САМОСОЗНАНИЕ РУССКИХ ДРУЖИННИКОВ КАК УПРАВЛЯЮЩЕЙ ГРУППЫ В СИСТЕМЕ КНЯЖЕСКОЙ ВЛАСТИ

Значение понятия «Русская земля» как фактора политического развития и нравственного самосознания дружинно-княжеской знати

Своеобразие территориальной общности древней славянской народности в Средние века - ее раздробленность на обособленные (этнографически и политически) «земли», княжества, волости. Еще А.Е. Пресняков видел трудность определения древнерусской государственности в несоизмеримости явлений древней политической жизни и современных понятий государственного права. По его мнению, медленно и то больше книжным путем и в протипоставлении иноземцам усваивалось единство населения Древней Руси словами «Русская земля»1. Эту идею поддерживал Н.Л. Рубинштейн, отмечавший: «Как бы то ни было, в конечном итоге, при самой своей многосоставности, эта летопись (Повесть временных лет) все-таки проникнута известной общей идеей некоторого политического единства, под главенством киевского князя... Это - идея "Русской земли"»[1] [2].

Однако раздробленность этнической восточнославянской территории относительна, она сочетается с сохранением ее общности. Д.И. Иловайский был убежден, что единение русских земель поддерживалось особенностью политической системы Древней Руси, связанной с тем, что у власти в этих землях находился один и тот же княжеский род[3]. А.Д. Градовский, отвечая на поставленный перед собой вопрос, почему Русь не раздробилась окончательно, приводит следующие причины объективного и субъективного характера: во-первых, несмотря на разъединение волостей как самостоятельных центров, в народе и в князьях жило сознание о единой Русской земле. Все герои и богатыри-дружинники являются в народном эпосе как общенациональные; во-вторых, представления о едином сильном стольном князе также было сильно на Руси. Имя этого общерусского князя во главе славной дружины сложилось из многих имен, сделалось скорее нарицательным, чем собственным идеального князя той Святой Руси, которая всегда жила в народном сознании; в-третьих, волости не могли сделаться сосредоточием национальной жизни: в них не было постоянного органически связанного с ней княжеского рода, ни один князь со своей дружиной не был связан

с определенной волостью и в силу этого не старался увеличить волость за счет других, не имея особой выгоды поднять ее значение. Следовательно, дробление не могло сделаться феодальным, как в Западной Европе; в-четвертых, централизующее значение церкви. Духовная иерархия представляла удивительное единство в сравнении с бесформенностью светской власти1. Последняя причина активно поддерживается И.Н. Данилевским, но не только из-за централизованого клира, а, как он считает, в силу того что под термином «русьскии» в ряде древнерусских источников имелось в виду скорее всего конфессиональное, а не этническое определение, близкое к тому, что сейчас именуется термином «православный»[4] [5]. Действительно русские воины - дружина и ополчение -были независимо от принадлежности к определенной земле, городу, волости главными защитниками и проводниками православной веры, часто объединенными силами выступали за «крестьяны» против кочевников. Обратим внимание еще на одну особенность. Филолог С.П. Обнорский настаивал на своем выводе о том, что исследованные им памятники (Поучение Владимира Мономаха, Моление Даниила Заточника, Слово о полку Игореве, Краткой Русской правды), охватывающие период от начала XI по конец XII в., принадлежащие по своему происхождению к разным землям древнерусской территории - и северу, и югу, и средней Руси, имели один и тот же язык - общий русский литературный язык старейшей поры с близостью к разговорной стихии речи и слабой долей воздействия на него пришлого, церковнославянского книжного языка[6].

Распространение господства «Русской земли» во главе с Киевом на отдельные «земли» на территории всей Восточноевропейской равнины (Новгородской, Ростовской и пр.) является безусловной заслугой русской дружины, которая была политически господствующим ядром Киевского государства. Ряд ученых полагают, что все началось еще до норманов. Отмечается характерная растущая объединительная тенденция государственного образования у восточных славян. Северные предводители дружин - экзотические по своей сущности, в какой-то момент оказались на «политическом гребне» этого процесса, который к моменту призвания Рюрика уже стал непреложной реальностью своего времени[7].

В историографии Киевской Руси можно обнаружить давнюю и бесконечную борьбу идеи единства Руси с «теорией уделов». По этому поводу есть интересное рассуждение О.Н. Трубачева: «Нельзя не удивляться, как долго шла по линии самоупрощения и самообеднения теоретическая мысль, соблазняясь всяким проявлением сложности, и как далеко она при этом зашла, умудряясь всякую «мешающую» сложность воспринимать как отрицание единства. Там, где как будто налицо существенные отличия, как в древнем Новгороде, они отнюдь не обязательно должны зачисляться в чужеродные следы. Просто они суть отличия периферии от центра единого ареала. Одной из таких ярких, самобытных периферий был Новгород, а центром для периферий древнерусского Севера, как, впрочем, и древнерусского Востока, и Юго-Востока, был и долго оставался Киев»1.

Но какова роль дружины в укреплении единства Руси? В литературе этот вопрос практически не нашел своего отражения, видимо, из-за утвердившегося представления о подконтрольности и второстепенное™ значения дружины в решении княжеских политических дел. Еще недостаточно раскрыт механизм действия на разных этапах института дружины как мобилизующего фактора к объединению постоянно распадавшейся на части Руси. До сих пор нет полной ясности в решении проблемы влияния на стабильность управления со стороны совместимых или несовместимых властных усилий князя и дружины и взаимоотношений друг с другом различными групп дружинников и горожан не только в кризисные моменты, но и мирные времена. Обращение к названной проблематике может пролить новый свет на характер государственности Руси X - первой половины XIII в. и показать более отчетливо своеобразие политического развития Киевского государства и отдельных русских земель.

Именно понятие «Русская земля», как обобщающее название страны, так часто встречающееся в древних памятниках, является особенно важным показателем политического развития и нравственного самосознания дружинно-княжеской знати (ср. «Правда оуставлена Роуськой земли, егда ся съвокоупилъ Изяславъ, Всеволодъ, Святославу Коснячко, Перенегъ, Микыфоръ Кыянинъ, Чудинъ, Микула»[8] [9]). Как отмечал А.В. Романович-Славатинский, «исчезают князья переяславские, черниговские, тмутараканские - на исторической сцене мы видим одних князей русских. Действует одна земля - Святая Русь, со своими свято-русскими богатырями. Главный центр святой Руси - первопрестольный Киев, главный князь - князь киевский»1. Эта мысль поддерживается в современной литературе, утверждающей, что в исчезновении «архонтов», видимо, в период с середины X к началу XI в., и состояла важнейшая трансформация политической организации Руси. После смерти Владимира борьба за государство, которое он возглавлял, разворачивается только между его сыновьями, последние уже вытеснили всех прочих политических лидеров[10] [11]. Само выражение «Русская земля» употреблено в Повести временных лет более шестидесяти раз и встречается на всем протяжении летописи. Русь, Русская земля для летописца - единое политическое пространство от Киева до Новгорода. Эту мысль он настойчиво повторяет. После гибели Олега Святославовича и бегства Владимира из Новгорода говорится: «...и бе володея (Ярополк - Авт.) единъ в Руси»[12]. После коварного убийства Ярополка по приказу Владимира он вновь пишет: «И нача кияжити Володимеръ въ Киевь единъ»[13]. Идея единовластия никогда не умирала в сознании князей и в дальнейшей истории Руси. К примеру, под 1180 г. вражда между киевским князем Святославом Всеволодовичем и владимирским князем Всеволодом Юрьевичем Большое Гнездо послужила основанием для следующей записи: «Оустремився Святославъ на рать... и не оудержався от ярости... и помысли во оуме своемь яко Давида имоу а Рюрика выженоу изъ земле и приимоу единъ власть Роускоую (курсив - Авт.) и с братьею и тогда мыцюся Всеволодоу обиды свое»[14]. Как отмечал О.Н. Трубачев, объем понятия «Русь», «Русская земля» в древнерусских памятниках - величина весьма колеблющаяся[15]. Действительно, выбор летописцем значений выражения «Русская земля» разнороден: в более древнем слое летописи «Русская земля» обозначает собственно киевскую территорию (территорию Киевского княжества), но в более позднем слое летописи понятие Руси уже осмысливается в широком значении как совокупность разных (не только южнорусских) восточнославянских этнических групп. Больше половины применений этого словосочетания приходятся на завершающуюся часть летописи, связанную с событиями после княжения Ярослава, т.е. на тот период, когда родовая общность Рюриковичей допускала говорить о Киевской Руси как о едином целом. Впервые выражение «Русская земля» встречается в русско-византийском договоре 911 г., переведенном с греческого языка вначале XII в. и включенным в Повесть временных лет1. А.Н. Насонов пришел к выводу о том, что территория государства Среднего Поднепровья, называвшегося «Русской землей», поднялась именно там, где, в силу местных социально-экономических условий, рано проявилась мобилизация военной организации феодальной знати, аппарата принуждения, деятельность князей, воевод-тысяцких[16] [17]. Вообще в источниках, относящихся к X в., «русыо» называется великокняжеская дружина, собирающая дань и распространяющая свое название на подвластные великому князю территории, прежде всего - на среднее Поднепровье, но равным образом и на Русь в самом широком смысле, от Киева до Поволховья и Поволжья[18]. В то же время А.С. Львов отмечал, что, согласно Новгородской I летописи, в понятие «Русская земля» никогда не включался ни Новгород, ни Псков, ни Смоленск, ни другие северные города[19]. Характер «Русской земли» как государственного образования определялся его иерархической структурой. Киев как формирующийся город-государство подчинял себе окрестные политические центры, также представлявшие собой становящиеся городские структуры. Киев был центром - «ядром» системы, в котором как бы концентрировались различные виды власти и принимались наиболее ответственные решения. К кривичам и «другим славянам» ходили в полюдье «со своими князьями» «все россы», т.е. «вся земля Русская». Н.А. Насонов писал: «Нет сомнения, что три главных города «Русской земли» - Киев, Чернигов и Переяславль - вырастали в X -XI вв. в значении политически господствующих центров, сильных своею феодальной знатью, богатой не только земельными владениями, но и «данями», поборами с населения славянских племен»[20]. И далее ученый отмечает: «Те сведения, которыми мы располагаем о росте территории, принадлежавшей южнорусским большим городам, говорят именно о принуждении как источнике их господства»[21]. Понятно, что такое принуждение осуществлялось князьями трех городов с помощью своих дру-

жин, совершавших походы на «племенные» земли, результатом чего появляется порядок, имеющий военное происхождение, - это организация данничества, точнее - дани и полюдья. Княжеские воеводы, наместники, властели, распространявшие порядок данничества, как и князья, опирались на местную знать, защищали ее интересы. Таким образом, выстраивалась иерархия городских поселений согласно их соподчиненное™. Н.Н. Крадин определяет, что подобные территориальные ранние государства структурно представляли собой центральную политию с городом-столицей и зависимыми от него другими политиями. Со временем такие территориальные мультиполитии могли перерастать в более сложные структуры - «ранние империи», как например Киевская Русь1. Иначе говоря, уже существовала определенная политическая общность со специфическим самосознанием, которая ясно отличала своих от чужих и могла скоординированно осуществлять политические действия -прежде всего военные походы в окрестные земли. Отмеченное своеобразие самосознания дружинно-княжеской элиты в значительной мере усиливалось благодаря происходившему широкому колонизационному движению княжеских дружин, горожан и крестьян из различных областей Киевской Руси в завоеванные князьями земли к востоку и северо-востоку. Так, мотивируя свои прерогативы в Новгороде, сын Владимира Мономаха, великий князь киевский Мстислав Владимирович, в грамоте Юрьеву монастырю (ИЗО г.) выступает как князь, держащий «Роусь-скоу землю въ свое княжение»[22] [23]. Колонисты, принадлежавшие к различным локальным этническим группам, сталкиваясь в местах своего нового поселения с этнически чуждым им местным населением, острее ощущали свою общую этническую принадлежность и выступали в источниках как «русь», «русские»: «И пошли полки, как лес, и не окинуть их было взором, и русь пошла против них. И великий Бог вложил ужас великий в половцев, и страх напал на них и трепет перед лицом русских воинов, и оцепенели сами, и у коней их не было быстроты в ногах»[24]. Хотя начавшийся тогда процесс привел к расширению территории, заселяемой русскими, он не означал какого-либо качественного изменения в этническом развитии Киевской Руси. Объективная тенденция к сохранению восточнославянской территориальной общности, отчетливо проявившаяся в IX - XI вв., усиливается в последующие столетия. Так, под 1150 г. Изяслав Мстиславич заявляет: «Мне отцины в Оугрехъ нетуть, ни в Ляхохъ, токмо в Рускои земли»[25]. Рассматривая этот летописный сюжет, М.Н. Тихомиров писал: «здесь Русская земля противополагается Венгрии и Польше как единое народное целое, а не просто как Киевская земля»1. Б.Н. Флоря отмечает, что в кругу понятий, производных от термина «Русь» и с ним связанных, следует назвать термин «князи русские», обозначавший совокупность членов княжеского рода Рюриковичей, в чьих руках находилась власть над территорией Руси[26] [27]. Блюсти покой родной Русской земли, своей отчины становится главной обязанностью русского князя и его дружины. Вспомним слова Владимира Моно-маха в его «Поучении»: «Понеже не хочю тя лиха, но добра хочю брати и Русьскеи земли»[28]. Под 1175 г. в некрологе Андрея Боголюбского в ритуальном плаче-обращении к убитому читаем: «Ты же страстотерпьче, молися ко всемогущомоу Богу о племени своемь, и о сродницехъ и о земле Руськои, дати мирови миръ»[29] [30]. Согласимся с общим выводом А.Е. Преснякова: «На князе лежит охрана внутреннего мира и наряда в земле»0. Анализ летописных памятников позволил А.А. Горскому прийти к выводу о том, что под «Русской землей» имеется в виду территория, подвластная русским князьям - Рюриковичам. Этот термин выступает как тождественный понятию «Русь» в его территориальном значении. В.М. Живов справедливо замечает, что «государственный» уровень самосознания дружинно-княжеской знати реализуется прежде всего в понятии «Русская земля», подразумевавшем совокупность тех областей, которыми на правах родового достояния владели Рюриковичи. «Государственный» план самосознания выступает здесь как распространение родового начала на политическую сферу[31]. Нельзя также не отметить позицию И.Н. Данилевского, считающего, что на протяжении XII - начала XIII в. сохранялась базовая «государственная» идея, оформившаяся в виде хотя бы общего представления не позднее 30-х годов XI в.: Киев - Новый Иерусалим, а окружающие христианские земли - богоизбранные. Видимо, именно она нашла воплощение в наименовании всех православных земель единой «Русьской землей»[32].

Русская земля состояла из «волостей» - ее составных частей со стольными городами, управлявшихся князьями-Рюриковичами, зависимыми от киевского князя1. С этим была связана для бояр-дружинников необходимость нести вассальную службу князьям из этого рода; и их моральный долг воевать за честь и обиду княжескую превращался в битву за честь и обиду Русской земли. В некрологе новгородскому князю Мстиславу Ростиславичу, совершавшему из Новгорода успешные походы на «поганых» - эстов, указывалось, что он «бе бо крепок на рати, всегда бо тосняшеться оумрети за Роускоую землю, и за хрестьяны, егда бо видеша хрестьяны полонены от поганых. ...плакашеся по нем вся земля Роуская»[33] [34]. В сознании дружинной знати патриотическое служение Русской земле стало неразрывно соединяться со служением киевскому князю. Ростислав, сын Юрия Долгорукого, приехав в Киев к Изя-славу Мстиславичу, говорит: «А за Рускую землю хочю страдати, и подле тебя ездити»[35]; «тебе деля и всея деля Рускыя земля», - говорят князья и бояре киевскому князю[36]. Для определения отношения младших князей к старшим употреблялось военное выражение «ездить подле твои стре-мень»[37]. Так, после смерти галицкого князя Владимира Володаревича Осмомысла его сын Ярослав, чтобы избежать войны, говорил киевскому великому князю Изяславу Мстиславовичу: «Ны[не], отче, кланяю ти ся прими мя яко с[ы]на своего Мсьтислава, такоже и мене, ать ездить Мъстиславъ подле твой стремень по одинои стороне, тебе а я по другой стороне, подле твои стремень еждю с всими своими полкы»[36]. Н.М. Карамзин в своей «Истории государства Российского» высказал убеждение, что автор «Слова о полку Игореве» был «без сомнения, мирянином, ибо монах не дозволил бы себе говорить о богах языческих и приписывать им действия естественные»[39]. С тем, что дружинная культура влияла на общую культуру народа Руси, был согласен этнограф-историк XIX в. М.А. Максимович, который, может быть, первым стал утверждать, что автор «Слова о полку Игореве», призывавший к единству Русской земли, является дружинником, поскольку «Певец Игоря не был гусляром подобным Бояну... Песнь Игорю неимпровизирована и не пропета, а сочинена... Певец Игоря возводит изустную народную поэзию на степень образования письменного, на степень искусства»1. Или, как образно указывал по поводу происхождения дружинного эпоса Ф.И. Буслаев, это произошло «когда творческий дух народной фантазии проник в замкнутое святилище старинного грамотника»[40] [41]. Согласно представлениям известного советского историка литературы Н.К. Гудзия, «Слово о полку Игореве» написано дружинником киевского князя Святослава, вышедшим из Черниговской земли[42]. Лингвист С.П. Обнорский также предположил из анализа лексики «Слова о полку Игореве», что автором «Слова» было лицо военного класса, дружинник Игоря, близкое лицо к самому князю, вместе с ним участвовавшееся в княжеских потехах (соколиная охота и пр.), живым участником и самого похода на половцев. А. А. Зимин в своем исследовании «Слова о полку Игореве» приводит многие точки зрения дореволюционных и советских историков и филологов по вопросу, кем было написано это произведение, и все они, несмотря на различность суждений, сходятся в одном - автор был светский военный человек[43]. Современные историки также высказывают различные мнения о происхождении автора «Слова», но многие научные позиции совпадают в одном - это был хорошо образованный человек со знанием военных навыков[44]. Мировоззрение дружинника-автора «Слова» было не новое, христианское, а дохристианское, с живой любовью к природе, с олицетворением ее сил, с опоэтизированным поклонением им[45].

Русский историк и филолог В.И. Модестов, рассматривая вопрос авторства другого известного памятника древнерусской письменности «Слово (Моление) Даниила Заточника», пришел к выводу о том, что это произведение не могло написать лицо духовного звания, значит автор был светским человеком. «А так как кроме князей и духовенства, таким обширным по тому времени образованием, какое заметно в сочинителе, могли обладать в XII и XIII вв. только княжеские дружинники, то и следует положительно утверждать, что сочинитель был одним из членов

тогдашней дружины»1. Свою религиозную точку зрения летописец в значительной мере получал в готовом виде, и она не является для него следствием особенностей его мышления. Здесь уместно упомянуть интересные рассуждения русского философа М.М. Бахтина, считавшего, что в технике повествования существует тесная взаимосвязь автора текста и героя, описываемого в тексте: «в эпосе... герой и его переживание, его предметная эмоционально-волевая установка в ее целом не непосредственно отливается в чистую эстетическую форму, а получает предварительно познавательно-этическое определение от автора. Это ...совершается через отнесение события ...к данному человеку-герою автором, причем этот герой-человек может совпадать с автором-человеком, что почти всегда и имеет место, но герой произведения никогда не может совпадать с автором - творцом его, в противном случае мы не получим художественного произведения». И далее он пишет: «Автор не только видит и знает все то, что видит и знает каждый герой в отдельности и все герои вместе, но и больше их, причем он видит и знает нечто такое, что им принципиально недоступно, и в этом всегда определенном и устойчивом избытке видения и знания автора по отношению к каждому герою и находятся все моменты завершения целого - как героев, так и совместного события их жизни, т.е. целого произведения. Автор и герой сходятся в жизни, вступают друг с другом в чисто жизненные, познавательно-этические отношения, борются между собой - хотя бы они и встречались в одном человеке, - и это событие их жизни, напряженносерьезного отношения и борьбы застывает в художественном целом в архитектонически устойчивое, но динамически живое формально-содержательное отношение автора и героя, в высшей степени существенное для понимания жизни произведения»[46] [47]. Не случайно современные историки обращают внимание, что многие тексты летописей и другой богословской литературы изобилуют церковно-книжной топикой (организацией мышления и понимания). Это значит, что в уста и мысли героев летописей вкладывались речи, отражающие не только (и, может быть, даже не столько) конкретные мнения реальных людей, сколько

книжника-летописца, составителя летописного свода1. В Изборнике 1076 года так были выражены идеи о роли дружинно-княжеской власти в управлении государством: «Небрежение же о властьхъ - небрежение о самомь Бозе. Иже на власти земльне поучения видимаго владыкы не-бояся, како невидимааго убоиться? (Пренебрежение властями - пренебрежение Богом. Ведь если кто власти земной не боится, поучения видимого владыки, то как устрашится невидимого?)»[48] [49].

Чтобы подтвердить все сказанное в отношении связи дружинников и летописцев, приведем пример из Повести временных лет, на который указал еще А.А. Шахматов[50]. В 1106 г. летописец отмечает смерть 90-летнего «старца доброго» Яна, восхваляя его как богопослушного человека «не хуже первых праведников», и при этом сообщает, что от этого старика «я много рассказов слышал, которые и записал в летописанье этом, от него услышав»[51]. Из этого следует, что летописец воспользовался для своей хроники многими рассказами Яна («много словеса»), передавая их в своем изложении («от него же слышах»), причем эта манера внесения в повествование рассказа была и у предшественников летописца, так как он говорит: «От него же и аз многа словеса слышах». Задачу указать в материале «Повести временных лет» этот источник, т.е. записи тех или иных событий со слов Яна, сумел осуществить историк М.Д. Приселков[52]. Это исследование ученого весьма ценно потому, что дает нам биографию дружинника XI - XII вв. и тем вносит в скудный материал наших знаний о дружине киевского князя важные и наглядные данные. Итак, Ян был сыном в свое время знаменитого дружинника эпохи Ярослава Мудрого Вышаты. Р.Г. Скрынников приводит его более полную родословную, начиная с легендарного боярина Свенельда, сын которого Лют получил второе славянское имя Мистиша. Внук Свенельда - Добрыня (лицо историческое) превратился в Добрыню Никитича (Мистишича), знаменитого героя русских былин. И вот потомками Доб-рыни были его сын новгородский посадник Остромир, внук Вышата и правнук Ян Вышатич[53]. Получается, что потомки Свенельда определенно стали хранителями славянского дружинного эпоса Русской земли, передавая его монахам-летописцам. С.М. Соловьев, например, связывал летописную версию о выборе веры князем Владимиром с носителями дружинной памяти: «Внося в летопись это предание, - писал ученый, -летописец выбрал его из нескольких других преданий, основываясь на свидетельстве достоверных людей, стариков, помнивших событие, как, например, старец Ян»1. В Повести временных лет под 1071 г. впервые приводится рассказ Яна Вышатича о том, как он усмирял восстание волхвов в Белозерье[54] [55]. Туда Ян прибыл с юга, т.е. с Русской земли, со своею небольшою дружиною (12 отроков и поп) для сбора «полюдья» от князя Святослава. В это время Ян был 50-летний дружинник. В Киев он попал, видимо, вместе с Святославом черниговским, когда последний овладел Киевом. После смерти Святослава Ян оказывается при киевском князе Всеволоде дружинником самых первых рангов: в 1089 г. он занимает, как отмечено в летописи, пост киевского тысяцкого («воеводьство Кыевьскыя тысяща»)[56]. В это время Яну было уже 70 лет. Смерть Всеволода в 1093 г. была концом служебной карьеры Яна. Указание летописи (несомненно со слов Яна), что Всеволод стал «любити смысл уных» дружинников и отодвигать «первых» (т.е. прежних)[57]. Эти перемены надо сопоставить с дальнейшим известием летописи (со слов того же Яна), что основным принципом построения дружины нового киевского князя Святополка, севшего на стол после смерти Всеволода, было тоже приближение юных и отстранение дружинников старых. Такое единомыслие двух князей в дружинном вопросе нельзя, конечно, отнести к личному княжескому капризу, как представлялось это Яну, а было связано с тем, что жизнь изменялась и новые условия требовали новых исполнителей. Следует отметить, что подобный мотив отражал, видимо, необратимый процесс превращения дружины из «братства воинов», ориентированного на вождя, в отдельную страту общества раннего государства, одновременно менялись и задачи дружинников, - кроме воинской службы и торгово-дипломатических миссий, они начинают все больше выполнять задачи государственного аппарата раннего государства. Сопоставляя этот летописный факт с «Правдой Ярославичей», можно увидеть, что князья уже переходили от сборов полюдья и даней к феодальной эксплуатации, что, конечно, существенно меняло весь строй жизни и князей и дружинников, из которых «первые» (старшие) не умели и не могли приспособиться к условиям новой жизни, упрекая князей в том, что они «вирами и продажами» разоряют население, забыв о былых покорениях чужих земель как лучшем средстве содержания и себя, и дружины. Ян, как и все старики, срывал свой гнев на «юных» дружинниках тем, что в рассказе о заседаниях боярской думы Святополка (1093 г.) делил дружину (как, смягчая выражения Яна, записал летописец) на «смысленных» (т.е. стариков) и «несмысленных» (т.е. молодых дружинников - отроков, детских)1, но жизнь пошла своими путями, и Ян уходит в тень забвения. В это время ему было под 80 лет, но он еще прожил до 1106 г. Смерть его прошла бы незамеченной, если бы не запись летописца, отметившего смерть его как одного из своих помощников по летописанию. И тот факт, что летописец напоминал о нем читателю только как о безобидном старике и участнике исторической работы, показывает, насколько ушла жизнь вперед и насколько забылась вся прежняя служба и деятельность Яна. Умер он в Киеве, видимо, оставаясь только городским жителем, последним представителем славного времени, когда дружина, как объединяющая сила, была основана на вассалитете без ленных отношений или ленов, составлявшихся из даней. Упоминание о дряхлеющих дружинниках, как собеседников летописцев, связано не только с Яном Вышатичем. Так, под 1147 г., повествуя о делах Святослава Ольговича, который после встречи с Юрием Долгоруким в Москве, в летописи говорится: «иде къ Нериньскоу, и перешедъ Окоу и ста, и бы(с) к великоу дни на веребницю и тоу преставися добрый старечь Петръ Ильичь, иже бе о(т)ца его моужь, оуже бо от старости не можаше ни на конь всести, бе емоу ле(т) ч (90 - Авт.)»[58] [59].

Термин «Русь» и «Русская земля» со временем перешел от отождествления территории Киевщины на те восточнославянские земли, которые первоначально в состав «Руси» не входили, но где правили князья «русские». Появление в первой половине XII в. на киевском столе таких доблестных вождей дружины, как переяславский князь Владимир Всеволодович Мономах или черниговский князь Всеволод Ольгович, обусловлено тем, что эти князья и их дружины стремились своей политикой возродить идеалы единой «Русской земли» и объединить соседние земли под управлением Киева. Причиной действий ряда выдающихся князей было стремление укоренить в сознании дружины и знатного земства взгляд, согласно которому вся страна является «общей собственностью» правящей семьи. Однако обширное семейство Ярославовых внуков и правнуков к объединительным идеям относилось крайне отрицательно, видя в политике кланового доминирования киевских князей нарушение своих династических прав. М.Ф. Владимирский-Буданов высказал суждение о том, что «противоречие между действительным разделением Руси и идеальным сознанием ее единства изъясняется тем, что три элемента государства (территория, население и власть) развивались с неодинаковой быстрой и не одновременно»[60]. А.Д. Градовский считал,

что древняя жизнь представляла ряд противоречии, результатом которых было не падение государства, а напротив, борьба этих различных элементов вызвала к жизни крепкий государственный строй. Ученый отмечал, что все эти элементы связывались общими представлениями о государственном порядке, одними и теми же государственными идеалами. Эти общие представления препятствовали князьям довести «добывание столов» до грубого насилия, не сдерживаемого никакими пред-ствлениями о праве; они дали впоследствии общую и определенную цель и народу, и князьям-собирателям Русской земли1. Нельзя обойти интересное замечание Б.Д. Грекова по поводу повышенного внимания, которое уделяется в Повести временных лет династии Рюриковичей: «Династия, по мнению историка-летописца, спасла русский и многие нерусские народы от «усобиц», она «великим трудом» сколотила государство, она же должна и сейчас, когда «усобицы» с новой силой разъедают Русь, спасти политическое единство страны. Эта идея пронизывает всю тогдашнюю и последующую литературу, доводя ее до высшего своего выражения в «Слове о полку Игореве»[61] [62]. Иногда князья для «обоснования» своих притязаний просто пародировали выдвинутые публицистикой XI в. старые формулы, направленные к сохранению единства Русской земли. Так, например, в конце XII в. группа князей-Мономаши-чей, стремившаяся закрепить за собой на вечные времена Киев, придумала новый «завет Ярослава», ничего общего не имевший с тем, который был создан в 70-х годах XI в. Речь идет о посольстве, которое в 1195 г. Рюрик Ростиславич со сватом своим Всеволодом Большое Гнездо и братом Давидом Ростиславичем направили к князю черниговскому Ярославу Всеволодовичу и ко всем Ольговичам с требованием, чтобы те не искали отчины Мономаха - Киева и Смоленска - «под нами и под нашими детьми, и подо всим нашим володимерим племенем, како нас разделил дед наш Ярослав по Дънепр, а Кыев вы не надобе»[63]. Б.А. Рыбаков также отмечал факт того, что даже в эпоху дробления Руси, в XII - XIII вв., несмотря на существование нескольких десятков княжеств, единство русской народности очень хорошо осознавалось и находило отражение в терминологии - вся Русская земля противопоставлялась обособленным вотчинам враждовавших князей[64]. Летопись так

описывает объединенные войска, посланные Андреем Боголюбским против непокорного Новгорода: «Придоша Суздалци ратью к Новугоро-ду... а с ними князь Мьстиславъ съ Смолняны и с Рязанци, съ Муромци с Торончаны, с Полочаны, вся земля просто Руская»1. Еще для примера можно взять описание похода Всеволода Большое Гнездо против Волжской Булгарии под 1183 г. Киевский князь Святослав Всеволодович был союзником Всеволода в данном предприятии и послал ему на помощь своего сына Владимира с дружиной. Киевская летопись при описании похода упоминает русские ладьи, все объединенное войско называет русскими полками, русью: «Роусь же доспевше полкъ, Божиею помощью оукрепляеми, и поидоша противоу имъ, и сняшася с ними, они же видивше побегоша, а наши погнаша, секоуще поганыя»[65] [66]. С именем «Русская земля» связывалось представление о громадной обобщающей роли южнорусской земли, о роли Киева, который по-прежнему оставался не столько территориальной, сколько генеалогической отчиной, с которой связывалась память о старейшинстве во всей Русской земле. С другой стороны, комментируя знаменитые слова Всеволода Большое Гнездо: «Новгород Великий старейшинство имать княженью во всей Рускои земли»[67], И.В. Ведюшкина высказывает мнение о том, что в этих словах владимирского князя мысль об исконном единстве Русской земли выражена предельно четко, причем показателем единства выступает княжеская власть, а центром Русской земли применительно к истории княжеской власти выступает Новгород[68]. В некрологе Всеволоду Большое Гнездо в составе Летописца Переяславля Суздальского читаем: покойный «не токмо единой Суждальской земли заступник бе, но и всем странам земля Роусьскыя, и Новгородской, и Муромской»[69]. Хотя под «Русской землей» здесь явно подразумевается южная Русь, но включается она вместе с некоторыми другими землями в сферу власти владимирского князя[70].

А.Н. Насонов пришел к важному выводу, что «наряду с тенденциями к обособлению, с действием факторов разъединяющих» в политической жизни страны имелось наличие «тенденций к объединению, действие факторов связывающих». Так, в XII в. территории, тянувшие к отдельным городам, «пришли в соприкосновение друг с другом», и образовалась сплошная (хотя и разделенная рубежами самостоятельных «полу-государств») государственная территория. Такой важный факт, как образование сплошной территории на значительном пространстве, не мог косвенно не повлиять на сознание современников, в частности на развитие идеи народности1. Именно эту территорию и эту народность обороняли объединенные дружины князей. Как считает Д.М. Котышев, еще в начале XII в. «Русская земля» воспринималась современниками как некое единое образование, состоящее из трех крупнейших южнорусских земель (Киевской, Черниговской и Переяславской)[71] [72]. Так, например, князь Юрий Владимирович (Долгорукий), обращаясь к своему главному противнику Изяславу Мстиславичу, говорил: «Гюрги тако река: "се, брате, на мя еси приходилъ, и землю повоевалъ, и старешиньство еси с мене снялъ. Ны[не] же, брате и с[ы]ноу, Роускыя деля земля и хр[ес]тьянъ деля, не пролеиве крови хр[ес]тьяньскы, но дай ми Переяславль, ать посажю с[ы]на своего оу Переяславли, а ты седи ц[а]рство-уя в Киеве"»[73]. М.Ф. Владимирский-Буданов отмечал: «Единство княжеского рода и его исключительное право на Русскую землю есть одно из самых сильных объединительных начал того времени»[74]. Но старшие ветви Ярославова рода все крепче держались территориального принципа отчины. Возникает новое явление в управлении: в силу разрушения единства Ярославичей княжеский род перестает владеть Русской землей сообща, возникают уделы. Как отмечал В.Т. Пашуто: «Политическая структура Руси утратила форму раннефеодальной монархии, ей на смену пришла монархия периода феодальной раздробленности»[75]. М.С. Грушевский считал, что до половины XII в. раздача уделов была весьма редка, и лишь начиная с правления князя Изяслава Ярославовича раздача уделов практикуется очень широко и с последней четверти XII в. вхо-

дит в обыкновение1. Поэтому возводить географическое понятие XII в. «Русская земля» к какому-либо политическому единству этого времени не приходится. Это единство для эпохи Юрия Долгорукого и Святослава Всеволодича - лишь далекая историческая традиция[76] [77]. Неуклонное дробление княжеств на уделы, раздел их между наследниками привел к тому, что уже в начале XIII в. на Руси было около пятидесяти, а к XIV в. свыше двухсот пятидесяти удельных княжеств. Характеризуя тенденцию удельного развития Руси, К.Д. Кавелин отмечал: «Между взаимно исключающими, враждебными началами - родовым и отчинным, рано произошло колебание, которое, по закону распадения кровного быта, должно было окончиться победою последнего над первым, а вместе с тем уничтожить и политическое единство России, основанное на единстве княжеского рода и так неразрывно с ним свазанное»[78]. Удельная раздробленность и взаимная враждебность («усобицы») ослабили Русь и обусловили поражение в битве на реке Калке (1223 г.) и в сражении с ордами Батыя (1237-1241 гг.). Было ли это результатом отсутствия единства в дружинно-княжеской среде, связанного с распадом дружинно-княжеской системы управления, или причина заключалась в разнонаправленных и ограниченных интересах городских земств? Например, русский философ-славянофил А.С. Хомяков считал, что постоянные переходы князей и их дружин с места на место, вызванные родовыми счетами и вмешательством в них областей, приводили не к раздроблению Руси, а, наоборот, скрепляли ее, чему способствовало и духовенство. Однако, несмотря на то что «общею волею составился союз под княжеским правлением Рюрикова дома», областной эгоизм земщины не мог привести к единению земли и государства в одно целое[79]. По интересному замечанию Е.А. Белова, время до 1169 г. (поход на Киев, организованный Андреем Боголюбским, в составе объединеных войск 11 русских князей) - это промежуток истории дружинно-княжеского уклада, после которого начинается период до 1300 г., охарактеризованный ученым как начало борьбы князей с вечевыми общинами и начало столкновений князей с дружинами с целью ликвидации дружинных

притязаний на власть1. В этой связи В.Т. Пашуто отмечал существенный момент того, что политический статус удельности был поддержан городами, которые считали обременительной власть киевской монархии и ее знати. Новые города превращались в силу, которая наряду с трансформирующейся дружиной в дворянство (милостники) все энергичнее подрывала значение старых центров, окрепших при киевских монархах. Однако, замечает ученый, вольность новых городов была стеснена постоянным пребыванием в них боярских дружин, почти постоянным - вооруженного княжеского отряда[80] [81]. М.С. Грушевский также связывал причину распада «Русской земли» с тем, что «в киевской земле политическая несостоятельность дружинно-княжеского строя присоединялась к экономическим тягостям, неустройствам, которые повсеместно удручали народ; киевское земство более, чем какое-либо, имело поводы тяготиться им и наконец, отчаявшись создать когда-либо желаемый modus vivendi (временные или предварительные соглашения, которые впоследствии предполагается заменить другими - Авг.), не находя к тому средств ни у себя, ни вовне, без попыток борьбы с этим строем в смысле каких-либо реформ (по крайней мере нам ничего не известно В этом смысле), как кажется, прямо отказалось от него. Оно воспользовалось монгольским погромом и вернулось к первоначальному строю - к мелким, автономным общинам»[82]. Но еще за пятьдесят лет до монгольского нашествия «Поучение Владимира Мономаха» уже представляет печальный итог семидесяти лет, прошедших после смерти Ярослава Мудрого, как стремительного угасания внутри великокняжеского рода и дружинной элиты единодушия к единству Русской земли при нарастающем ослаблении солидарности общих интересов различных княжеских уделов Киевской Руси.

В летописях термины «Русская земля», «Русь» упоминаются часто тогда, когда дело идет об объединенной борьбе русских дружин со степняками - печенегами, потом половцами[83]. Кроме обороны от внезапных вторжений печенегов в пределы Киевской Руси, русским дружинам, сопровождавшим караваны торговых судов по Днепру, приходилось постоянно преодолевать печенежские заставы и с боем пробиваться сквозь них. Дружина сумела выстоять в этой тяжелой войне. Печенежское на-

ступление на Киевскую Русь в конце X - начале XI в. было отбито. В.В. Каргалов считал, что силы печенежской орды были окончательно подорваны упорными боями с русскими дружинами1. Организация сопротивления печенегам в масштабе государства (постройка пограничных городов-крепостей, создание в них постоянных гарнизонов, состоящих из дружинников различных земель Руси, возрастание роли Киева как организатора общенародной борьбы с кочевниками) сосредоточила в руках киевского князя очень большие военные ресурсы, придававшие реальность его власти как великого князя всей Русской земли[84] [85]. С приходом половцев и усилением их натиска в 90-х гг. XI в. все пограничные со степью княжества - Киевское, Переяславское, Новгород-Северское, Рязанское - стали жертвами бесчисленных набегов кочевников. Борьба с половецким наступлением на русские земли длилась более полутора столетий. Присутствие поблизости от границ воинственной половецкой орды оказывало, по-видимому, немалое влияние на внутренние дела русских княжеств. Именно половецкой опасностью в известной мере объяснялось сохранение единства Древнерусского государства после смерти князя Ярослава Мудрого, несмотря на далеко зашедший процесс удельного дробления Киевской Руси. Проба объединить дружины русских княжеств для борьбы против половецкой орды была предпринята на съезде князей в Любече в 1097 г. В летописях достаточно определенно говорится о задаче сплочения дружинно-княжеской знати во имя благополучия Русской земли: «почто губимъ Рускую землю сами на ся котору и имуще, а Половци землю нашю несуть роздно, и ради суть оже межи нами рать до ныне, отселе имемься по едино сердце, и съблюдемь Рускую землю»[86]. Столь же вдохновенно и неоднократно повторяет об этом летописец, повествуя о событиях новой межкняжеской усобицы после ослепления князя Василько Ростиславовича, от которой страдала под напором половцев Русская земля: «Оже оуверже в ны ножь, да аще сего не поправимъ, болше зло въстанетъ в насъ, и начнеть братъ брата заколати, и погыбнет земля Русьская, и врази наши Половци, пришедъ-ше, возмуть землю Русьскую»[87]. К дружине обращает свое слово книжник с призывом: «аще возметь рать межю собою, погани имуть радова-тися, и возмуть землю нашю»[88] и «створити миръ и блгости землю Рус-кои, и брань имети с погаными»[89]. Владимиру Мономаху удалось соеди-

нить под своей властью дружины нескольких княжеств, что сыграло решающую роль в обороне границ от наступления кочевников в первой четверти XII в. и формировании у дружины духа единства за дела Русской земли. Недаром летописец считал одной из главных заслуг Владимира Мономаха то, что он, как великий князь киевский, ставший воеводой всех русских земель, полководцем объединенной общерусской дружины, «наипаче же бе страшенъ поганымъ»1. Владимир Мономах поддерживал свой престиж в степях не только военными действиями, но и многочисленными договорами о мире, которые он заключал с главами отдельных орд, тем самым разбивая половецкое единение[90] [91]. После смерти Владимира Мономаха и его сына Мстислава Владимировича единство дружин удельных княжеств слабело по мере ослабления натиска кочевников[92]. Нападение половцев на Русь продолжалось, но уже преимущественно не в форме самостоятельных набегов на пограничные области, а в форме участия в междоусобных войнах русских князей. Но проявления общерусской солидарности в отражении вражеской агрессии по инерции продолжали еще существовать. Так, под 1185 г. рассказ о походе южнорусских князей на половцев открывался словами: «ходили бо князи Русстии вси на Половци»[93]. Е.А. Шинаков считает, что именно механизмы оборонительных войн сыграли, вероятно, решающую роль в ускорении темпов унификации государства и нового, для новых целей, резкого увеличения его вооруженных сил[94]. Несмотря на отказы князей отдельных земель, большинство удельных властителей активно участвовали в защите границ от внешней угрозы. В борьбе с половцами, наиболее сильным и опасным противником Руси в домонгольский период, участвовали князья и дружины земель не только непосредственно граничивших со степью, но и княжеств, которым редко могли угрожать набеги кочевников - Галицкого, Смоленского, Владимиро-Суздальского. Об определенном единстве князей свидетельствует также участие многих из них в отражении монголов, вторгшихся в половецкие степи в 1223 г. По сообщению суздальского летописца, свою помощь южно-русским родичам против монголов счел необходимым направить также владимиро-суздальский князь Юрий Всеволодович[95]. Однако его рать не успела соединиться с остальными русскими войсками до разгрома по-

следних в битве на Калке и, получив известие об их поражении, вернулась с полдороги домой. Даже после распада Киевской Руси представление о единстве «Русской земли» сохраняется, вызываемое к жизни потребностями обороны страны от тюркских орд. М.Ф. Владимирский-Буданов считал, что в отношении к иноплеменникам вся земля Русская является как одно целое именно благодаря национальному единству населения, поэтому, по его мнению, за национальным единством надо признать значение государственное1. «Русская земля» показала поистине исключительную жизнеспособность, отстояв свою самостоятельность в борьбе с тюрками. Но еще задолго до монгольского нашествия летописные известия повествуют о том, что наступившая удельная раздробленность крайне негативно сказалась на целостности Древнерусского государства. Новгородская летопись за 1132 г. описывая вспыхнувшие между князьями усобицы, сообщает, что в это время «раздрася Русская земля» и еще более эмоционально «сильно бо възмялася вся земля Русская»[96] [97]. В литературе слово «раздрася» понимают как разделение, распад единого государства на ряд княжеских уделов, которые стали жить отдельной, независимой друг от друга жизнью. В то же время следует иметь в виду, что «раздробленность» Руси была сложным и противоречивым явлением, в котором центробежная направленность политической жизни соперничала с центростремительной линией, действовавшей во всех областях древнерусской жизни, как на верхних, так и нижних социальных уровнях. Кроме того, никто из князей не мог себе позволить обособиться от многочисленной родни - к этому не предрасполагали ни скромные военные силы отдельных земель, ни их политические интересы, которые, несмотря на частые противоречия, были в значительной степени взаимосвязаны. В то же время это не исключает, как считает А.А. Инков, что словосочетание «раздрася Русская земля» во второй половине XII - начале XIII в. могло означать разделение русских князей на враждующие группировки[98]. Это мнение интересно с точки зрения сопоставления с выводом А.Н. Насонова о том, что борьба между братьями Игоревой династии в X - XI вв. представляет особый интерес как борьба, за которой стояла известная социальная среда, охранявшая политическое единство «Русской земли» и связи подчинения между «Русью» и ее «волостями». И средой этой была местная дружинно-родовая, преимущественно киевская знать»[99]. Но, как отмечает С.Э. Цветков, за

неполное столетие, истекшее после смерти Ярослава, династия и дружинно-княжеская элита так и не смогли выработать политическую куль-туру, опирающуюся на общеобязательные правила и образцы1. Численный рост княжеского рода Ярослава Мудрого привел к появлению нового порядка в политической жизни Руси конца XI - XII в. Выделившиеся из единого прежде рода самостоятельные династические линии в различных землях превращали их в свои наследственные владения - отчины. В них каждый князь мог создавать свой «стол» и двор, копируя элементы государственности с великокняжеского аналога. При этом «лест-вичный» порядок сохранялся внутри отдельных княжеств, на которые распадалась Киевская Русь. Юрьевичи стали править во Владимиро-Суздальской Руси, Давидовичи и Ольговичи - в Чернигово-Северской, Ростиславичи - в Смоленской, потомки Ярослава Святославича - в Рязанской, Володаревичи - в Галицкой, Брячиславичи - в Полоцкой земле, Изяславичи - в Волынской земле. Несмотря на это, уцелело представление о единстве княжеского рода, а также понятие «княжого» старейшинства в Русской земле. Жалобы и проклятия древнерусских книжников конца XII - начала XIII в., которые они возлагали на дерущихся между собой князей, не могут затенить того, что летописцам Русская земля по-прежнему представлялась как Русь эпохи князей Владимира и Ярослава. В 1097 г. в разгар войны князей Владимира Всеволодовича Мономаха, Давида и Олега Святославовичей против Святополка Изя-славовича киевляне послали в Владимиру Мономаху его мачеху «княгиню Оусеволожюю» и митрополита Николу со словами: «молимся княже тобе и братома твоима не мозете погубити Русьскои земле аще бо воз-меть рать межю собою погани имуть радоватися и возмуть землю нашю юже беша стяжали ваши деди и о[т]цы ваши трудомъ великимъ и хоро-борьствомъ побаряюще по Руськои земли а ины земли приискаху а вы хощете погубити Руськую землю»[100] [88]. М.Ф. Владимирский-Буданов высказывал суждение о том, что усиление дробности государственной территории было кажущимся: «В действительности же заметно усиливаются начала будущего государственного единства. Каждая земля делится, в свою очередь, на множество княжений (по числу членов своей линии княжеского рода), но эти княжения отнюдь не новые государственные единицы: князья пригородов заменяют лишь посадников; внутреннее единство земли не нарушается; во внешней политической деятельности выступают не отдельные княжения, а целые земли»[102].

А что же в этот период дружина и ее консолидирующая роль? Пожалуй, сознание единства Руси существовало именно на уровне «княжих людей», которым волею судеб приходилось пожить во многих городах, где обосновывались их вожди, видеть там схожие язык, быт и нравы. Да и сама дружинная культура имела общегосударственный характер, ведь, как замечал П.Ф. Сороколетов, на Руси вплоть до XIV в. военная терминология древнерусского языка была почти целиком общерусской: «...Сложившаяся в киевскую эпоху общерусская система военной лексики оказалась настолько устойчивой, что и в эпоху феодальной раздробленности она, хотя в какой-то мере окрашенная местными чертами, продолжала функционировать без коренных изменений»1. В литературе также указывается, что после Владимира Мономаха существительное «русь» в Киевской летописи употребляется только в значении «русский народ», «русские воины»[103] [104]. В то же время в условиях борьбы между князьями, в которой косвенным образом отразилось противостояние универсалистской концепции единства Русской земли и формировавшихся представлении о локально-государственном суверенитете княжеских уделов, политические настроения дружинников оказались созвучны и лояльны интересам враждующих княжеских кланов. Конфликт традиции старейшинства и личной воли удельных князей и боярской элиты имел ключевое значение для объяснения процессов децентрализации управления Русской землей. Но нельзя при этом не упомянуть о важном моменте. Нарушение межкняжеских соглашений влекло в случае поражения к потере князем своей волости, но способствование боярства этого князя к усобице вело к смертной казни старших дружинников. В 1177 г. черниговский князь Святослав Всеволодович так говорил киевскому князю Роману Ростиславовичу: «брате я не ишю подъ тобой ничего же, но рядъ наш такъ есть, оже ся князь извинить то въ волость а моужъ оу головоу»[105]. На практике дружины разных князей объективно содействовали поражению в восточнославянских землях «центростремительных» политических тенденций, что отнюдь не во всем соответствовало реальным интересам низшего дружинного слоя. Но его роль при усилении могущества боярской знати постоянно слабела. Таким образом, политические пристрастия дружин нередко оказывались весьма далекими от подлинного понимания этой социальной группой своих действительных потребностей и смыкались с формами так называемого

ложного политического сознания[106]. Тем не менее общественно-политический характер дружинной системы ценностей выражался в том, что содержание ценностей определялось высокой ответственностью за спокойствие мирной жизни, служением Руси, подвигами на военном поприще, и оценка человека была неотделима от оценки его как воина-защит-ника Русской земли.

Самосознание и правовое положение русских дружинников как особой социетарной группы управления государством

  • [1] Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Т. 1. Киевская Русь. М., 1938. С. 155.
  • [2] Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941. С. 21-22.
  • [3] Иловайский Д.И. История России. Ч. 2. Владимирский период. М., 1880. С. 290.
  • [4] Градовский А.Д. Государственный строй древней России (по поводу книги В.И. Сергеевича «Вече и князь») // А.Д. Градовский. Собрание соченений. Том первый. СПб., 1899. С. 372-375.
  • [5] Данилевский И.Н. Повесть временных лет: герменевтические основы источниковедения летописных текстов. М., 2004. С. 210-211.
  • [6] Обнорский С.П. Избранные работы по русскому языку. М., 1960. С. 30-32.
  • [7] Русско-скандинавские связи в эпоху образования Древнерусского государства (IX - XI вв.) / А.Н. Кирпичников, Г.С. Лебедев, В.А. Булкин, И.В. Дубов, В.А. Назаренко // Scando-Slavica. Т. 24. Munksgaard - Copenhagen, 1978. С. 79. 62
  • [8] Трубачев О.Н. Откуда есть пошел Киев... и другие вопросы // К истокам Руси. Народ и язык. М., 2013. С. 99-100.
  • [9] Краткая Русская Правда (по академическому списку) // М.Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды. М., 1953. С. 80.
  • [10] Романович-Славатинский А.В. Система русского государственного права в его историко-догматическом развитии. Сравнительно с государственным правом Западной Европы. Часть 1. Основные государственные законы. СПб., 1886. С. 43.
  • [11] Стефанович П.С. Бояре, отроки, дружины: военно-политическая элита Руси в X - XI веках. М., 2012. С. 441-442.
  • [12] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 75.
  • [13] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 79.
  • [14] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 615.
  • [15] Трубачев О.Н. К истокам Руси. Народ и язык. М., 2013. С. 21.
  • [16] Кучкин В. А. «Русская земля» по летописным данным XI - первой трети XII в. II Образование Древнерусского государства. Спорные проблемы. Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. Москва, 13-15 апреля 1992 г. Тезисы докладов. М., 1992. С. 79.
  • [17] Насонов А.Н. Русская земля и образование Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. М., 1951. С. 237.
  • [18] Петрухин В.Я. К проблеме формирования «Русской земли» в Среднем Поднепровье // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987. М., 1989. С. 30.
  • [19] Львов А.С. Лексика Повести временных лет. М., 1975. С. 181.
  • [20] 3 Насонов А.Н. Указ. соч. С. 47.
  • [21] Там же. С. 52.
  • [22] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 186.
  • [23] Срезневский И.И. Грамота великого князя Мстислава Владимировича и сына его Всеволода новгородскому Юрьеву монастырю (ИЗО г.). СПб., 1860. С. 4.
  • [24] Повесть временных лет. С. 386.
  • [25] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 405.
  • [26] Тихомиров М.Н. Происхождение названий «Русь» и «Русская земля» // М.Н. Тихомиров. Русское летописание. М., 1979. С. 25.
  • [27] Флоря Б.Н. Исторические судьбы Руси и этническое самосознание восточных славян в XII - XV веках. К вопросу о зарождении восточнославянских народностей // Этническое самосознание славян в XV веке. М., 1995. С. 11.
  • [28] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 254.
  • [29] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 585.
  • [30] 3 Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X - XII столетий. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 184.
  • [31] Живов В.М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М„ 2002. С. 183.
  • [32] Данилевский И.Н. Повесть временных лет: герменевтические основы источниковедения летописных текстов. М., 2004. С. 232.
  • [33] Горский А.А. Земля и волости // Горский А.А., Кучкин В.А., Лукин П.В., Стефанович П.С. Древняя Русь: очерки политического и социального строя. М., 2008. С. 12.
  • [34] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 611.
  • [35] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 367.
  • [36] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 465.
  • [37] э Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. Т. 1. СПб., 1872. С. 194.
  • [38] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 465.
  • [39] Карамзин Н.М. История государства Российского. Т.З. СПб., 1816. С. 215.
  • [40] Максимович М.А. О народной исторической поэзии в Древней Руси // Москвитянин, журнал, издаваемый М.П. Погодиным. М., 1845. № 3. Науки. С. 4.
  • [41] Буслаев Ф.И. О народной поэзии в древнерусской литературе // Ф.И. Буслаев. Сочинения. Том 2. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. СПб., 1910. С. 4.
  • [42] Гудзий Н.К. История древней русской литературы. 5-е изд. М., 1953. С. 123.
  • [43] Зимин А.А. Слово о полку Игореве. СПб., 2006. С. 426.
  • [44] См. Щепкина М.В. О личности певца «Слова о полку Игореве» // ТОДРЛ. Т. 16. СПб., 1960. С. 73-79; Дмитриев Л.А. Автор «Слова о полку Игореве» // ТОДРЛ. Т. 40. СПб., 1985. С. 32-42; Яценко Б.И. Об авторе «Слова о полку Игореве» (проблемы поиска) // ТОДРЛ. Т. 48. СПб., 1993. С. 31—37.
  • [45] Обнорский С.П. Избранные работы по русскому языку. М., 1960. С. 97.
  • [46] Модестов В.И. О Послании Даниила Заточника // Журнал Министерства народного просвещения. 1880. Октябрь. Часть CCIX. С. 175. Этой точки зрения придерживался Б.А. Романов. См. его книгу Люди и нравы Древней Руси. Историко-бытовые очерки XII - XIII вв. Изд. второе. М.; Л., 1966. С. 18. Но с этим выводом был не согласен Д.С. Лихачев, считавший Даниила Заточника не дружинником, а представителем городских слоев, поддерживающих сильную княжескую власть. См. Лихачев Д.С. Социальные основы стиля «Моления» Даниила Заточника // Труды Отдела древнерусской литературы / Отв. ред. В.П. Адриа-нова-Перетц М.; Л., 1954. Т. 10. С. 119.
  • [47] Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности // Автор и герой. К философским основам гуманитарных наук. М., 2000. С. 22, 35. 70
  • [48] См., например, Викул Т.Л. Летописные «бояре» и «чернь» на вече (XII -XIII вв.) II Средневековая Русь / под ред А.А. Горского. М., 2004. Вып. 5. С. 64.
  • [49] Изборник 1076 года / под ред. С.И. Коткова. М., 1965. С. 241.
  • [50] Шахматов А.А. Разыскания о Древнейших русских летописных сводах. СПб, 1908. С. 531.
  • [51] Повесть временных лет. С. 388.
  • [52] 3 Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси. СПб, 1913. С. 51-55.
  • [53] Скрынников Р.Г. История Российская. IX - XVII вв. М., 1997. С. 48.
  • [54] Соловьев С.М. История России. М., 1959. Кн. 1. С. 316.
  • [55] Повесть временных лет. С. 317-319.
  • [56] Там же. С. 338.
  • [57] Там же. С. 343.
  • [58] Повесть временных лет. С. 344.
  • [59] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 340.
  • [60] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Изд. третье. Киев, 1900. С. 74.
  • [61] Градовский А.Д. Государственный строй древней России (по поводу книги B. И. Сергеевича «Вече и князь») // А.Д. Градовский. Собрание сочинений. Том первый. СПб., 1899. С. 368.
  • [62] Греков Б.Д. Первый труд по истории России // Исторический журнал. 1943. №11-12. С. 66.
  • [63] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 688.
  • [64] Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества в XII - XIII вв. М., 1982. C. 57. 74
  • [65] ПСРЛ. Т. 4. Часть. 1. Новгородская четвертая летопись. Вып. 1. Пг., 1915. С. 163.
  • [66] ПСРЛ. Т.2. Стб. 625-626.
  • [67] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 422.
  • [68] Ведюшкина И.В. «Русь» и «Русская земля» в Повести временных лет и летописных статьях второй трети XII - первой трети XIII в. // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования 1992-1993 годы. М., 1995. С. 112.
  • [69] 3 Летописец Переяславля-Суздальского, составленный в начале XIII века (между 1214-1219 годов), изданный К.М. Оболенским. М., 1851. С. 110.
  • [70] Флоря Б.Н. Исторические судьбы Руси и этническое самосознание восточных славян в XII - XV веках. К вопросу о зарождении восточнославянских народностей // Этническое самосознание славян в XV веке. М., 1995. С. 15.
  • [71] Насонов А.Н. Русская земля и образование Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. М., 1951. С. 27, 219.
  • [72] Котышев Д.М. «Русская земля» в первой половине XII века: из наблюдений над текстом Ипатьевской летописи за 1110-1150 годы // Вестник Удмуртского университета. 2006. История. Вып. 7. С. 32.
  • [73] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 380.
  • [74] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Изд. 3-е. Киев, 1900. С. 78.
  • [75] э Пашуто В.Т. Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян // Киевская Русь и исторические судьбы восточных славян. К., 1982. С. 12. 76
  • [76] Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. Изд. второе, доп. СПб., 1906. С. 330.
  • [77] Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества в XII - XIII вв. М., 1982. С. 74.
  • [78] Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт Древней России // К.Д. Кавелин. Сочинения. Т. 1. М., 1859. С. 333.
  • [79] Хомяков А.С. По поводу статьи И.В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» II А.С. Хомяков. Поли, собр. соч. Изд. 4-е. М., 1911. Т. 1. С. 221.
  • [80] Белов Е.А. Об историческом значении русского боярства до XVII века // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССХЫП. 1886. Отдел наук. С. 87.
  • [81] Пашуто В.Т. Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян // Киевская Русь и исторические судьбы восточных славян. К., 1982. С. 14.
  • [82] Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. Изд. второе, доп. СПб., 1906. С. 329.
  • [83] Насонов А.Н. Русская земля и образование Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. М., 1951. С. 47. 78
  • [84] Каргалов В.В. Внеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М., 1967. С. 31-32.
  • [85] Рыбаков Б.А. Обзор общих явлений русской истории IX - середины XIII века // Вопросы истории. 1962. № 4. С. 40.
  • [86] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 231.
  • [87] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 236.
  • [88] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 237.
  • [89] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 238.
  • [90] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 289.
  • [91] Плетнева С.А. Половцы. М., 2010. С. 71.
  • [92] Каргалов В.В. Внеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М., 1967. С. 46.
  • [93] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 394.
  • [94] 3 Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства. Сравнительно-исторический аспект. 2-е изд. испр. и доп. М., 2009. С. 277.
  • [95] ПСРЛ. Т. 10. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб., 1885. С. 92. 80
  • [96] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Изд. 3-е с дополнениями. Киев, 1900. С. 75.
  • [97] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов // ПСРЛ. Т. 3. С. 23.
  • [98] Инков А.А. К вопросу о единстве князей Рюрикова дома в XII - XIII вв. // Власть. 2013. № 6. С. 124.
  • [99] Насонов А.Н. Указ.соч. С. 33.
  • [100] Цветков С.Э. Древняя Русь. Эпоха междоусобиц. От Ярославичей до Всеволода Большое Гнездо. М., 2013. С. 186.
  • [101] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 237.
  • [102] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Изд. 3-е с дополнениями. С. 16-17. 82
  • [103] Сороколетов П.Ф. Местные слова в составе военной лексики древнерусского языка // Диалектная лексика. 1969 / отв. ред. Ф.П. Филин, Ф.П. Сороколетов. Л., 1971. С. 233, 235.
  • [104] Франчук В.Ю. Киевская летопись. Состав и источники в лингвистическом освещении. Киев, 1986. С. 85.
  • [105] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 603-604.
  • [106] Иванов В.Г. История этики средних веков. СПб., 2002. С. 335-336.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >