности лексемы летали и, соответственно, разное понимание возникающих смыслов, представляет собой диссипативный процесс самоорганизации неоднозначных смыслов данного контекста. В итоге, включение узуальных глаголов свистели, щебетали, вопили, чирикали, кричали-и-галдели в класс существительных, превращает их в зоны бифуркации, в которых актуализируются многочисленные парадигматические связи, и происходит рождение глубинных смыслов.

В современной поэзии использование наречий в функции существительного встречается довольно редко: За пошлость измены! / За страшную цену / красивою быть, да еще современной...об все деловые постели, об все «невозможно», /об «тесно» - /об стену! (А. Вознесенский). ...качать... /Сначала куклу, а потом Не куклу, а почти» (М. Цветаева). 1. Как мускулы в ней высоко взведены, /когда первобытным следит исподлобъем /три тени родные. 2. Два мрачных исподлобья сведены /в неразрешимой и враждебной встрече (Б. Ахмадулина).

Необходимо отметить, что подавляющее большинство наречий и предложно-падежных сочетаний, используемых в функции существительного, отражают две основополагающие категории действительности - пространства и времени. Темпоральные наречия всегда, сейчас, тогда, потом, однажды и под. в функции существительного становятся в поэтическом тексте точками бифуркации. Семный состав слова изменяется, одни семы актуализируются и попадают из периферии фрактали в ее ядро, другие - наоборот, из ядра уходят на периферию. Подобные изменения не частотны, но характерны практически для всей исследуемой лирики: 1. Рывок - и нет пустого «прежде», / Удар - преображения миг... 2. Из Всегда в Теперь - / Полный звук уловить (А. Лысов). 1. - Отче, возьми в назад, / В жизнь свою, отче! 2. Помню...все прощанья у ворот./ Все однажды; (М. Цветаева). За все! За Дождь! За после! За тогда! / За чернокнижье двух зрачков чернейших... (Б. Ахмадулина). Летящей горою за мною несется Вчера, / А Завтра меня впереди ожидает, как бездна, /Иду... Но когда-нибудь в Бездну сорвется Гора. / Я знаю, я знаю, дорога моя бесполезна (Н. Гумилев).

Проанализируем следующий пример из лирики А. Вознесенского: Ребята - при часах, / девчата - при серьгах, /живите - при сейчас, /любите - при Всегда, / прически - на плечах, / щека у свитерка, / начните - при сейчас, / очнитесь - при всегда [126, с. 104].

В контексте выявляется 4 маркера синергетичности - наречия в функции существительного; КС = 0,5. Наречия сейчас и всегда указывают на взаиморасположение событий (состояний, отношений) во времени. В узуальном употреблении наречие всегда обозначает длительный (или даже вечный) процесс; наречие сейчас - некоторое точечное сиюминутное событие. В данном тексте между лексемами снимается оппозиция длительность / точечность: и сейчас и всегда передают длительность за счет предлога при. Смысл длительности и вечности сейчас в узуальном употреблении не имеет, он возник за счет образования диссипативной структуры при сейчас и влиянием на нее другой диссипативной структуры при всегда. Причем в таком представлении длительность (любви, настоящей жизни, переход от сиюминутности к настоящим отношениям) передается как нормальное состояние мира.

Пространственные наречия в функции существительного актуализируют ментальное освоение пространства. Как правило, их посредством усиливается сема дальности, актуализируется неизвестность (т.к. далеко), противопоставляется здесь / там и т.д.: 1. Он о «там» говорил, но как мало / Это «там» заменяло мне «здесь». 3. И улыбка из великого Издали... 4. В нигде - Затопленные берега; 5. Косматая звезда, / Спешащая в никуда /Из страшного ниоткуда [598].

Для лирики характерны оппозиции адвербиализованных предлогов поднад, наречий здесьтам (Всегда отсутствующий ЗДЕСЬ, / Чтоб ТАМ присутствовать бессменно), что отражает деление мира (например, у М. Цветаевой) на быт и бытие, где быт — здесь, под, бытие — там, над. Необходимо отметить, что изменение грамматического статуса слова приводит не просто к обогащению или изменению его семантики, но часто именно через окказиональные грамматические изменения поэт выражает наиболее значимые для него философские понятия. Например, в одном из писем именно через предлог выражает М. Цветаева свою сущность: “Друг, друг, я ведь дух, душа, существо. Не женщина к Вам писала, и не женщина к Вам пишет, то, что над, то, с чем и чем умру!” Предлоги над и под при их субстантивации или адвербиализации нс только получают лексическое значение как значимые части речи, они превращаются в зоны бифуркации, в которых самоорганизуются глубинные философские смыслы. Во второй половине XX века Ю.М. Лотман доказал, что оппозиция «верх - низ» в пространственной модели культуры интерпретируется не только как физическая, но и как «этическая» вертикаль [340],[345].

Интонационное, мелодическое или ритмическое выделение слова (на письме — графическое) может вызвать его частичную или полную грамматическую трансформацию, которая создает синергетичность поэтического текста: «А жить - нужно... А жить - нечем. Вся жизнь до и после. До - все мое будущее!..». За счет служебных слов рождается дополнительный смысл, который не явлен в полнозначных словах. 1. Над мотыгамииспинами / Полыхание двух бурь! 2. От нас? Нет - по нас/Колеса любимых увозят! 3. И покаместсчетакипами, /И покаместсердцахрипами, /Закипание _докипени /Двух вспененных креписькрыл (М. Цветаева). Марина, до! До - детства, до - судьбы, / до - ре, до - речи, до - всего, что после... (Б. Ахмадулина).

В поэтическом языке служебные слова способны выступать в функции существительного и тем самым реализовывать свои потенциальные синергетические возможности: 1. В нашем хлюпавшем болоте / открывал нам всем глаза / жанр великих писем - против / тошнотворных подлых «за». 2. ...и мы не замечали иногда, / что в «нет» отчаянном / порой звучало «да»... (Е. Евтушенко).

Ярким примером является стихотворение Е. Евтушенко «В государстве по имени КАК БЫ» [183, с. 65]. Сам поэт в предисловии к этому стихотворению грустно и одновременно иронично объяснил мотивы его написания: «За последние два-три года в русский разговорный язык заползло да и расползлось по всей стране двусмысленное словечко «как бы...», которое как бы всё ставит под сомнение, а в то же время как бы ухмылочкой как бы успокаивает как бы совесть...».

Я живу в государстве по имени КАК БЫ... /где порой как бы любят, / но как бы и не без хамства. / «Это правда, что все как бы пьют / в государстве по имени КАК БЫ? /Есть, кто как бы не пьет, / и, поверьте мне, / как бы ни капли... / «Что вообще за народ эти самые КАКБЫЙЦЫ?» / Как бы милый вполне, / но бывают порой как бы воры и как бы убийцы... /В основном, все мы как бы радушны /и как бы достойны... /Мне раскрыла КАКБЫЙКА одна / свою крошечную как бы тайну: / «Я в вас как бы навек влюблена. /Вас читаю и как бы вся таю...» / Я хочу перед Богом предстать, / как я есть, / а не как бы, /не вроде -/лишь бы «как бы счастливым» не стать/в «как бы жизни» /и «как бы свободе».

На 24 строки приходится 7 маркеров синергетичности: две субстантивированные частицы как бы, два окказиональных существительных (какбыйцы, какбыйка), две служебные лексемы как бы и вроде используются в функции знаменательных частей речи (затруднительно сказать каких именно), намеренный повтор (12 раз) частицы как бы; КС = 0,6. Эта частица в естественном языке является оператором приблизительности, обозначает мнимость изображаемого, очерчивает некоторое семантическое пространство между истиной и не-истиной. Поэтому ее намеренная актуализация в поэтическом тексте с первой до последней строки создает диссипативный процесс рождения трансцендентных смыслов, отражающих горечь, иронию, надежду, социальные отношения в стране, авторский взгляд на мир. Интересен взгляд на роль этого оборота речи в социуме В. Руднева, который пишет следующее: «Как бы» и «На самом деле» - выражения, характеризующие различные поколения сегодняшних русских интеллигентов и, соответственно, их картины мира. Привычка через каждые пять предложений добавлять «На самом деле» характеризует поколение, выросшее в 1960-х гг. и реализовавшееся в 1970-х гг. «Как бы» говорит поколение, выросшее в 1980-х гг. и не реализовавшее себя в 1990-х гг.» [490, с. 123]. С учетом такого взгляда можно говорить о дополнительных смыслах, которые организуются в этом стихотворении: герой - из поколения шестидесятников, а живет он среди поколения, не сумевшего себя реализовать, он для них «чужой» и «чужой» для своей страны, которая постепенно превращается в государство по имени КАК БЫ, где все ненастоящее, все на уровне «полу- »: чувства, идеалы, лозунги.

Таким образом, совмещение значений разных частей речи в одной лексеме создает грамматические условия для самоорганизации глубинных смыслов. Наиболее активно проявляется субстантивация прилагательных и причастий, реже фиксируется употребление глаголов, наречий, служебных частей речи в функции существительного. В поэтических текстах действие или состояние может выражаться через существительное не суффиксальным словообразованием, а частсречной трансформацией. Подавляющее большинство наречий и предложно-падежных сочетаний, используемых в функции существительного, отражают две основополагающие категории действительности - пространства и времени. Интонационное, мелодическое или ритмическое выделение слова (на письме — графическое) может вызвать его частичное или полное грамматическое изменение. В результате частеречный синкретизм является потенциальным источником возникновения сложных смыслов, создающих синсргетичность поэтического текста.

В поэзии активно проявляется синергетический потенциал и служебных частей речи. Вопрос о составе служебных частей речи в современном русском языке является спорным. Так, Р.И. Аванесов, В.Н. Сидоров, П.П. Шуба не относят частицу к служебным словам. Кроме вопроса о частицах нет единого мнения об отнесении связки к служебным словам. Одни ученые (Н.С. Валгина, Д.Э. Розенталь, А.С. Попов, П.П. Шуба) относят связку к служебным словам, другие (В.А. Белошапкова, Е.А. Земская, П.А. Лекант, В.И. Максимов) не включают связку в состав служебных слов. Мы придерживаемся традиционной точки зрения и относим к служебным словам союз, предлог и частицу.

Спорным является также вопрос о значимости служебных слов. Л.В. Щерба писал: «...Во всяком произведении много безразличного материала (который я назвал когда-то «упаковочным»), который, конечно, никогда не входит в индивидуальную систему (стиль) писателя» [626, с. 58]. Под «упаковочным материалом» ученый имел в виду служебные слова. Л. В. Щерба считал, что художественный образ формируется за счет знаменательных слов, задача же служебных частей речи состоит в том, чтобы связать, «упаковать» значимые элементы текста. Тезис об «упаковочном материале» положил начало длительной научной дискуссии, участники которой представляли жесткую оппозицию мнений: служебные слова значимы (А.М. Пешковский, Б.А. Ларин, Ю.М. Лотман и др.) - служебные слова ничего не значат (Л.В. Щерба,

Г.О. Винокур, В.В. Виноградов и др.). В частности, В.В. Виноградов утверждал, что «союзы, в сущности, запредельны морфологии» [115, с. 553].

В настоящее время превалирует по-своему компромиссная точка зрения: на уровне содержания, как самостоятельные части речи служебные слова, действительно, играют вспомогательную роль, но на уровне смыслообразо-вания в контексте высказывания их роль может быть весьма значительной, на уровне смысла они становятся словами структурными.

Более того, XXI век породил уникальные, на наш взгляд, теории в отношении служебных слов. Например, М. Эпштейн [172] утверждает, что служебные слова выражают более глубокую, бессознательную мысль языка, чем знаменательные части речи. Свой взгляд он излагает следующим образом. Самое употребительное слово в английском языке - артикль «the». Определенный артикль вообще самое частое слово в тех языках, где он есть. «The»» указывает на любую вещь как эту, отличную от всех других вещей в мире, и это свойство «этости» является начальным и всеопределяющим. Этот артикль представляет собой конкретизирующую абстракцию, то «свое» для каждого, которое является «общим» для всех. В русском языке, как пишет М. Эпштейн, на первое место выдвигается другое фундаментальное свойство - «вмещенность». Оно выражено предлогом «в», который является самым частотным словом в русском языке. «В»-структура определяет пребывание любой вещи внутри другой: даже самое малое что-то вмещает, даже самое большое чем-то объемлется. «Все во всем» - этот древний закон, выведенный Анаксагором, в русском языке выступает как синтаксическая привычка, как суммарная воля и мысль всех говорящих, их коллективное языковое бессознательное. Главное - не «это», а «в», через структуру которого любая вещь предстает окруженной и окружающей... Вещь определяется не сама по себе, в отличие от другой вещи, но через то большее, внутри чего она пребывает». Предлог «в» получает глубокий смысл как первое слово Библии: «В начале Бог сотворил небо и землю». «В» будто и образует начало всего, до неба и земли, до их разделения. Резюмируя свой взгляд на предлог «В» как философскую категорию, М. Эпштейн пишет: «В» - это и есть ответ на так называемый основной вопрос философии: что первично - мысль или мир? Первично именно «в» - взаимная окольцованность субъекта и объекта познания, их вложенность друг в друга. «В» - не составная и не производная, а простейшая и исходная структура миромыслия... Я всегда застаю свое сознание уже в мире, и вместе с тем всегда застаю мир внутри своего сознания». [172, с. 4]. Таким образом, служебная часть речи (она же лексема, понятие, философская категория) может стать ответом на вопрос об отношении сознания и материи.

Частотность служебных слов в любом языке очень высока. Как правило, во главе частотных списков стоят предлоги, союзы, частицы. Существительные и прилагательные начинают появляться только на четвертом десятке частотного списка. Такой факт невозможно игнорировать: частота вхождений слов в поток речи отражает их востребованность говорящими, значимость в языке

Особенно ярко смыслообразующая роль служебных слов проявляется в поэтической речи. Об этом может сигнализировать их нестандартная частотность в поэтическом произведении (собственно, как и в естественном языке). Так, в поэтическом цикле И. Бродского «Часть речи» служебные слова составляют около 40% общего количества слов цикла. Как думается, функциональные тезаурусы служебных слов позволяют в определенной степени реконструировать авторское ощущение возможных отношений между человеком, природой, миром.

Но главным, на наш взгляд, является не частотность служебных слов в поэтическом тексте, а их структурная и смыслообразующая роль. В поэтическом языке, где все «элементы суть элементы смысла» (Лотман Ю.М.), это может значить, что роль служебных слов, рождаемая ими коннотация художественного значения, имеет важное значение для поэта, по крайней мере, не менее чем реалии окружающего мира.

В определенных контекстах служебное слово может стать зоной бифуркации. В этом плане ярким примером является следующее стихотворение А.А. Ахматовой: Хочешь знать, как все это было? -/Три в столовой пробило, / И, прощаясь, держась за перила, / Она словно с трудом говорила: / «Это все... Ах, нет, я забыла, /Я люблю вас, я вас любила / Еще тогда!» / - «Да» [51]. Стихотворение состоит из двух частей: ее монолог и единственная ответная его реплика. Именно эта реплика в данном контексте является точкой бифуркации, поскольку в ней узел конфликта драмы. В первых редакциях этого стихотворения стоял вопросительный знак: «Да?», который рождал надежду на то, что после ее признания многое в их отношениях может измениться. Точка в последующих редакциях превратила его реплику в безжалостную констатацию факта: он это знал и знает. Посредством слова-предложения «Да» доминантой стихотворения стала драма безнадежной любви [См. 629].

Другой пример актуализации смысловой значимости служебного слова приведем также из лирики А.А. Ахматовой: Он любил три вещи на свете: / За вечерней пенье, белых павлинов / И стертые карты Америки. / Не любил, когда плачут дети, / Не любил чая с малиной / И женской истерики. ...А я была его .женой [51]. Б.М. Эйхенбаум показал, что именно союзы во многом определяют особенности лирики А.А. Ахматовой. В частности, он утверждал, что союз «а» наделен у нее «особенной силой» и встречается там, где «сгущается смысл стихотворения» [629, с. 93]. В данном стихотворении это утверждение подтверждается особенно наглядно: союз «А» стоит в начале реплики, несущей принципиально новую мысль, и именно он управляет аттрактором высказывания. Если предположить здесь союз «и», то смыслы будут возникать во фрактали «подруга жизни»: тогда возникает образ женщины, идущей с художником рядом по жизни, разделяющей его взгляды; если предположить союз «но», то фракталь видоизменяется в - «подруга жизни вопреки всему»: возникает следующий женский образ: ей было очень тяжело, но она все равно оставалась рядом с ним. И только союз «а» разворачивает аттрактор во фракталь «единство противоположностей» и показывает самодостаточность двух людей, идущих по жизни вместе, их соединенность и одновременную противопоставленность друг другу.

Диссипация дополнительных оттенков смысла может возникать в случае смыслового и экспрессивного выделения служебного слова, когда оно находится в сильной позиции стиха, например, в начале строки, в результате чего наблюдается синскрстизм смыслов и грамматических характеристик слова: Еще, еще одну убили! / Да! - будет Свет, а не группешник. / Да! - не случались, а любили, / Да! - королева, а не пешка [126, с. 153]; или, наоборот, в конец строки, рифмуя с полнозначными словами: Ты живешь безоблачней небес. /Одеваешься от Кензо, бесишь скептиков. / Но душа предпочитает без /контрсептиков [126, с. 156]. 1. Здесьнельзя. / Увези меня за /Горизонт!.. 2. Всечеловека среди высот /Вечных при каждом строе. /Как подобает поэта - под /Небом и над землею [598]. Так, в последнем примере актуализация предлогов осуществляется за счет следующих факторов: во-первых, предлоги под и над выделены графически самим поэтом, во-вторых, под стоит в позиции переноса и уже тем самым выделяется семантически, в-третьих, данные предлоги представляют собой семантическую антитезу, в результате чего возникает диссипативный процесс, при этом новые смыслы организуются во фракталях «быт» и «бытие».

Служебные слова, не имеющие в русском языке самостоятельного лексического значения, в определённых поэтических контекстах частично “наполняются” значением, что представляет собой синергетическое явление: Всё, что бы ни - / Что? Да всё, если нечто! Во многих предложно-падежных сочетаниях происходит как бы перераспределение и актуализация лексического значения между существительным и предлогом, причём предлог при этом начинает выполнять и важную эмоционально-экспрессивную функцию: 1. Всю лестницу божественную - от: / Дыхание мое - до: не дыши! 2. Любовь не входит в биографию,— /Бродяга остается-вне.... 3. ...илокотъ под - / Чтоб лоб свой держать, как свод. 4. Теки, мои соки, /Брега - через! (М. Цветаева). Бежишь - и все бежишь обратно: / Столбы, деревья, небеса. / Особенно бежать приятно, / Когда бежишь не от, а за. /Дорога стечется покорно, / И даль волнует и зовет. / Особенно бежишь проворно, / Когда бежишь не за, а от (М. Кривин). В чем же смысл всех революций / и кровавых их следов, /если кровь и слезы льются до/во время,/после,/до... (Е. Евтушенко).

При этом усиление синергетичности текста может происходить за счет инверсии: 1. Ко мне утратив интерес, /рассудок белой ночи болен./ Что делать? Обойдемся без. 2. ... нам нужен штрих живой, усвоенный пейзажем, / чтоб поступиться им, оставить дня вовне (Б. Ахмадулина).

Особенно показательно в этом плане стихотворение Г. Григорьева «Этюд с предлогами» [525], в котором именно предлоги несут основную смысловую и эмоциональную информацию.

Мы построим скоро сказочный дом С расписными потолками внутри И, возможно, доживём - да,

Только вряд ли будем жить - при.

И, конечно же, не вдруг и не к нам В закрома посыплет манна с небес, Только мне ведь наплевать - на Я прекрасно обойдусь - без.

Погашу свои сухие глаза И пойму, как безнадежно я жив,

И как глупо умирать - за,

Если даже состоишь - в...

И пока в руке не дрогнет перо,

И пока не дрогнет сердце во мне, Буду петь я и писать - про.

Чтоб остаться навсегда - вне.

Поднимаешься и падаешь вниз,

Как последний на земле снегопад... Но опять поют восставшие - ш.

И горит моя звезда - над !

Выявляется 10 маркеров синергетичности (каждый автономный предлог) на 20 строк; КС = 0,5. В данном стихотворении две последние строки каждого четверостишия являются зонами бифуркации: именно в них возникают глубинные смыслы стихотворения. Каждое четверостишие актуализирует смыслы в определенной фрактали: «надежда на лучшую жизнь и неуверенность в этом» (доживем - до, / Только вряд ли будем жить - при); «жизненный выбор личности» (наплевать - на, обойдусь - без); «переоценка жизненных

ценностей» (глупо умирать - за, / Если даже состоишь - в); «мировоззрение личности» (петь и писать - про, / Чтоб остаться навсегда - вне); «вера в себя, в свой духовный выбор» (И горит моя звезда - над). «Наполнение» предлогов, не имеющих в естественном языке лексического значения, глубокими смыслами осуществляется за счет глаголов, которые являются аттракторами, т.е. направленность смыслопорождения определяется их лексическими значениями. Отсутствие соответствующих существительных и семантическая автономность предлогов «превращают» сочетания глаголов с предлогами в диссипативные структуры, в которых организуются новые смыслы. Посредством этих структур проявляется имплицитная фракталь «идеология и реалии бывшего СССР», поскольку некоторые сочетания представляют собой «завуалированные» языковые и идеологические штампы ушедшей эпохи: Только вряд ли будем жить - при (коммунизме); И как глупо умирать - за (революцию, идеи, Сталина); Если даже состоишь - в (партии, профсоюзе). В итоге проявляется позиция человека из «бывшего СССР» с его неверием в жизнь при коммунизме, умением в те времена остаться навсегда - вне, петь и писать - про, что, возможно, издавалось только в самиздате, сохранить свою личность. Данная фракталь плавно видоизменяется в другую - «духовная свобода человека», в которой и реализуются глубинные смыслы, касающиеся жизненных ценностей, выбора своего пути, веры или неверия в себя.

Важным элементом актуализации и знаменательных, и служебных частей речи является строчный перенос. Строчный перенос является своеобразным значимым пробелом, употребленным там, где его не должно быть. Обычно стихотворная строка заключает в себе синтагму или предложение. Но если «оторвать» от синтагмы слово и перенести его в следующую строку, то могут возникнуть дополнительные смыслы, которых не могло бы быть, не будь пробела в конце строки, т.е. строчный перенос становится точкой бифуркации, в которой появляются дополнительные смыслы. Строчный перенос играет важную роль, например, в стихах И. Бродского, причем на границе переноса часто оказывается именно служебное слово, в чем и проявляется его особый статус в поэтическом тексте:...только одни глаза / сохраняют свою студенистость. Ибо / перемена империи связана с взглядом за /море... Или: Барельефы с разными сценами, снабженные перевитым / туловищем змеи неразгаданным алфавитом /языка, не знавшего слова или. / Что бы они рассказали, если бы заговорили.

При помощи актуализации служебных частей речи, их намеренного графического и интонационного подчеркивания и создаваемой оппозиции поэт может выражать свое мировосприятие: Без бога, без хлеба, без крова, / Со страстью! Со звоном! Со словом! [598]. В данном примере сильнейший диссипативный процесс базируется на противопоставлении повторяющихся предлогов без / со, в результате чего рождается целый «мир» смыслов, декларируется (без детальной вербализации) философия жизни поэта. Не

151

только оппозиция предлогов, но все сочетания в контексте являются зонами бифуркации, поскольку в них рождаются глубинные философские смыслы. Что выбирает лирический герой: быт или бытие, страсть или кусок хлеба? Он даже готов отказаться от бога, но остаться со словом. А лексема звон в данном контексте, в принципе, неисчерпаема по глубине возможных смыслов, она олицетворяет все высшее, чистое и одновременно страстное, духовное и бытийное в человеке.

Таким образом, служебные слова, не имеющие в русском языке самостоятельного лексического значения, в определённых поэтических контекстах могут частично “наполняться” значением, участвуя тем самым в создании си-нергетичности поэтического текста

Синкретизм частей речи представляет собой синергетическое явление, поскольку возникающая в результате грамматическая неопределенность является базой для самоорганизации новых смыслов. Синергетический потенциал выявляется при использовании прилагательного и глагола, восходящих к перфекту; прилагательного и существительного, когда в лексемах одновременно проявляются значения соответствующих частей речи; при окказиональной транспозиции разных частей речи. Наиболее активно проявляется субстантивация прилагательных и причастий, реже фиксируется употребление глаголов, наречий, служебных частей речи в функции существительного. Выявляется смысловое и экспрессивное выделение служебных слов. Актуализация служебных частей речи осуществляется за счет постановки их сильное место стиха (начало или конец строки); при помощи инверсии и строчного переноса; в определенных контекстах служебное слово может стать смысловой и эмоциональной доминантой, т.е. служебные слова способны эксплицировать трансцендентные смыслы и участвовать тем самым в создании синергетично-сти поэтического текста.

При помощи условной плотности определим ядерные и периферийные зоны проявления данного языкового явления в каждом идиостиле. Повторимся: если условная плотность превышает 1,0 (т.е. грамматический маркер выявляется в каждом стихотворении), то это явление относится к ядер-ным факторам создания синергетичности поэтического текста. Если условная плотность менее 1,0, но не ниже 0,5 - околоядерная зона; менее 0,5 до 0, 1 -периферия, менее 0,1 (0,09, 008, 007 и т.д.) - дальняя периферия.

Предварительно необходимо сказать следующее. Однозначное выявление грамматических маркеров синергетичности поэтического текста представляет собой определенную сложность. Например, употребление существительных 8ш§и1апа 1ап1иш во множественном числе однозначно представляет собой зону бифуркации, но существуют некоторые переходные случаи, когда синергетическая роль грамматической формы определяется контекстом, в частности, противопоставленность глагольных форм, категория рода, оду-шсвлснности/неодушсвленности существительного и т.д. Поэтому в представленных цифрах в определенной степени присутствует субъективный фактор, но в целом они объективно отражают роль грамматических маркеров синсргетичности в каждом идиостиле.

Количественные результаты исследования данного явления в анализируемых идиостилях представим в следующей таблице:

Таблица 4.1. «Условная плотность грамматических маркеров

синергетичности по идиостилям».

Ахмадулина

Вознесенский

Евтушенко

Заболоцкий

Светлов

Цветаева

Кол-во стихов

426

958

1123

274

321

1448

Кол-во грамматических маркеров

42

201

288

13

10

270

Условная плотность

0,1

0,21

0,26

0,05

0,03

0,19

Как показывают цифры, ни в одном из исследуемых идиостилей грамматические маркеры синергетичности не входят в ядерную и околоядерную зону, а являются периферийными факторами в создании синергетичности поэтического текста. Наиболее активно грамматические средства используют Е. Евтушенко, А. Вознесенский и М. Цветаева: в их идиостилях выявляется один грамматический маркер на 5 стихотворений. Фактом дальней периферии использование грамматических маркеров является у Н. Заболоцкого и М. Светлова; в их идиостилях выявляется 1 маркер на 20 и 33 стихотворения соответственно.

Средняя длина стихотворения у каждого из исследуемых поэтов:

Б. Ахмадулина: 54 строки А. Вознесенский: 29 строк Е. Евтушенко: 45 строк Н. Заболоцкий: 49 строк М. Светлов: 43 строки М. Цветаева: 23 строки

Построчный анализ активности грамматических маркеров синергетич-ности в анализируемых идиостилях показал следующее: у Б. Ахмадулиной один грамматический маркер приходится на 540 строк, у А. Вознесенского -на 138 строк, у Е. Евтушенко - на 173 строк, у Н. Заболоцкого - на 980, у М. Светлова - на 1433, у М. Цветаевой - на 121 строку. Как видим, наиболее активно грамматические средства использует М. Цветаева (1 маркер на 121 строку), на втором месте - А. Вознесенский (1 маркер на 138 строк), на третьем - Е. Евтушенко (1 маркер на 173 строки).

В итоге можно сделать следующие выводы. Ни у одного поэта условная плотность грамматических маркеров не превышает 0,5, т.е. данное тип маркированности не является ни ядерным, ни околоядерным синергетическим фактором, ни в одном из исследуемых идиостилей. У Б. Ахмадулиной, М. Цветаевой, А. Вознесенского и Е. Евтушенко он представляет собой периферийное явление, у Н. Заболоцкого и М. Светлова является фактором дальней периферии.

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы