ВОЕННАЯ И УПРАВЛЕНЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА ВОСТОЧНЫХ СЛАВЯН

Ментально-культурные предпосылки формирования управленческого аппарата у восточных славян

Аспект рассмотрения княжеской службы непосредственно ведет нас к проблематике этических ценностей, общественных идеалов, представлений о мире, присущих людям дофеодального славянского общества. Он ведет нас к кругу религиозных верований и социальных установок, возникших у древних славян в процессе их общественной жизни. Зарождение элементов морали в славянских племенах и в период формирования Киевской Руси, как государства в IX в., стало складываться, когда управление осуществлялось в рамках патриархального строя, что определило характер появлявшихся моральных ценностей и черт славянской, а затем русской ментальности1. Это обуславливалось тем, как считал русский философ А.С. Хомяков, что «славяне, нетронутые Римом... никогда не выселявшиеся в чуждую область и не развращавшие своей внутренней жизни соблазнительным преступлением завоеваний... сохраняли неприкосновенно обычаи и нравы незапамятной старины»[1] [2]. Что это были за обычаи и нравы, показал известный историк первой половины XIX в. М.П. Погодин, ссылаясь в том числе на труды знаменитого чешского слависта П.И. Шафарика. Он указывал, что, во-первых, народ славянский принадлежит к числу старожилов Европы, во-вторых, все славянские племена исконно жили в постоянных жилищах и возделывали землю [т.е. были оседлыми], в-третьих, управление [у славян] везде примечается семейное, родовое, патриархальное, в-четвертых, главные добродетели у них - кротость и терпение, в-пятых, пороки - сварливость между собою и пристрастие к иноплеменникам[3]. Другой известный историк С.М. Соловьев также отмечал, что «простота нравов славянских находилась в резкой противоположности с испорченными нравами тогдашних образованных и полуобразованных народов»[4] [5] . С резкой критикой такого взгляда на быт древних славян выступил в конце XIX в. славист И.М. Собестианский, который на основе изучения письменных памятников пытался доказать, что «древние славяне были народ

воинственный, предприимчивый и жестокий и весь их быт должен носить отпечаток этих коренных свойств их характера. Смягчение нравов в славянском мире началось с принятием христианства, этой великой культурной силы»1. Связь между словами «славяне» и «война» столь тесная, что попытки описания этих племен неизбежно превращаются в пересказ истории их военных сражений. Вообще, следует согласиться с мнением о том, что выявление быта славянского общества накануне образования Древнерусского государства (VIII - первая половина IX в.) представляет значительную сложность из-за почти полного отсутствия письменных сведений и ограниченный круг археологических памятников[6] [7].

У славян, как и у остальных народов, мифы и обряды были положены в основу связи семьи и племени. Они необходимы как цементирующая связь и как канал коммуникации между членами семьи и племени. В качестве таковых они выступали основой обычая. Почему так важно знать духовную жизнь славянства (былины, сказки, обычаи, праздники и т.п.) языческого периода? Отвечая на этот вопрос, известный собиратель фольклора XIX в. А.Н. Афанасьев писал: «Язык народный, создавшийся в глубокой древности, когда творчество создавало и самую религию, лучше и вернее запечатлел дух древнейшего понимания славян. ...Ибо в древнем первоначальном слове пластически запечатлевается самый религиозный смысл; слово тогда рождалось вместе с системою религиозных воззрений человека»[8]. Философ Г.П. Федотов отмечал: «Славянские переводы священного писания, выполненные Кириллом и Мефодием, как и славянская литургия, явились двусмысленным даром нарождающейся русской культуре... Плоды христианского благовество-вания были на Руси с самого начала обильнее, чем собранные на латинской почве, отпечаток Евангелия - глубже, чем на германских и романских народах; но наличие переводов ограничило потребность в знакомстве с грекоязычной литературой и сразу сузило кругозор, необходимый для развития родной культуры. ...Славянская душа жаждала мифологии сильнее, чем догмы, и получила мифологию в христианском облаче-

нии»1. Историк В.Я. Петрухин высказал предположение, что специфика восприятия византийской культуры не оставляла на Руси «ниши» для собственного дохристианского наследия в книжной культуре. Именно сакральный статус древнерусского языка как языка Священного писания, созданного Кириллом и Мефодием, не создавал на Руси тех условий, которые были свойственны, к примеру, культурной традиции западных раннефеодальных государств, где языком Писания была латынь, а собственный «национальный» язык мог использоваться для записи языческих мифов[9] [10]. Историк А.В. Назаренко также видит причину в том, что относительная молодость славянства как этноса, застигнутого христианизацией на дописьменной стадии своего развития, привела к тому, что созданная специально для сакральных церковных целей славянская грамота не годилась для фиксации языческих мифологем[11]. Никаких языческих мифов русские книжники не записывали, и это характерная черта древнерусской христианской культуры. Но в то же время еще историк Н.И. Костамаров отмечал, что «кроме истуканов, поставленных на холме Перуновом, славяне русские имели еще обширнейший запас мифологии, ускользнувший от летописцев. Мы уже знаем наверное, что славяне русские чествовали Ладу, матерь-природу, и бога-света, хотя у Нестора в повести временных лет нет этих имен»[12]. В.П. Андрианова-Перетц также отмечала, что даже с учетом того, что наиболее рьяные проводники нового христианского мировоззрения и насадители новой литературной культуры, опиравшейся на византийско-болгарские образцы, изгоняли из молодой русской литературы то, что напоминало о поэзии дохристианского периода, все же русские писатели XI - XII вв. не могли совершенно оторваться от нее. Если «русский Златоуст» и не вводил в свой стиль прямых отзвуков устной поэзии, то все же отбор изобразительных средств своих византийских учителей он производил в свете опыта этой поэзии[13]. Но есть и другая причина. Здесь следовало бы вспомнить мнение историка русского права К.Д. Кавелина, который отмечал следующую особенность: «Беднее [чем славянская] мифологию трудно себе представить. Нам скажут: это потому, что памятники не достаточны, что христианство тщательно истребляло следы язычества.

Но в западной Европе языческие воспоминания удержались ведь в народе, несмотря ни на что. Очень замечательно, что великорусы не сохранили ни малейшего понятия о Перуне; есть только следы Волоса. Все местные наречия, все обороты речи, в которых упоминается о Перуне, встречаются теперь только у малороссиян и белорусов. Все это подтверждает, что колонизация Великороссии началась уже после принятия христианства, когда воспоминания о языческих богах начинает слабеть». И далее он делает вывод: «Слабые, едва намеченные зачатки западно-русской мифологии совсем исчезают на великорусской [северо-восточной] почве... миросозерцание великороссов в ту отдаленную эпоху... [как] отрасль русского племени [только] начала складываться»1. Существует и еще одно суждение, связанное с умением записывать свои мифы у древних народов, которое можно учесть в отношении славян. Культуролог А.В. Юдин приводит пример из диалогов древнегреческого философа Платона в его сочинении «Федр», где распространение письма, грамотности расценивалось философом как ухудшение народной памяти, ослабевание ума, разрушение самых основ жизни. Письмо -своего рода «протез», костыль, поддерживающий дряхлеющую традицию[14] [15]. Как заметил по поводу этого мнения древнего философа культуролог Ю.М. Лотман, «общество, основанное на письменности, представляется Сократу беспамятным и аномальным, а бесписьменное - нормальной структурой с твердой коллективной памятью... (он) связывает с письмом не прогресс культуры, а утрату ею высокого уровня, достигнутого бесписьменным обществом»[16]. Возможно, и эта причина лежит в основе незначительного объема языческой славянской мифологии, дошедшего из древнего времени. А.М. Панченко обратил внимание на скудость или лаконизм летописных сведений о возникновении и судьбах славянской письменности, считая, что летописцы, по-видимому, положительно оценивали устную культуру, которая имеет некоторые преимущества: устная культура тренирует память, устная культура вырабатывает привычку к афористической речи[17].

В исторической науке вывод относительно мирного образа жизни древнего славянства утвердился, несмотря на приведенную выше научную позицию И.М. Собестианского, в том числе и под влиянием церкви. О «социальной идиллии» внутренней жизни славянских племен много писали славянофилы середины XIX в. Известный историк И.Д. Беляев

считал, что восточные славяне в древности представляли собой несколько самостоятельных независимых миров1, каждый управлялся по общему порядку, - или вечем с князем с лучшими мужами, держащими землю, или вечем с лучшими мужами, носившими название старейшин, или владельцев или бояр, т.е. больших людей в противоположность меньшим людям. Миры разделялись на большие - состоящие из целого племени, средние - включавшие жителей одного города с его областью, и меньшие - из одной городской или сельской общины. Большим мирам подчинялись средние миры, а средним меньшие, так что каждый мир подчинялся вечу того мира, на земле которого он стоял. Вече каждого мира состояло только из членов этого мира или общины, и не было надобности в приглашении депутатов из подчиненных миров или общин. Вече старшего города состояло из граждан самого старшего города, вече пригорода из граждан пригорода, вече сельской общины - только из членов этой общины[18] [19]. Такая структура сформировалась не случайно, поскольку семейно-родовые, а затем общинные традиции продолжали быть матрицей последующих многочисленных социальных изменений. Ведь, по мнению другого историка XIX в. Н.И. Хлебникова, «существенная и главная роль родового устройства - защита личности. Род есть нравственный союз, который защищает каждого родича»[20]. Современный историк В.В. Кусков также подчеркивает: «Культ предка-родона-чальника скреплял невидимыми нравственными нитями прошлое с настоящим, укреплял авторитет старейшины, хранителя чести и славы своего рода»[21].

Согласование усилий людей в родовом сообществе, а затем в общине предполагало безусловное нормативное регулирование общественных взаимоотношений, иначе возникла бы неуправляемая анархия. Эти социальные нормы представали в виде запечатленной в сознании любого участника комбинированной деятельности обобщенных или типичных моделей его взаимодействий с иными членами рода (общины). Разумеется, при условии, что рассматриваемые взаимодействия относятся к одному типу и неоднократно имели место, каждый раз моделируясь в сознании людей. Личные склонности отступают на задний план перед требованиями родовой морали. Не случайно философ Н.А. Бердяев отмечал: «Первобытное нравственное сознание есть сознание родовое и социальное. В нем нравственным субъектом является род, а не личность»1. В древнем человеке действует некая сила, но она индивидуализирована столь же мало, как и его собственное «я», - это судьба рода. В итоге социальные и моральные нормы складывались в сознании членов рода (общины) как типичные связи их материальных и моральных прав и обязанностей в более или менее обширных категориях сходных одна с другой ситуаций комбинированной деятельности[22] [23]. Это с одной стороны. С другой стороны, традиции следует рассматривать как совокупность священных тайн знаний общества, имеющих высшее, нечеловеческое происхождение и передаваемое кастой просвещенных из поколения в поколение[24]. Кто же были эти просвещенные? Это прежде всего были те, кто управлял. Во главе славянских племен стояли князья, воеводы (восточные славяне), жупаны (западные славяне), имевшие значение родовых старейшин и предводителей на войне, выходивших из старших членов старшего рода[25]. В византийской литературе славянские правители (князья, вожди, старейшины) обозначались термином архонт[26]. В рамках одного племени существовало одновременно несколько племенных князей (древлянские «князи», болоховские князья упоминаются в летописях во множественном числе). Глава рода и семьи полновластно господствовал над семьей и родом; в его руках жизнь и смерть домочадцев; он их верховный жрец, примиритель споров и каратель преступлений. Со стороны младших - только обязанности и никаких

прав; со стороны старших - неограниченное главенство, простиравшееся до возможности продажи, даже убийства подвластных лиц1. Для подтверждения этого факта славист И.М. Собестианский приводил славянские термины: «отрок», «холоп, хлоп, хлопец», «робя, робенец, ребенок, раб», «чад, чадо, челядь», которые одинаково служили для наименования детей и рабов[27] [28]. Племенные князья еще очень многими нитями были связаны с родоплеменным строем, но в то же время сам факт их появления говорит о начавшемся зарождении новых отношений, о появлении должностных лиц с функциями, не равнозначными функциям прежних племенных старейшин. Видимо, для обозначения этих новых лиц потребовалось ввести новый термин - «князья». И.П. Шаскольский считал, что уже на этой стадии появляется зачаточная форма аппарата власти, уже оторванная от племенной среды, - княжеская дружина, занимающаяся только службой своему князю[29].

Сакральная культура управленческой деятельности при создании государственности у восточных славян

  • [1] Колесов А.В. Русская ментальность в языке и тексте. СПб., 2006. С. 11.
  • [2] Хомяков А. С. Поли. собр. соч. Изд. 2-е. Т. 1. М., 1878. С. 482.
  • [3] Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. II. Происхождение вырягов-руси. О славянах. М., 1846. С. 373.
  • [4] Соловьев С.М. Очерк нравов, обычаев и религии славян, преимущественно
  • [5] восточных во времена языческие II Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Н. Калачовым. Книжка первая. М., 1850. Отделение I. С. 4.
  • [6] Собестианский И.М. Учения о национальных особенностях характера и юридического быта древних славян. Историко-критическое исследование. Харьков, 1892. С. 208.
  • [7] Ляпушкин И.И. Восточные славяне накануне образования Древнерусского государства (VIII - первая половина IX в.). Историко-археологические очерки. Л., 1968. С. 171; См. также анализ исторического развития изучения социальной психологии древних славян в книге Долгова В.В. Очерки истории общественного сознания Древней Руси XI - XIII веков. Ижевск, 1999. С. 8-22.
  • [8] Афанасьев А.Н. Происхождение мифа. Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. М., 1996. С. 18, 30.
  • [9] Федотов Г.П. Русское религиозное сознание: киевское христианство, X -XIII вв. // Православие и католичество: социальные аспекты. ИНИОН. Серия «Актуальные проблемы Европы». М., 1998. Вып. 3. С. 126-127.
  • [10] Петрухин В.Я. Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя Русь). М., 2000. С. 236.
  • [11] Назаренко А.В. Древняя Русь и славяне. Историко-филологические исследования. М., 2009. С. 298.
  • [12] Костомаров Н.И. Славянская мифология. Киев, 1847. С. 35.
  • [13] 3 Адрианова-Перетц В.П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. М.; Л. 1947. С. И. 8
  • [14] Кавелин К.Д. Мысли и идеи о русской истории // Вестник Европы. Журнал общественно-политических наук. Первый год. Т. II. Июнь. СПб., 1866. С. 346.
  • [15] Юдин А.В. Русская народная духовная культура. М., 1999. С. 26.
  • [16] Лотман Ю.М. Несколько мыслей о типологии культур // Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 1. С. 107.
  • [17] Панченко А.М. О русской истории и культуре. М., 2000. С. 330.
  • [18] По Ф.И. Буслаеву, переводчики Священного Писания греческому понятию общение, община, заключающемуся в слове «мир», нашли аналог - древнеславянское слово «племя». Представляется, что именно это значение использует под словом «мир» И.Д. Беляев. См. Буслаев Ф.И. О влиянии христианства на славянский язык. Опыт истории языка по Остромирову Евангелию. М., 1848. С. 192; К.Д. Кавелин также использует термин мир в следующем значении: «Миры - первые договорные общины - были важным и многозначительным явлением в древнем славянском быту». См. Журнал «Современник». Отдел критики и библиографии. 1848. № 10. С. 102. Этот термин использует Б.А. Рыбаков в книге «Киевская Русь и русские княжества в XII - XIII вв.». М., 1982. С. 246. В то же время Б.А. Успенский считает, что в переводе с греческого языка слово «мир» означает не общество людей, а согласие, любовь. См. Успенский Б.А. Влияние языка на религию // Труды по знаковым системам. Т. 4. Тарту, 1969. С. 161.
  • [19] Беляев И.Д. Земский строй на Руси. СПб., 2004. С. 27-28.
  • [20] Хлебников Н.И. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1872. С. 27.
  • [21] Кусков В.В. Проблемы историзма в древнерусской литературе XI -XII вв. IIТОДРЛ. Т. 50. М„ 1996. С. 304. 10
  • [22] Бердяев Н.А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. Париж, 1931. С. 96.
  • [23] Дробышевский С.А. Политическая организация общества и право как явления социальной эволюции. Красноярск, 1995. С. 151.
  • [24] Юдин А.В. Указ соч. С. 24.
  • [25] Любавский М.К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. Изд. 3-е. М„ 1918. С. 58.
  • [26] 3 Калинина Т.М. «Архонт» и «глава глав» славян // Становление славянского мира и Византия в эпоху раннего средневековья. «Славяне и их соседи». XX конференция памяти В.Д. Королюка. М., 2001. С. 37.
  • [27] Леонтович Ф.И. Задружно-общинный характер политического быта древней России // Журнал Министерства народного просвещения. Часть СЬХХШ. СПб., 1874. Май. Отдел наук. С. 208.
  • [28] Собестианский И.М. Указ. соч. С. 204.
  • [29] Шаскольский И.П. Возникновение государства на Руси и в Скандинавии (черты сходства) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. М., 1985. С. 98. 12
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >