Роль и условия становления моральных факторов в военно-служилой деятельности княжеских дружинников

Княжеская дружина в древней славянской культуре впервые воплотила в жизнь идею непрерывной военной деятельности. Безусловно, воин в своем ратном деле часто стоит вне морали; его мораль - власть и сила. И тем не менее подчеркнем, что вопреки представлению о морали как сфере мирной и гуманной многие понятия традиционной морали сформировались в воинских сообществах. По замечанию Н.А. Бердяева, «великие добродетели человеческого характера выковывались в войнах»1. Й. Хейзинга считал, что понятие войны возникает лишь тогда, когда особое, приподнятое настроение охватывающей всех враждебности делается отличным от распри между отдельными людьми, а до некоторой степени и родовой ненависти. Война тем самым возвышается до святого дела, где все вместе могут помериться силами, испытывая свой жребий, и тем самым война вступает немедленно в сферу чести, она делается священным установлением[1] [2]. Кроме того, следует подчеркнуть, что именно в условиях военной деятельности создается сложный конфликт в поведении человека. Война ведь не только «дело брани», но и возможность выхода за границы заурядного существования. Одни из чувств влекут человека к тому, чтобы подчинять себе силой на поле брани других людей ради своих личных целей, тогда как другие чувства влекут его объединяться с другими воинами, чтобы совместными усилиями достигать целей противодействия чужому вмешательству, внешней агрессии. И если первые отвечают одной из основных потребностей человека - потребности деятельности и борьбы, тогда как вторые отвечают другой, тоже основной потребности: желанию единения, взаимного сочувствия и солидарности. Эти две группы чувств обострены в условиях войны и, безусловно, должны бороться между собою, и человек вынужден искать не замену одних чувств другими, а именно их синтез в какой-нибудь форме. Он не может допустить, чтобы борьба за обладание, ведущаяся на мечах между отдельными людьми, была бы определяющим мотивом его судьбы, и в то же время он не верит в разрешение конфликтного вопроса проповедью миролюбия. Воин принимает не только бремя смерти, но и моральную тягость убийства и беспощадности, и здесь возникает не только душевный гнет от самого акта насилия, но и мучительный груз от принятого решения, ответственности и, может быть, вины. Вспомним слова из «Поучения Владимира Мономаха»: «Дивно ли оже мужь оумерлъ в полку [на войне] ти лепше измерли и роди [предки] наши»1. Таким образом, главной задачей выработки каких-то моральных ценностей становится помочь ратному человеку найти разрешение этого основного противоречия. Без нравственных основ службы и чести военное дело перестает быть собой и превращается в наемный разбой и мародерство. Где могли вырабатываться и прививаться молодежи военные нравственные ценности? Вообще следует отметить, что для общинного самоуправления характерна система власти, покоящаяся на двух возрастных группах «юношей» и «старцев», кроме них сюда входила еще группа жрецов, занимавшихся приготовлением жертвенных ритуалов. По мнению В.Я. Проппа, в славянском сказочном фольклоре сохранились чрезвычайно ясные следы института мужских домов, свойственных родовому строю[3] [4]. Это товарищество военных людей, созданное для некого военного предприятия. Такие военные объединения мужчин и юношей во главе с самыми опытными воинами и вождями создавались ситуативно, и военный поход был одним из элементов инициации, проверки готовности юношей выполнять мужские обязанности и защищаться от нападений чужаков. Но это еще далеко не дружина. У восточных славян дружина, видимо, была наследницей таких мужских «братств». Возникновение мужских домов связано с охотой как основной формой производства материальной жизни и с тотемизмом как ее идеологическим отражением[5]. Там же готовились к языческим религиозным празднествам. На них, видимо, проводились возрастные инициации - суровые испытания, в результате которых осуществлялся переход из одной возрастной категории в другую. Имея в виду древность обычая состязаний в рукопашной борьбе и кулачных боях, можно предположить использование этих игр в качестве элемента древних инициаций, при этом в ходе игр происходил поступательный переход бойцов, борцов в следующее возрастное подразделение при достижении определенного возраста. Иногда приносили в жертву пленных. Обряд заключался в следующем: невольника (из ратных людей) одевали с доспехами и оружием, затем сажали и привязывали на оседланного коня, ноги лошади также привязывали к четырем сваям, и, обложив дровами, сжигали их обоих[6]. Считалось, что такая жертва приятна богам, это было и воспитание беспощадности к своим врагам. Перед началом войны проводили гадания, для чего ставили шесть коней по два в ряд. К каждым двум привязывали по копью поперек так высоко, как только лошадь могла перешагнуть. Затем жрец брал священного коня за узду и вел через три поперечных копья. Если эта лошадь шагала через них правою ногой и не запутывалась, это означало победу. В противном же случае предполагали всякие несчастия и откладывали войну1. В.Я. Пропп отмечал разнообразие и неустойчивость функций мужских домов, во всяком случае часть мужского населения, а именно юноши, начиная с момента половой зрелости и до вступления в брак, уже не жили в семьях своих родителей, а переходили жить в специально построенные дома, особого рода коммуны. Именно там, видимо, юношам передавались навыки военной жизни и боевых традиций. В литературе отмечается, что такие мужские союзы в большей мере были ориентированы на функции военной дружины и обычно тесно связаны с культом предков[7] [8]. Кроме того, возрастной класс «юношей» занимает особое место в родо-племенной организации. У многих народов объединения молодежи превращаются в отряды для особых поручений на службе у общины. Такими поручениями могут быть надзор за порядком на территории племени, разведывательные и просто грабительские рейды в земли соседей, разного рода общественные работы[9]. Современные историки также предполагают, что «какие-то военно-дружинные объединения славяне знали»[10]. Здесь также следует упомянуть и «дружинные лагеря», которые создавались древнерусскими князьями в X - XI вв. В.В. Долгов и М.А. Савинов уточняют, что появление таких поселений стало возможным именно в начале X в., когда выделилась и четко осознала себя прослойка дружинников, противопоставленных окружавшему общинному миру0. Видимо, содержание в большом и многолюдном городе чуждого населению наемного гарнизона дружинников-варягов было небезопасно, и летописи неоднократно подтверждают это. Это связано с тем, что киевские князья не могли просто их прокормить. К сожалению, таких древнерусских свидетельств, сообщающих об обеспечении дружины на княжеской службе, очень мало. Вспомним хотя бы известное избиение варягов князя Ярослава в Новгороде в 1015 г., возможно, по при-

чине грабежей новгородцев. Вероятно, это хорошо осознавалось и самими князьями, размещавшими, когда это было возможно, свое беспокойное воинство за пределами городских укреплений, где наемники жили по своим правилам и порядкам. Подобный военный лагерь известен под Черниговом, ус. Шестовица, в 18 километрах ниже города по течению Десны1. Историк Д.И. Блифельд рассматривал Шестовицу как «место сосредоточения дружинно-боярского окружения черниговского князя»[11] [12]. По мнению А.Н. Бондаря, возможными функциями дружинных лагерей могли быть: 1) сбор и содержание воинских формирований вовремя военных действий и в периоды, когда такие действия не ведутся; 2) репрессивно-контрольные функции по отношению к местному населению; 3) контроль за водными и сухопутными дорогами и волоками; 4) сбор и хранение дани[13]. Возможно, появление «дружинных лагерей» диктовалось не только потребностью удалить из городов дружинников-наемни-ков, а было связано с необходимостью создания «парных» центров, подобных Рюрикову городищу и Новгороду, один из которых более древний, ориентированный на внешние связи и торгово-ремесленную деятельность, а другой опирается на местную экономическую основу и является центром тянущих к нему сельских территорий, центром где сосредоточены княжеские органы административного и церковного управления: Гнездово и Смоленск, Шестовицы и Чернигов, Сарское городище и Ростов, Тимерево и Ярославль, Городок на Ловати и Великие Луки, возможно, городище на р. Дорогоще и Новый Торг[14]. По наблюдениям Е.А. Шинакова[15], дружинные лагеря входили в комплексы разных ур-боагломераций, объединявших населенные пункты различных функций, - таковыми считаются памятники Гнездово, Седнев, Лепляву, Ле-венку, Белгород, а также комплексы у сел Гнездово, Выползов, Гущин, Звеничев, Клонов, Пересаж, остатки летописных Листвена (1024 г.), Ор-гоща (1159 г.). Такие лагеря располагались в ключевых местах системы торговых путей, по которым на Русь поступала подавляющая масса вос-

точного монетного серебра1. Дружинные лагеря являлись определенным компромиссом, который позволял и удовлетворять потребность молодого государства в военной мощи, и избегать издержек скопления малоуправляемых воинов. В качестве дружинных лагерей могли использоваться также пограничные крепости и погосты, изначально ориентированные на сбор дани, поэтому другим важным направлением деятельности дружинных лагерей было, вероятно, участие в организации великокняжеского полюдья. По мнению Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина, расположение княжеских погостов и дружинных лагерей вблизи древнейших городов указывает на то, что дружинники были призваны не только взимать дань, но и противостоять центробежным устремлениям боярской верхушки древнерусских городов - старых племенных центров[16] [17]. С таким выводом согласен Г.С. Лебедев, утверждающий, что эта пришлая военная организация в известной мере противостояла местной дружинно-княжеской, землевладельческой знати[18]. Кроме того, дружина из «лагеря» гарантировала местному населению военную защиту и, возможно, судопроизводство[19]. А.В. Назаренко считает, что размещение княжеской администрации не в самих торгово-ремесленных поселениях, а в непосредственном соседстве с ними указывает на генетическую раз-ноприродность местных торгово-ремесленных центров и идущего из Киева окняжения территорий0. Дружинные лагеря, предполагающие сбор войск (дружины и ополчения), всегда отличала временность. На Руси золотой век дружины, как известно, пришелся на время Святослава Игоревича и его сына Владимира; они оставили в наследство своим сыновьям мощнейший «инструмент» - «большую дружину». Однако после отказа от планов покорения больших пространств у киевских князей нужда в огромных количествах воинов исчезала, вместе с ними и опустели дружинные лагеря. Впоследствии дружинные лагеря по мере укрепления княжеской власти и создания своего аппарата управления, либо были разрушены, либо пришли в упадок. Например, лагерь варя-гов-наемников киевского князя в с. Шестовицы был уничтожен князем Мстиславом Владимировичем в ходе войны со своим братом Ярославом Владимировичем1. С XII в. на Руси дружинные лагеря уже не известны. Естественно, что составители первых летописей уже сами не помнили и не могли опираться на какие-то записанные свидетельства, но это при отсутствии письменных источников вовсе не должно приводить к категоричным выводам о недопустимости даже делать попытки предположения о существовании подобных военных лагерей в виде «дружинных погостов»[20] [21].

По мнению А. А. Фетисова и А.С. Щавелева, вопреки распространенному стереотипу, при родовом строе общественный статус тех, кто постоянно занимался военным промыслом в мирное время оставался не таким уж и высоким[22]. В русских былинах герой часто наделяется чертами «странника» или «изгоя», находящегося вне нормальных кровнородственных и брачных связей. Народные сказания выстраивают в случае дилеммы между верностью взаимным клятвам воинов и родичам оппозицию верности военному вождю и кровных уз. Видимо, дружины изначально формировались из людей пониженного социального статуса -младших сыновей, сирот, изгоев, бродяг, пришельцев, для которых моральные границы были размыты[23]. Не случайно в своем Поучении Владимир Мономах учит: «Не дайте (давайте - Авт.) пакости деяти отро-камъ (дружинникам - Авт.) ни своимъ, ни чюжимъ, ни в селех, ни в жи-тех, да не кляти (проклинать - Авт.) вас начнут»[24]. Восполнение ущербности могло вестись в борьбе за статусы, что означало готовность к любым опасностям. Постоянный риск и высокая смертность не делали военное дело привлекательным с точки зрения общественной пользы, особенно когда речь шла о войне ради войны. Но ситуация менялась во время военной угрозы или вынужденных массовых переселений. Именно в такие переломные исторические моменты воинские объединения становились постоянным институтом, устойчивой пока еще не профессиональной, но востребованной и почетной группой. Следует учесть, что условия военной обстановки постоянно сопровождают всю жизнь средневекового человека. Б.А. Рыбаков считал, что развитие родового строя никогда не представляло собой идиллической картины, а было наполнено соперничеством родов и племен, военными столкновениями, захватом «челяди» и жизненных запасов, поэтому роль родовых и племенных дружин постоянно возрастала по мере обострения противоречий и конфликтов, когда «восставал род на род», когда одно племя было «обиди-мо» соседями1. Все время количественно возраставшая группа воинов-«отроков», приобретавшая авторитет в случае военных побед и познавшая выгоды вольготной жизни за счет сородичей, отказывалась по истечении срока своей военно-сторожевой службы вернуться в свои общины и не желала корчевать там пни и пасти общинное стадо. Слово «отрок» приобретало новый смысл члена постоянной дружины, группирующейся вокруг князя (старейшины)[25] [26]. Глубокой стариной отзывается в «Слове о полку Игореве» описание того, как в военных условиях были воспитаны Куряне [курянин - житель Курска]: «А мои ти куряни - сведоми кмети [воины]: под трубами повити, под шеломы възлелеяны, конець копия въскормлени... сами скачуть, аки сърыи велъци [волки] в полъ, ищучи себе чти [чести], а князю славь»[27]. Заметим, что в иносказательном смысле символ материнства - кормление женской грудью переносится на копье - символ войны. Видимо, автор «Слова о полку Игореве» явно хотел подчеркнуть выражением о вскармливании дружинников «с конца копья» возросшее значение воинской семьи над кровной семьей. Дружина выходит на первый план перед родовой и племенной принадлежностью дружинника и сплачивает его в новую общину с «братьями» по оружию. Ведь как отмечал историк русского права Н.Л. Дювернуа «боевой порядок есть первоначальный порядок, которого требует государство от народа; но чтобы боевой порядок достигал своей цели на войне, - надо его поддерживать и во время мира»[28]. По мнению известного филолога В.В. Колесова, славянское слово «род» кроме значения «ветви племени» также указывало на воинское единство соплеменников, что обозначается словом «пълкъ» (германский корень этого слова «folk» - значит «род», «народ»)[27]. Перед боем русские воины «исполча-лись», т.е. выстраивались в определенном боевом порядке (по полкам), как правило, по территориальному признаку «новгородцы», «пскови-чи», «смоляне» и т.п.1 Дореволюционный филолог Ф.И. Буслаев считал, что слово «пълкъ» в Остромировом Евангелии употребляется в смысле дружины, которая следует за князем: это видно из заглавия «Слово о полку Игореве»[30] [31]. В Повести временных лет слово «полкъ» употреблено 16 раз, при этом 9 раз в значении «боевой порядок» и 7 раз взамен слов «вой, рать, дружина»[32]. По мнению Т.И. Вендиной, в древнеславянском языке существовали единичные общие названия воинов, например, «воинъ» - воин; «ратьникъ» - воин, которые лишь иногда конкретизируются, например, «копинникь» - копьеносец; «оружьникъ» - тяжело вооруженный воин; «прашьникъ» - пращник, стрелец из пращи, а также некоторые воинские звания военачальников, например, «воевода» - военачальник; «тысячьникъ» - начальник отряда в тысячу воинов; «казньць» - военачальник; «казнь» - указ, приказ[33].

Со времен князя Олега в Киевской Руси существовал мощный по тем временам флот, который был незаменим при переброске крупных военных сил на большие расстояния[34]. Без большого количества судов было бы невозможно сделать то, что удалось, например, князю Владимиру Святославовичу - объединить славянские племена междуречья Днепра и Волги, покорить народы, населявшие Поволжье до берегов Каспийского моря, усмирить Хазарский каганат, ятвягов, косогов, печенегов, провести военные походы на Дунай, в балтийское Поморье и в северные земли Приильменья. И главное - взять считавшуюся неприступной византийскую крепость Херсонес (Корсунь). Основным принципом ведения войны в Древней Руси было единство военных действий на суше и на воде. Среди воинства Древней Руси никакого деления на сухопутное и морское (речное) не было и быть не могло. Один и тот же дружинник по мере надобности сражался и на земле, и на воде. В летописи записано: «Игорь совкупи вой многы... поиде на грекы въ лодьях и на ко-нехъ»[35]. По мнению В.А. Руднева, этим отличалось военное искусство Киевской Руси от стратегии и тактики всех древнеевропейских государств[36]. Но со временем варяжские и славянские дружинники пересели со своих лодок на коня и сменили рогатый шлем на шишак. В любом славянском племени военное сословие неизменно занимало в общественной иерархии самое высокое, а начальствование принадлежало семейным, родовым и племенным старейшинам (князьям). Древние славяне считали позором и несчастьем умереть не на поле битвы. Военный быт славян согласовался с общественным1. Б.Д. Греков категорично утверждал, что «в этот период у всех народов войско и народ - понятия тождественные»[37] [38]. Историк русской церкви Н.М. Гальковский приводил пример проведения древнего весеннего языческого праздника - русалии[39]: «Главная роль в русалиях принадлежим юношам, одетым в военный костюм; участники поют военные песни и пляшут. Эти русалии весьма важны: не переставая быть культом умерших (военные песни -остаток тризны), они переходят в культ природы, что видно из переря-живания (маски-скураты), обозначавшее обновление природы весной»[40]. Не случайно, нравственные ценности воинской среды получали широкое распространение и признание, в славянских сообществах, становились каркасом морали древних славян[41]. Именно война рождала то ощущение избранности, которое определяло сознание дружинников как сословия, занимающегося управлением государством.

Дружина как важный инструмент княжеской власти 4-; по управлению Киевской Русью

Структурный, должностной и этнический состав дружины как аппарата управления древнерусского князя

  • [1] Бердяев Н.А. Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии. Берлин, 1923. С. 192.
  • [2] Хейзинга Й. Ното ЬиёепБ; Статьи по истории культуры / пер., сост. и вступ. ст. Д.В. Сильвестрова; коммент. Д.Э. Харитоновича. М., 1997. С. 55.
  • [3] ПСРЛ. Т. І.Стб. 254.
  • [4] Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 204.
  • [5] Большаков В.П., Новицкая Л.Ф. Особенности культуры в ее историческом развитии (от зарождения до эпохи Возрождения). Великий Новгород, 2000. С. 19.
  • [6] Глинка Г.А. Древняя религия славян. Митава, 1804. С. 35.
  • [7] Глинка Г.А. Древняя религия славян. Митава, 1804. С. 38-39.
  • [8] Горбунов Б.В. Традиционные рукопашные состязания в народной культуре восточных славян XIX - начала XX в. Историко-этнографическое исследование. М„ 1997. С. 107.
  • [9] Андреев Ю.В. Мужские союзы в дорийских городах-государствах. СПб., 2004. С. 217.
  • [10] Стефанович П.С. Бояре, отроки, дружины: военно-политическая элита Руси в X - XI веках. М., 2012. С. 148. 0 Храбры Древней Руси. Русские дружины в бою / В. Долгов, М. Савинов. М„ 2010. С. 166.
  • [11] Коваленко В., Моця А. Викинг из Шестовицы // Родина. 2006. № 10. С. 75.
  • [12] Бліфельд Д.І. Давньорускі пам'ятки Шестовиці. К., 1977. С. 11.
  • [13] Бондарь А.Н. «Дружинные лагеря» и их сельская округа в X - начале XI в. на территории междуречья нижнего течения Десны и Днепра // Восточная Европа в древности и средневековье. Миграции, расселение, война как факторы по-литогенеза: XXIV Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто, Москва, 18-20 аир. 2012 г.: материалы конференции / [редкол.: д. ист. н. Е.А. Мельникова (отв. ред.) и др.]. М., 2012. С. 26.
  • [14] Карпов А.В. Язычество, христианство, двоеверие религиозная жизнь Древней Руси в IX - XI веках. СПб., 2008 С. 77.
  • [15] 3 Шинаков Е.А. От пращи до скрамасакса: на пути к державе Рюриковичей. Брянск - СПб., 1973. С. 74. 22
  • [16] Коваленко В., Моця А., Сытый Ю. Археологические исследования Шесто-вицкого комплекса в 1998-2002 гг. // Дружинні старожитності центрально-східноі Европи VIII - XI ст. Чернігів, 2003. С. 42.
  • [17] Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Начальные этапы урбанизации и становление государства (на материале Древней Руси и Скандинавии) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования 1985 год. М., 1986. С. 105.
  • [18] Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985. С. 244.
  • [19] Бондарь А.Н. Указ. соч. С. 27. 3 Назаренко А.В. «Слы и гостие»: о структуре политической элиты Древней Руси в первой половине - середине X века // Восточная Европа в древности и средневековье. Политические институты и верховная власть. XIX Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР В.Т. Пашуто. Москва, 16-18 апреля 2007 года. Материалы конференции. М., 2007. С. 174.
  • [20] Булкин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Археологические памятники Древней Руси IX - XI веков. Л., 1978. С. 15.
  • [21] Стефанович П.С. Бояре, отроки, дружины: военно-политическая элита Руси в X - XI веках. М., 2012. С. 482.
  • [22] Фетисов А.А., Щавелев А.С. Викинги. Между Скандинавией и Русью. М., 2009. С. 23.
  • [23] Пьянков А.П. Происхождение общественного и государственного строя Древней Руси. Минск, 1980. С. 171.
  • [24] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 246.
  • [25] Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества в XII - XIII вв. М., 1982. С. 247.
  • [26] Львов А.С. Лексика Повести временных лет. М., 1975. С. 227.
  • [27] Слово о полку Игореве / под ред. В.П. Андриановой-Перетц. М. - Л., 1950. С. 12.
  • [28] Дювернуа Н.Л. Источники права и суд в Древней России. Опыты из истории русского гражданского права. М., 1867. С. 22. 3 Колесов В.В. Мир человека в Древней Руси. Л., 1986. С. 24.
  • [29] Слово о полку Игореве / под ред. В.П. Андриановой-Перетц. М. - Л., 1950. С. 12.
  • [30] Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV- XVII вв. (С образования централизованного государства до военных реформ при Петре I). Краткий очерк. М., 1954. С. 10.
  • [31] Буслаев Ф.И. О влиянии христианства на славянский язык. Опыт истории языка по Остромирову Евангелию. М., 1848. С. 197-198.
  • [32] Львов А.С. Указ. соч. С. 285.
  • [33] Вендина Т.И. Средневековый человек в зеркале старославянского языка. М„ 2002. С. 32.
  • [34] 3 Тулупов В.Г. Русь Новгородская. М., 2009. С. 142.
  • [35] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 34.
  • [36] Руднев В.А. Слово о князе Владимире. М., 1989. С. 133.
  • [37] Кушнеров И.Н., Пирогов А.Е. Русская военная сила. Т. 1. М., 1892. С. 4.
  • [38] Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 189.
  • [39] По мнению С.М. Соловьева, этот праздник посвящен русалкам, которые «суть не иное что, как души умерших, выходящие весною насладиться оживленною природою. Русалки являются из воды, живут сперва в реках, являются при колодцах, ибо колодцы суть отверстия земли, из которых выходят души умерших». См. Соловьев С.М. Очерк нравов, обычаев и религии славян, преимущественно восточных во времена языческие. С. 39. Однако современные историки оспаривают это мнение, рассматривая русалок лишь как олицетворение живительных сил природы, не связанных с памятью умерших. См. Д.Б. Шелов, Т.Д. Златковская. К вопросу о происхождении восточнославянского праздника русалий II Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 426-433.
  • [40] Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. II. Древнерусские слова и поучения, направленные против остатков язычества в народе. М., 1913. С. 65.
  • [41] 3 Беляева Е.В. Воинский этос и универсалии морали // Философия и социальные науки. 2008. № 2. С. 35.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >