Министериалитет, профессионализм и специализация дружинников как следующий этап развития княжеской службы. Практика имянаречения, присущая дружинно-княжеской культуре, как маркер места в служилой иерархии

Военно-служилая знать и государственный аппарат князя Киевского государства в основном совпадали. Многофункциональный княжеский аппарат рекрутировался из разных слоев общества, вследствие чего члены этого аппарата были по-разному обеспечены собственным «имением» и занимали разное место в служилой иерархии, исполняя различающиеся военные, административно-судебные и служебные по княжескому двору функции: бояре, княжие мужи, детские и отроки. Историк В.Б. Кобрин отмечает: «Собственные имена вообще и личные в частности социально окрашены, они социальны по своей природе. Смена одних личных имен другими, которая отражает определенные исторические изменения, появление новых систем имен, процесс образования фамилий - все это факты истории общества»1. А.Г. Кузьмин также особое значение в выделении князей, бояр-дружинников и княжеских слуг от остальной части населения отводит их именам, поскольку истоки имен имеют вполне конкретное значение[1] [2]. Ученый отмечает, что личные имена у народов появляются лишь на определенном этапе развития, но связь их с характером социальных и морально-поведенческих отношений тоже не прямолинейная. Личное имя едва ли не один из самых устойчивых и укорененных элементов любой человеческой общности. Л.Я. Штернберг отмечал, что в древних религиях имя человека есть в то же время одна из его душ и притом душа немаловажная, ведь если человек носит имя, которое связано с душой человека несчастного, больного и т.п., то, конечно, он будет страдать от этого, и, наоборот, имя человека счастливого, удачливого приносит счастье и успех в жизни[3]. В имени и именем сказано все. В языческих культурах личные имена опирались на духовно-нравственную определенность, представляя собой важнейший атрибут сознания людей. Ю.А. Лимонов утверждал, что христианское и языческое имя или прозвище почти всегда связано с идеей божественного покровительства, небесного патронажа, религиозной защиты, имя языческое - менталитет включает языческие верования, имя христианское - христианские верования, имя также отражает и процесс двоеверия, переходную стадию, когда еще так сильны языческие веро-

вания, ритуалы, поверья1. Как в свое время отмечал русский богослов П. Флоренский: «Имя - тончайшая плоть, посредством которой объясняется духовная сущность. Имя - это не просто устоявшийся набор звуков, удобный при ссылке или обращении к конкретному человеку, «мыслеформа», которая обладает собственным энергетическим и идейным потенциалом»[4] [5]. В родовом обществе имена были не нужны: каждый носит родовое имя за пределами общины, а внутри их различают по кличкам (прозвищам) и по старшинству. Прозвище служило одним из средств предельно концентрированного описания индивидуальных свойств человека[6]. Во всех случаях наблюдался глубокий сакральный смысл, связь с мифологией. По этой причине могли даваться и звериные прозвища[7]. Во многом, по мнению Е.В. Мозоля, это было связано с культовой значимостью отдельных видов животных в славянском язычестве[8]. Например, культ волка символизирует обладание неким сверхзнанием, силой, удалью, позволяющими быть «выше» большинства, управлять им. Отсюда - связь культа волка и имен воинов-дружинников и князей. У князя Владимира Святославича был воевода Волчий Хвост[9], обладавший военной удачей (волчий хвост носили при себе как оберег от болезней). Воины «Слова о полку Игореве» называются и действуют «волками»: «бегут, скачут, рыщут». Но есть и другой существенный аспект. В Древней Руси, до принятия христианства, имя (в древнерусском языке - рекло, назвище, прозвище), как правило, давалось по какому-либо поводу. Славяне считали имя важной частью человеческой личности и предпочитали хранить его в тайне, чтобы злой дух не сумел «взять» имя и использовать для наведения порчи. Поэтому в древности настоящее имя человека было известно только родителям и нескольким самым близким людям. Все остальные звали его по имени рода или по прозвищу, как правило носившему охранительный характер. Эти имена-прозвища должны были «разочаровывать» болезни и смерть, заставить их

искать «более достойную» поживу в других местах1. В любом собственном имени находит отражение совокупность представлений и мирови-дения народа. Личные имена X - XI вв. сохраняются с достаточно высокой степенью достоверности как в источниках того времени, так и в более поздних текстах. По присущим дружинной культуре именам можно проследить особенности менталитета дружинников и их общественно значимых ориентаций. Если обратиться к княжеским именам, то очевидно, что они были одним из важнейших факторов, поддерживавших единство рода Рюриковичей и идею родовой преемственности. Выбор имени подчинялся целой системе правил, тесно связанной с идеей наследования власти. По мнению Ф.Б. Успенского, едва ли не главная роль имени заключалась в установлении связи человека - будь то связь с судьбой, с родом, с языческим божеством или с христианским святым патроном[10] [11]. Поскольку интересы поколений живых и мертвых были тесно переплетены, а род Рюриковичей стремительно разветвлялся, создавая ветви и кланы, то правителям Руси потребовалась система распозно-вания кровного родства. Такую систему предоставлял институт родовых имен, способный различать дружинно-княжескую знать в соответствии с их предками. С формированием устойчивового имянаречения и записью родовых имен иерархия родства и социального престижа могла быть более менее точно соотнесена с различиями в происхождении. Генеалогия становится главным методом знати в фиксации ритуального статуса. По этой причине запись династических родословий были объе-том особой заботы, а изучение древнерусских литературных памятников показывает, что и особой страстью многих князей, бояр, дружинников, епископов и монахов. Судя по летописным известиям, большинство имен князей и части дружинников представляло собой так называемые двуосновные, или сложные имена, состоящие из двух корней, связанных соединительными гласными[12]. Двуосновные имена создавались в результате словообразования от основ с ярко выраженным положительным значением. Способ их образования был аналогичен способу образования имен нарицательных. Вторыми элементами этих имен, как правило, были: -слав - «славный»[13] (Ярослав - «сильный и славный»), -

мир - «большой, славный» (Остромир - «острый и славный»), -волод -«владеющий богатством» (Всеволод - «все и владеющий»). Иначе говоря, принцип имянаречения князей заключается в том, что одна из частей двуосновных имен (или даже один из элементов имени) могла воспроизводиться в роду в разнообразных новых формах и сочетаниях. В сфере личных имен, относящихся к дружинному слою, мужественность и благородство выражены достаточно четко. Пользуясь выводами исследователя XIX в. М.Я. Морошкина, можно продолжить перечисление ряда вторых элементов в славянских именах: -влад, -вид, -будь, -вой, -град, -брат, -драг, -бор, -рад, -мил, -мысль, -полк, -ман, -люб, -дух, -жив, -дин или -тин1. В.И. Даль писал, что в язычестве имя давалось по обычаю, а также в разных значениях как характеристика качественных параметров человека: «В лицо человек сам себя не признает, а имя свое знает»[14] [15] [16]. Обращает на себя внимание различие логики подбора имен в дружиннокняжеской среде и у смердов. Если у князей, для которых слава, власть и воинские подвиги составляют главную ценность их жизни, в составе имени имеются такие части, как «свят», «слав», «влад», волод», несущие прежде всего смысл, связанный с дружинно-властными и жреческими функциями, то многие имена простых людей составляются на основе сочетания древнего корня «жи-», включенного в понятия жила (жизнь), жило (жилье), жиро (пастбище), жиръ (пища), жито (хлеб), характеризующих то, что наиболее актуальной ценностью в жизни земледельца, купца и ремесленника является материальное благополучие. Именуя мальчиков, родители хотели привлечь желанную судьбу своему ребенку: князю - славу и власть над миром, земледельцу, горожанину -изобилие, сытость и благополучие. В языческое время имя человеку давалось волхвом по достижении им совершеннолетия согласно его заслугам перед родом: Огневод, Ратибор, Ярослав и т.д. «Понеже мнози от человек приходящи к волхвам и чародеем. Понеже чародеи и волхвы, написующи бесовски имена, дают их простым людям, повелевающие им тая имена носити»[17]. Об этом же писал Феодосий Печерский, критикуя латинскую веру в том, что католики, как в язычестве «младенцев имена-

ми святых не нарекают, но как прозовут родители, в то имя и крестят» . Святой игумен тем самым как бы подчеркивал, что одно из достоинств русского православия в сравнении с католицизмом - существование у человека двух имен: помимо христианского во имя апостолов и святых, еще и родового мирского имени, которое в те времена было, по-видимому, еще весьма значимо, поскольку связывало человека с историей рода и передавало эту связь в будущее.

Активный процесс образования имен обычно приходится на время перехода к культуре раннефеодального общества и социального расслоения. Имя противопоставляет личность общине. У славян развитие именослова в IX - XI вв. сдерживалось прочностью общины, а также слабой предрасположенностью к мистике, которая побуждала бы вкладывать магический смысл в сами имена. А.М. Членов полагал, что наречение сына князя Игоря славянским именем Святослав было превращено из семейного события в акт государственной важности, поскольку магически оно должно было символизировать, что князья, носившие до этого варяжские имена, отныне считают себя уже полностью славянской династией[18] [19] [20]. При переходе власти от Ольги к Святославу происходит резкий переход на славянские имена в княжеской династии. Если все первые имена, встретившиеся в княжеском доме, являются скандинавскими - Рюрик, Олег, Игорь, Аскольд, Акун, Улеб, то после Ольги явное преобладание славянских имен. Сын Ольги - Святослав. Из трех сыновей Святослава - двое с русскими именами, из двенадцати внуков -десять или одиннадцать, из десяти правнуков - семь. Упоминания о рождении, имянаречении и крещении младенцев у русских князей в летописях встречаются нечасто. Например: «Родися оу Ярослава сынъ и на-рече имя ему Володимеръ»[21], «родися оу Всеволода сынъ и нарекоша именемь Ростиславъ»[22], «родися оу Святополка сынъ и нарекоша имя ему Брячиславъ»[23], «родися въ Новегороде у Ярослава сынъ Ростислав»[24],

«на зимоу родися дщи оу Ростислава оу Рюриковича и нарекоша имя ей Ефросенья прозваниемь Изморагдъ еже наречеться дорогыи камень»1 и т.п. И.Э. Клейненберг выдвинул предположение о том, что при выборе христианского имени в социальных верхах Руси X - XI вв. присутствовала психологическая ориентация на определенные принциальные ценности. Во-первых, имя должно было социально значимым с исторической точки зрения, во-вторых, новое имя должно было быть созвучным старому, хотя бы первым слогом или опорными гласными, в-треть-их, семантика нового имени как можно больше сближалась со старым и, в-четвертых, при принятии канонического имени этот акт отнюдь не предполагал полного отказа от исконного имени[25] [26].

По мнению церковного историка, археографа XIX в., митрополита Киевского и Галицкого Евгения, у первых киевских князей были двойные имена, т.е. к личным именам прибавляли отеческое имя с окончанием -вич, а после христианизации стали употреблять тройные имена: первое - славянское, данное при рождении родителями, второе - нареченное при крещении, а третье отеческое, как например, Владимир-Василий Святославович[27]. Некоторые из них имели даже четвертое - народное прозвище, например, Владимир-Василий Всеволодович Мономах, Всеволод-Дмитрий Юрьевич Большое Гнездо. Следует заметить, что прозвище Долгорукий князя Юрия Владимировича появилось в связи с тем, что под влиянием греческого языка часть прозвища, а именно лексема «рука», приобрела значение «власть», «господство». По мнению М.М. Копыленко, лексема «рука» в указанном значении широко проникла и в оригинальные сочинения, причем не только богослужебного и богословского, но и светского содержания[28]. Однако А. А. Горский утверждает, что прозвища древнерусским князьям, как правило, давали не современники, а потомки. А некоторые из них, такие как «Мудрый» по отношению к Ярославу Владимировичу и «Удалой» (равно как и «Удатный») по отношению к Мстиславу Мстиславовичу, и вовсе не существовали в эпоху Средневековья: они являются фикцией, возникшей под пером историков Нового времени[29]. Кроме того, факт, что князь Ярослав Мудрый имел еще крестное имя Федор, всплывает только в настенной церковной погребальной записи о его смерти как о кончине мученика Федора и нуждается в расшифровке историка для идентификации1. По мнению религиозного философа Г.П. Федотова, у русских связь между христианскими и дохристианскими элементами еще сильнее, чем у народов Запада[30] [31]. О.Н. Трубачев также отмечал, что церковнославянско-греческие личные имена в Древней Руси выполняли ограниченную (культовую) функцию, которой долго противостояла не менее высокая и явно более широкая роль традиционного народного древнерусского (великокняжеского) имени[32]. П.П. Толочко считает, что бытование в княжеской среде двойных имен, языческих и христианских, являлось свидетельством жизненности язычества[33]. Об этом также писал В.Б. Кобрин, считая, что христианские имена, такие как Юрий Долгорукий и Андрей Боголюбский, были редкостью среди Мстиславов и Всеволодов, Олегов и Игорей, хотя старые имена Владимир, Борис и Глеб к тому времени уже вошли в святцы. Ученый, отмечая одну особенность - большинство канонических имен как основных встречалось у князей из потомства Владимира Мономаха, а затем Юрия Долгорукого, - делает справедливое предположение, что это, видимо, связано с византийским происхождением Владимира и браком Юрия[34]. Но иногда летописец упоминает христианские имена: «В гое же время блговоли Богъ... и вдохноувъ мысль благоу во богоприятное сер[д]це великомоу князю Рюрикови по порожению же еже от б[оже]ственым коупели д[у]х[о]мъ пронареченоу Василью»[25], «изообрете бо (Рюрик Ростисла-вич) подобна делоу и ходожника и во своихъ си приятелехъ имене Ми-лонегъ Петръ же по крещению»[36]. Хотелось бы обратить внимание на то, что присвоение первым Рюриковичам «властных» двусоставных имен с корнями «яр», «волод», «свят» связано с сакральной природой властителя и не случайно совпадает с именами главных славянских языческих богов: Ярила, Волос, Святовид. Сочетание титула князь с «княжим» двусоставным обрядовым именем стало неизменным знаком авторитетного образа Рюриковичей. Видимо, древнерусская княжеская традиция после принятия христианства продолжает быть следствием в том числе и языческого мировоззрения, в основе которого лежал принцип связывания живых и мертвых представителей рода. Имя предка - это всегда определение судьбы потомка. По этой причине христианское имя не было даже главным. В летописях и официальных документа князья в большинстве случаев фигурируют под славянскими именами, но иногда книжник указывает и христианское имя: «Преставися благоверный князь Михаилъ зовемыи Святополкъ»1. Заимствованный из Византии обычай давать имена новорожденным в честь святых уже входит в практику княжеских семей в XII в., но число имен ограничивалось месяцесловом. Для будущего князя-военачальника зачастую подбирался такой святой покровитель-воин, как архангел Михаил, Гавриил, Дмитрий Со-лунский, Андрей Стратилат, Георгий, Александр, Феодор Стратилат и Феодор Тирон и некоторым образом Николай Чудотворец. Видимо, мирское имя чаще всего выбиралось заодно с христианским. Иначе говоря, мирно сосуществовали и согласовывались требования истории рода и церковного календаря. При этом некоторое предпочтение при выборе святого покровителя князя отдавалось святым-войнам и архистратигам. Однако на основе исследования, проведенного А.Р. Гущиным, в 20 случаях с известными точными датами рождений, поименованных в летописи Рюриковичей, лишь в 3 случаях они совпадают с днями памяти соответствующих святых. В остальных расхождение составляет от нескольких дней до нескольких месяцев, что, как считает ученый, не дает оснований видеть тут какую-либо закономерность[37] [38]. Филолог XIX в. Н.М. Тупиков отмечал, что князья в древних памятниках называются обоими именами при упоминании событий церковных, их крещении и погребении, но в громадном большинстве случаев, когда говорится о походах князей, о разных событиях их повседневной жизни; князья XI - XIII вв. за исключением пяти-шести Рюриковичей (Василько, Давыд, Андрей, Юрий, Константин) называются только русскими именами[39]. В этой связи интересный вывод сделали А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский о том, что двуименность стала «ответной стратегией» княжеской традиции наречения имени, столкнувшейся с массовой «экспансией» христианского именослова1. В.К. Чичагов считал, что была другая причина этого явления: «Вполне понятно, что новые имена, к тому же темные в семантическом отношении, а также нередко трудные и для произношения, не могли сразу же заменить прежних русских имен эпохи языческих верований, складывавшихся в течение ряда веков на основе родного и привычного языкового материала»[40] [41]. Древнейшее известие о таких двойных-тройных именах мы имеем в одном из первых памятников древнерусской книжности «Хождении игумена Даниила в Святую землю» (нач. XII в.), который в Лавре Св. Саввы записал для поминовения следующие имена князей: Святополка-Михаила (Изяславича), Владимира-Василия (Мономаха), Олега-Михаила (Святославича), Мстислава-Андрея (Всеволодовича, Игорева внука)[42]. Вот как говорит об этом князь Владимир Мономах вначале своего «Поучения»: «...нареченемь в крещении Василии, Русьскым именемь Володимир, отцемь възлюбле-нымь и матерью своею Мьномахы...»[43]. М.П. Погодин сделал предположение о том, что «княжих имен в народе не встречается, как будто бы они были особенной собственностью княжеского рода, и никому более не позволялось такие иметь»[44]. Вспомним слова митрополита Иллариона о князе Владимире Святославовиче: «Сии славный от славных рожься, благороден от благородныих...»[45]. Можно предположить, что у Илариона метафизическое обоснование светской власти в целом, принятое в Византии, заменяется утверждением мысли о сакральности наследования власти, выражавшееся в том числе в наследственном перечне имен, не употреблявшихся у простонародья. Иначе говоря, совпадение имени молодого правителя с именем его умершего родича, уже княжившего на этой земле, означало легитимность его права на власть, быть живым подобием деда или прадеда означало быть законным преемником, наследником его княжеских полномочий: «и нарекоша въ святемь крещеньи дедне имя Михаиле»»[46]. Всеволод Большое Гнездо для родившегося у него 26 ноября 1188 г. сына «веле о[т]ець его еп[иско]поу Лоуце нарещи имя ему Юрьи, дедне имя»1. Но, как правило, называя имена новорожденных, летописец не объясняет причину выбора имени того или иного святого. Видимо, зачастую имя служило квинтэссенцией истории рода и повторялось из поколения в поколение, а любые изменения в этой сфере символизировали существенные изменения в жизни рода. Князья имеют право наследовать друг другу, и по этой же причине они носят одинаковые имена. А.Ю. Карпов приводит пример, когда в 1050 г. внук Ярослава, сын Изяслава Ярославича, получил имя Святополк, конечно, не в напоминание о злодейской роли окаянного Святополка в драматических событиях 1015 г., а, вероятно, в подтверждение прав новорожденного сына Изяслава на Туров, в котором некогда княжил как раз Святополк, посаженный туда самим Владимиром, и где к 1050 году княжил Изяслав, посаженный туда Ярославом. Ученый считает, что при одном только церковном почитании святых Бориса и Глеба такое наречение внука Ярослава Мудрого, по-видимому, было бы невозможным. Имя Святополк, хотя и редко, использовалось в княжеском именослове и позднее, когда канонизация Бориса и Глеба стала уже безусловно свершившимся фактом: так, это имя носили сын князя Мстислава Владимировича Великого, князь Владимиро-Волынский Святополк Мсти-славич, а также туровский князь Святополк Юрьевич, правнук Святополка Изяславича. Еще один принципиально важный элемент антропо-нимической политики Рюриковичей - это принцип наречения племянника именем здравствующего дяди. В отличие от имен живых предков, не использовавшихся при выборе имен для их потомков, имя дяди вполне могло быть унаследовано племянником. Тем самым дядя становился как бы покровителем младшего члена рода, устанавливалась еще одна связь между поколениями и обеспечивалось единство различных родовых ветвей. Эта традиция также, вероятно, уходит корнями в эпоху родового строя и особых функций родства подобного типа[47] [48] [49]. Кроме того, следует иметь в виду, что в сознании дружинно-княжеской знати, видимо, прочно удерживался смысл архаичнейшей идеи перехода духа умершего в новорожденного ребенка[50]. В акте имянаречения князей и боярской знати отражалась сложная работа, призванная найти точку равновесия между различными внутриродовыми и внешнеполитическими си-

лами. Мнение М.П. Погодина в какой-то мере подтверждает историк В.Л. Комарович. Приведем его размышления по этому поводу: «Двойные имена наших князей различаются летописью как «княжие» («русские», «мирские») и крестильные, например: «родися у него сын и наре-коша и в святем крещеньи дедке имя Михаиле, а княже Ростислав, дедке же имя» (Ипатьевская под 1173 г.), это о сыне Рюрика Смоленского. Под 1177 г. аналогичное известие читается о сыне Игоря Святославича Новгород-Северского: «родился у Игоря сын, и нарекоша имя ему в крещении Андреян, а княжее Святослав» (Ипатьевская), т.е. «княжее» опять дедово; под 1192 г. «княжее имя» нарекает своему сыну Всеволод Суздальский и опять «деда своего имя». Присущий, как видно, всем ветвям русского княжеского рода одинаково... обычай этот мог корениться опять только в языческих представлениях о нерасторжимом единстве живых и умерших родичей: недаром «княжее» имя так часто оказывается одновременно «дедним»1. О многих князьях именно сказано, что им даны имена в честь отца или деда, например, о Ростиславе Рюриковиче (1173 г.), о Георгии Всеволодовиче (1187 г.), о Владимире Всеволодовиче (1192 г.), о Всеволоде Георгиевиче (1213 г.)[51] [52]. Интересное мнение высказал В.Н. Топоров в отношении княжеских имен, содержащих части «слав-» и «-слав», типа Святослав, Святополк, Святомир, Всеслав, Ростислав, Изяслав и др. Он считает, что такие имена выступают как надежные историко-культурные индексы: они относятся к определенному культурному кругу и к определенной иерархически высшей группе коллектива; как правило, речь идет о князе-воине, предводителе дружины, для которого слава является высшей наградой, наиболее престижным отличием. Слава идеальна, а не материальна, она знакова по преимуществу, символизируя высшие качества ее носителя[53]. П.П. Толочко высказал предположение, что легенда, сочиненная летописцем XII в., об извечности вражды в роде Рюриковичей между родными братьями и их многочисленным потомством, может быть поставлена под сомнение при исследовании, например, родопочитательного ряда Ярослава Мудрого, в котором именам неединоутробных братьев из рода Рогнеды и Владимира практически не нашлось места[54]. М.Б. Свердлов считает, что конкретный анализ традиционных княжеских имен содержит скры-

тую информацию об их особом общественно-политическом значении1. Главными приметами княжеского именослова XI - начала XII вв. были два, казалось бы, взаимоисключающие процесса: то относительно независимое, параллельное функционирование двух систем именования, родовой и календарной христианской и постепенное становление календарного, христианского антропонима в качестве династического имени князя[55] [56]. Если языческое имя князя со второй половины XI в. содержало значительную информацию о его принадлежности к определенной княжеской династической ветви, то христианское (крестильное) имя князя указывало его небесного покровителя, что в средневековом знаковом обществе наполнялось особым идейным содержанием. Е.П. Еремин приводит отрывок из Волынской летописи, в котором летописец прямо связывает судьбу князя с судьбой его небесного покровителя: «Воистину наречено бысть тобе имя во крещеньи Иван, всею добродетелью подобен есь ему: многыа досады приим от своих сродник, не видех тя, господине мой, николиже противу их злу никоторого же зла воздающа, но на бозе вся докладывая провожаше»[57]. Крестильное имя Владимира Святославича - Василий - соответствовало имени его заочного крестного отца византийского императора Василия II, указывая на особые церковные, династические и идеологические связи, которые устанавливались между русским князем и главой империи в связи с крещением Владимира и его женитьбой на принцессе Анне. Уже небесный покровитель Ярослава Владимировича ев. Георгий имел для Руси самостоятельное значение ив форме Гюрги (Юрий) вошло в традиционный княжеский именник. И уже внук Ярослава Владимир Мономах назвал своего сына не языческим, а христианским именем Юрий. Крестильные имена сыновей князя Ярослава Мудрого были даны в соответствии с идейными пристрастиями отца. Их глубокий внутренний смысл ныне во многом не ясен вследствие ограниченной информации исторических источников. Можно лишь догадываться об особом значении избрания в святые покровители Дмитрия Солунского, воителя и защитника от врагов, для его сына Изяслава, рожденного в 1024 г., в годы политических и социальных потрясений на Руси; Николая Мирликийского, заступника и покровителя в жизненных ситуациях, для Святослава, рожденного в 1027 г.,

вскоре после раздела Русского государства между Ярославом и Мсти-славом, когда Ярослав должен был жить в Новгороде и оттуда управлять своей половиной страны. Менее ясен внутренний смысл избрания в святые покровители апостола Андрея для Всеволода, рожденного в 1030 г., когда политическая ситуация для Ярослава на Руси стабилизировалась. Предпочтительное избрание в княжеской среде этих святых покровителей способствовало появлению на Руси новых культов особо почитаемых святых, что также отражало изменения в княжеском самосознании. А.В. Назаренко отмечает, что княжеский антропономастикон был ограничен довольно узким кругом династических имен, как собственно «княжеских», так и христианских. Эти последние далеко не всегда известны, но в тех случаях, когда они поддаются установлению, можно заметить тенденцию к закреплению за тем или иным княжеским именем вполне определенного крещального имени. Владимир Мономах в крещении был наречен Василием, т.е. так же, как его прадед Владимир-Василий Святославич. Святослав Ярославич, сын Ярослава Мудрого, родоначальник дома черниговских князей, носил христианское имя Николай, но Николаями были и оба Святослава, его внуки: Святослав Давидович, знаменитый Никола Святоша, и Святослав Ольгович. Христианским именем Мстислава Великого было Феодор, и именно так были наречены Мстислав Юрьевич, его племянник, сын Юрия Долгорукого, Мстислав Изяславич, его внук, равно как и другой его внук - Мстислав Ростиславич. До XIII в. наиболее употребительны имена Георгий (Юрий), Михаил, Николай, Василий, Роман, Давыд (и, соответственно, Борис и Глеб), Андрей и некоторые другие1. М.Б. Свердлов также обратил внимание на то, что династические ветви Изяслава, Святослава и Всеволода в мужских именах первоначально демонстрировали свою преемственность и, соответственно, претензии на киевский стол: первые две - от Ярослава, третья - от Владимира. Но уже дети «триумвирата» Ярославичей свидетельствуют в именах своих сыновей о разных политических намерениях: если Изяславичи и Всеволодовичи продолжили эту традицию, включая в свой состав имена князей - соперников деда и прадеда, тем самым возрождая княжеский именник и полном составе, включая имя убийцы Бориса и Глеба Свягополка, то Святославичи ограничились именами своих близких по времени предшественников по княжеству Черниговскому, что позволяет видеть в этом явлении их отказ от претензий на Киев[58] [59]. И.Н. Данилевский считает, что для черниговских князей было характерно сочетание чрезвычайно редкого для княжеской среды хри-

стианского имени Никола (св. Николай Мирликийский почитался на Руси чуть ли наравне с Христом) с языческим именем Святослав1.

В.В. Долгов выразил сомнение в существовании специальных аристократических имен, хотя считает, что предпочтения, существовавшие в роду Рюриковичей, ясны из русских летописей[60] [61]. Ученый высказывает мнение о том, что имена, достойные князя, видимо, все же были, поскольку, например, у бояр часто встречаются имена, никогда не используемые в княжеском роду - известный Ян Вышатич - ни Янов, ни Вышат среди князей нет[62]. В.М. Гущин высказывается более определенно - частота употребления определенных имен позволяет считать их династийными[63]. В любом случае с древних времен личное имя выступало как социальный знак[64]. Длительное время имена-титулы - Святослав, Ярополк, Владимир и т.п. даются только представителям княжеских семей и являются как бы династическими[65]. А династический именослов был достаточно консервативен. Так, у М.П. Погодина читаем следующее: «Употребительных имен было очень мало, не больше двадцати»[66]. Такого же мнения придерживается Ф.Б. Успенский, подчеркивающий, что традиция имянаречения в правящих династиях на Руси была чрезвычайно устойчива в том, что касалось выбора имени для потенциальных наследников власти[67]. На важную политическую особенность княжеского именослова обратил внимание В.А. Никонов на примере имени Олег. Это имя принадлежало одному из основателей дина-стиии Рюриковичей, по какой причине имя Олег стало очень частым среди князей XI в. Но в борьбе за киевский стол Владимир Мономах обошел черниговского князя Олега Святославовича, потомки которого стали яростными противниками всей ветви Мономаховичей, прочно удерживавших за собой великое княжение. Имя Олег стало одиозным в Киеве, а затем и в Суздале, но зато самым частым в Черниговских владениях (Рязань, Муром) и связанных с ними уделах1.

В «княжих» именах сакральная связь родства редко простиралась дальше деда. Следует отметить, что в XII в. на этом основываются собственные традиции княжого властвования - князья на Руси могли быть только из рода Рюриковичей. Языческие имена князей постепенно сменяются христианскими, а принципы выбора имени лишь несколько видоизменяются, но при этом проявляют исключительную стабильность. Из летописей «княжие» имена исчезают только в первое десятилетие XIV в., т.е. уже после монгольского нашествия[68] [69]. В.К. Зиборов считает, что традиция иметь два имени (княже и крестное) в разных русских княжествах существовала довольно долго - от двух до пяти столетий: владимирские князья уже с XII в. выступают под своими крестными именами (Андрей Боголюбский, Юрий-Георгий Долгорукий), а рязанские князья еще в XV в. выступают под своими княжими именами[70]. И лишь к концу XVII - началу XVIII в. можно отметить полное торжество христианской системы имянаречения.

Несколько иное положение с имянаречением дружинников. Бояре-дружинники довольствуются простыми собственными или заимствованными именами, имеющими уменьшительную или просторечную форму. Но, как правило, дружинники назывались по имени и отчеству, и в этом был знак их высокого достоинства, например, с древних времен известны: Иван Жирославич (1078), Иванко Захарьич (1106), Иван Войтишич, Петр Ильич (1146), Петр Бориславич (1178)[71] [72]. Летопись сохранила много весьма колоритных имен бояр, тысяцких и посадников: Воибор Негоче-вич, Жирослав Нажирович, Рагуил Добрынич, Мирошка Несдинич[70]. Характерно, что понятия «рать» и «вой» фигурируют в составе многих собственных имен дружинников: «убиша... новгородьць: ...Ратьмира Нежатиница»[74], «тысячьскыи Ратиборъ»[75] «ходи Вячеславъ на Дунай с Фомою Ратиборичемъ»[76]; «Воиборъ Генечевичь и сече по главе саблею»[77] и т.п. Из Новгородской первой летописи также известно мирское

имя архиепископа Новгородского Антония, выходца из боярской семьи: «бяше пришьлъ... Добрыня Ядреиковиць изъ Цесаряграда и привезе съ собою гробь господень»1.

Отсутствие наследственных родовых имен у бояр сильно затрудняет возможности генеалогического изучения ранней знати. Не имея дополнительной информации, попросту невозможно проследить родственные связи между отдельными боярами-дружинниками, упоминаемыми в летописях. В.В. Долгов и М.А. Савинов объясняют это тем, что молчание источников о боярских и дружинных родословных скорее всего имеет причиной их не особенно аристократическое происхождение. Вероятно, большая часть их происходила от простых дружинников, а те, в свою очередь, из свободных общинников, высокое положение которых было не наследственным, а лично заработанным, выслуженным, добытым благодаря счастливому случаю и собственному мужеству[78] [79]. Действительно, имена бояр, кроме князей, в летописях встречаются редко и упоминаются большей частью без отчеств. Неопределенность увеличивается еще и тем, что иногда употребляются имена христианские, а иногда языческие. Н.М. Тупиков отмечал, что русские имена имели значение личных имен, но иногда имели значение прозвищ, поэтому «признание русского имени равноправным с христианским или же имеющим значение только прозвища зависило от воли отдельных лиц, носивших это имя или писавших документ, куда заносился владелец имени»[80]. В.К. Чичагов был не согласен, считая, что «принятие греческих имен в качестве личных и изменение русских имен в прозвища было обусловлены закономерностями русского исторического процесса, а не волею отдельных лиц»[81]. Но все же сошлемся на исследование М.П. Погодина, утверждавшего, что звания боярские и детские были наследственными, хотя в летописях нигде нет этого подтверждения. Близко к этому суждению мнение Б.Д. Грекова, утверждавшего, что «для дружины именно характерно то, что она не «набиралась», как «вой», а пополнялась путем рождения от старых членов дружины и путем приема новых людей, в которых нуждался князь или боярин и которые сами стремились попасть в состав княжеского и боярского двора»[82]. В.Т. Пашуто тоже считал, что сильным

князьям бояре служили поколениями1. Например, галицкие бояре Иван Халдеев[83] [84] и Избигнев Ивачевич[85]; долгие годы нес службу Константин Серославич[86]. Продолжительное время служили Тудор Елчич[87], Петр Бо-риславич[88] и др. М.Ф. Владимирский-Буданов предположил, что в Новгороде должности тысяцких были наследственными[89]. Дружинников с детства учили искусству войны и обращения с оружием. Они должны были владеть мечом, копьем, топором, палицей и луком, а также умело пользоваться щитом, знать приемы борьбы, но самым главным было искусство держаться в седле и управлять лошадью. М.П. Погодин проследил на протяжении нескольких столетий ряд родов дружинников, у которых должности воевод и тысяцких переходили от поколения к поколению. Анализ имен русских вельмож XI - XIII вв. показал, что в Киевской Руси преобладало именование одним именем, которое не передавалось из поколения в поколение, но при этом имелись случаи повторения имен предков в последующих поколениях бояр-дружинников[90]. Этому можно найти объяснение. В средневековом обществе, не обладавшем прочными и долговременными государственными институтами, родственные связи играли для бояр гарантирующую роль личной безопасности и стабильности их положения при князе. Род является основной категорией дружинно-княжеской знати, поскольку знатность могла проявиться лишь в контексте рода. «Родовая память» в Киевской Руси вполне обходилась двумя поколениями родственников: отцами и детьми. Поэтому именование человека с отцовским именем в качестве родового считалось вполне достаточным, а потому так называемые дедиче-ства (личные имена, образованные от имени деда) употреблялись исключительно редко[91]. Следует учесть, что оппозиция службы и происхождения, видимо, общественный продукт позднейших эпох, и вряд ли ее можно переносить в более раннюю эпоху. Лишь при условии существования устойчивых властных структур правители получили новый инструмент власти - лиц, выполняющих конкретные службы в пользу государства. Знатные роды дружинников времен Киевской Руси в отличие от княжеского рода были постоянно меняющимися образованиями, в которых родственники со стороны матери играли не меньшую роль, чем со стороны отца. Структура такого рода, по сути, не могла быть стабильной, поскольку в каждом поколении его состав неизбежно изменялся. Подобный характер структуры рода определял его своеобразное самосознание и именослов боярской знати - имена не наследовались из поколения в поколение. Для такого самосознания был особенно характерен отбор сохраняемых и развиваемых властно-служебных отношений, который акцентировал наиболее знатные связи, в том числе и с родственниками по материнской линии. Такое самосознание можно назвать «горизонтальным», а не «вертикальным» (генеалогическим с указанием родства по прямой нисходящей мужской линии сын - отец -дед), когда признавались многочисленные родственники и свойственники из боковых линий того же поколения, а предки часто забывались.

Исключительной прерогативой высшей дружинно-княжеской знати на Руси являлась традиция величания по отчеству, с «вичием». Ф.Б. Успенский высказал предположение о том, что отчества в дружинной среде начинают укореняться, условно говоря, во времена Игоря - именно тогда у членов княжеского рода появляются новые, актуальные лишь в русском контексте родословные1. Ученый считает, что именно скандинавский образец послужил моделью именования по отцу на восточно-славянской почве. Отчества происходили не только от мужских имен, но иногда от женских: «И внукъ Володимерь Василко Маричиниць (сын княгини Марии Владимировны, внук Владимира Мономаха - Авт.) оубьенъ быс ту»[92] [93], «бяшеть бо Олегъ Настасьчичь (сын Ярослава Галицкого и его любовницы Анастасии - Авт.) и бе емоу миль»[94], «в то веремя мужь Давидвъ Василь Настасичь (боярин смоленский - Авт.) и прие-хавъ поведа князю своему»[95]. Благодаря восприимчивости в княжеском роде Рюриковичей скандинавской культурной модели именований, включающей в себя патроним, у знати имя отца стало служить отсылкой ко всей истории рода в целом: «князь Владимиръ Святославовичъ, внук Всеволожь, правнук Ольговъ, правнук Святославль, праправнук Ярославль, пращур великаго Владимира»[96]; «князя великаго Дюргя (Юрия - Авт.) сына Володимиря Мономаха внука Всеволожа правнука Ярославля пращюра великаго Володимира, хрестившаго всю землю

Рускоую»1. Естественная генеалогическая структура (прадед - дед -отец) преобразуется в социально стратифицированную. И что наиболее существенно, наличие отчеств становится социально маркированным признаком - они есть у тех, кто принадлежит к элите, у князей, их родственников. Затем в качестве такого знака элитарности способ именовать с отчеством заимствовался, как результат подражания, ближайшим окружением киевского князя. Н.М. Тупиков считал, что с XIII в. боярско-княжеская знать перестает называться только по имени[97] [98]. Ранние примеры такого именования с отчеством человека из княжеского окружения мы находим, например, в Повести временных лет под 975 г., где приводится рассказ об убийстве Люта, сына княжеского воспитателя Свенельда, и убитый именуется там с отчеством Свенельдич[99]. В качестве еще одного примера приведем летописный рассказ о том, как Изяслав Мстиславич отправил в 1147 г. в Киев для созыва веча двух «мужей-ки-ян», неких Добрынку и Радила[100]. Их социальный статус в летописи точно не обозначается (видимо, они были отроками или горожанами-вечни-ками), но показательно, что они называются не «мужами князя» (т.е. дружинниками) и у них нет и отчеств («вичей»). В ранних летописных свидетельствах князь или дружинник может быть поименован и с отчеством на «-ов» или «-ев», и с отчеством на «-ич» («Святослав сын Игорев» и «Ярославец Святополчич»). С определенного времени наличие отчества - практически непременный атрибут правителя и знати, а также средство социальной дифференциации, в значительной степени сохранявшее свой элитарный характер на протяжении последующих веков. Люди низкого социального положения, например смерды, долго вообще не имели различительного значения имен. Крестьяне, ремесленники, торговцы обычно предпочитали не календарные христианские, а языческие имена в их народной, разговорной форме. Кроме того, часто в источниках употребляются уменьшительные или пренебрежительноуничижительные формы имен. Восстановить по ним полную форму имени довольно сложно. И.М. Ганжина считает, что морально-этический климат древнерусского и средневекового общества оказал огромное влияние на формирование прозвищ среди незнатного населения, как бы выворачивая наизнанку все лицемерные покровы человеческого существования[101]. Иначе говоря, люди простого звания часто всю жизнь жили с тем именем-прозвищем, которое было усвоено ими еще в детстве. Различие прозвищ и языческих имен не всегда просто установить. Это связано, в частности, с обычаем давать детям имена, образованные от этнонимов, названий животных, растений, тканей и других предметов, «защитные» имена. Следовательно, упоминание именно крестильного имени, а также отчества или, наоборот, их отсутствие может, по-видимому, рассматриваться как признак, косвенно указывающий на социальную принадлежность к рядам своеобразной военной аристократии Киевской Руси.

В целом можно сделать вывод о том, что в дружинно-княжеской этике имянаречения присутствовали, с одной стороны, как идея привилегированности военного сословия по отношению к простому народу, с другой - как идея равенства и дружбы в этой группе избранных, с третьей -как идея образования иерархии на основе не только индивидуальных заслуг, но и старшинства.

  • [1] Кобрин В.Б. Опричнина. Генеалогия. Антропонимика. Избранные труды. М„ 2008. С. 222.
  • [2] Кузьмин А.Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003. С.314-320.
  • [3] Штернберг Л.Я. Эволюция религиозных верований (лекции, читанные в 1925/26 и 1926/27 учебном году) // Л.Я. Штернберг. Первобытная религия в свете этнографии. Исследования, статьи, лекции / под ред. и с предисл. Я.П. Алькора. Л., 1936. С. 309. 98
  • [4] Лимонов Ю.А. Христианство и менталитет русского человека средневековой эпохи // Восточная Европа в древности и средневековье. Язычество, христианство, церковь. Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР В.Т. Пашуто. Москва, 20-22 февраля 1995 г. Тезисы докладов. М., 1995. С. 36.
  • [5] Цит. по: Круг жизни / сост. Н. Будур, И. Панкеев. М., 1999. С. 89.
  • [6] Успенский Ф.Б. Скандинавы. Варяги. Русь: Историко-филологические очерки. М., 2002. С. 78.
  • [7] Буслаев Ф.И. Значение собственных имен: Лютичи, Вильцы и Волчки в истории языка // Временник Императорского Московского общества истории и древностей российских. Книга десятая. М., 1851. Материалы. С. 11-19.
  • [8] 3 Мозоль Е.В. Сравнительный анализ культов волка и медведя в древнерусской языческой традиции // Известия Российского государственного педагогического университета им А.И. Герцена. 2008. Вып. 63(1). С. 210.
  • [9] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 71.
  • [10] Кулабухов В.С. Имена как форма отражения мировоззрения древнерусского населения // Научные ведомости Белгородского государственного университета. 2007. № 1(32). С. 42.
  • [11] Успенский Ф.Б. Скандинавы. Варяги. Русь: Историко-филологические очерки. М., 2002. С. 77.
  • [12] Морошкин М.Я. Славянский именослов, или собрание славянских личных имен в алфавитном порядке. СПб., 1867. С. 20.
  • [13] О.И. Тручачев считает, что слав. обнаруживает исходное значение «набухший», «выросший», «усилившийся». Терминологизированный сакральный характер с оттенком внешнего «сияния» прибавился позже. Например, 100
  • [14] - не тот, чья слава «сакральна», но тот, у кого она возрастает, ширится. Еще явственнее это в случае с именем Зу^оръ1къ = тот, полк (дружина) которого множится. См. Трубачев О.Н. Мысли о дохристианской религии славян в свете славянского языкознания // К истокам Руси. Народ и язык. М., 2013. С. 78.
  • [15] См.: Вельтман А.Ф. Несколько этимологических наведений // Журнал Министерства народного просвещения. СПб., 1840. Часть XXVI. Отделение VII. С. 17.
  • [16] Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1979. С. 43.
  • [17] Цит. по: Кулабухов В.С. Указ. соч. С. 42.
  • [18] Послание к князю о вере латинской того же Феодосия к тому же Изясла-ву // Библиотека литературы Древней Руси / РАН. ИРЛИ; под ред. Д.С. Лихачева, Л.А. Дмитриева, А.А. Алексеева, Н.В. Понырко. СПб., 1997. Т. 1: XI - XII века. С. 449.
  • [19] Членов А.М. К вопросу об имени Святослава // Личные имена в прошлом, настоящем и будущем. М., 1970. С. 326.
  • [20] Панова В.И. Киевский свод 1198 года по Ипатьевской летописи как источник для изучения рождения, имянаречения и крещения княжеских младенцев в русской земле в XII веке // Вестник Воронеж, гос. ун-та. Серия: История. Политология. Социология. 2014. № 3. С. 24.
  • [21] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 146.
  • [22] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 174.
  • [23] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 280.
  • [24] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 1950. С. 41.
  • [25] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 708.
  • [26] Клейненберг И.Э. Основные принципы выбора новых личных имен и адаптации иноязычных в России в X - XIX вв. II Вспомогательные исторические дисциплины. Том IX. Л., 1978. С. 65-67.
  • [27] Евгений митрополит. О личных собственных именах у Славяно-Руссов // Вестник Европы. М., 1813. ЬХХ. С. 16.
  • [28] Копыленко М.М. Кальки греческого происхождения в языке древнерусской письменности // Византийский временник. Том XXXIV. М., 1973. С. 145.
  • [29] 3 Горский А.А. Русское Средневековье. М., 2010. С. 134.
  • [30] Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Выбор славянского и греческого имени для русского князя // Становление славянского мира и Византия в эпоху раннего средневековья. «Славяне и их соседи». XX конференция памяти В.Д. Королюка. М„ 2001. С. 56-60.
  • [31] Федотов Г.П. Русское религиозное сознание: киевское христианство, X -XIII вв. // Православие и католичество: социальные аспекты. ИНИОН. Серия «Актуальные проблемы Европы». М., 1998. Вып. 3. С. 121.
  • [32] Трубачев О.Н. Новгород Великий // К истокам Руси. Народ и язык. М., 2013. С. 98.
  • [33] Толочко П.П. Ранняя Русь: история и археология. СПб., 2013. С. 159.
  • [34] э Кобрин В.Б. Опричнина. Генеалогия. Антропонимика. Избранные труды. М„ 2008. С. 238.
  • [35] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 708.
  • [36] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 711.
  • [37] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 275.
  • [38] Гущин А.Р. Из наблюдений над именословом домонгольских Рюриковичей // Восточная Европа в древности и средневековье. Язычество, христианство, церковь. Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР В.Т. Пашуто. Москва, 20 - 22 февраля 1995 г. Тезисы докладов. М., 1995. С. 11.
  • [39] Тупиков Н.М. Исторический очерк употребления древнерусских личных собственных имен // Н.М. Тупиков. Словарь древнерусских личных собственных имен. СПб., 1903. С. 4.
  • [40] Литвина А.Ф., Успенский Р.Б. Выбор имени у русских князей в X - XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. С. 31.
  • [41] Чичагов В.К. Из истории русских имен, отчеств и фамилий (вопросы русской исторической ономастики XV - XVII вв.). М., 1959. С. 12.
  • [42] Хождение игумена Даниила в Святую землю // Русская хрестоматия. Памятники древней русской литературы и народной словесности / Сост. Ф.И. Буслаев. М„ 1907. С. 70.
  • [43] Повесть временных лет. С. 153.
  • [44] 3 Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о Русской истории. Т. VII. Удельный период. М., 1856. С. 446.
  • [45] Памятники древнерусской церковно-учительской литературы. Вып. 1. СПб., 1894. С. 70.
  • [46] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 567.
  • [47] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 659.
  • [48] Карпов А.Ю. Ярослав Мудрый. М., 2001. С. 401, 539.
  • [49] Пчелов В.Е. Рец. на книгу Литвиной А.Ф., Успенского Р.Б. Выбор имени у русских князей в X - XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006; Средние века: исследования по истории средневековья и раннего Нового времени. Вып. 69(3). М., 2008. С. 215.
  • [50] Белецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., 1978. С. 36.
  • [51] Комарович В.Л. Культ рода и земли в княжеской среде // ТОДРЛ. М.-Л., 1960. Т. 16. С. 90.
  • [52] Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о Русской истории. Т. VII. С. 445.
  • [53] Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. Первый век христианства на Руси. М., 1995. С. 486.
  • [54] Толочко П.П. О происхождении Ярослава Мудрого // Ярослав Мудрый и его эпоха / под ред. И.Н. Данилевского, Е.А. Мельниковой. М., 2008. С. 14. 108
  • [55] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI -первой трети XIII в. СПб., 2003. С. 576.
  • [56] Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Младшие сыновья и старшие внуки Ярослава Мудрого (из истории имянаречения у Рюриковичей) // Ярослав Мудрый и его эпоха / под ред. И.Н. Данилевского, Е.А. Мельниковой. М., 2008. С. 17.
  • [57] Еремин Е.П. Волынская летопись 1289 - 1290 гг. как памятник литературы // Еремин Е.П. Литература Древней Руси. Этюды и характеристики. М. - Л., 1966. С. 179.
  • [58] Назаренко А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого // Отечественная история. 1993. № 3. С. 68.
  • [59] Свердлов М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI -первой трети XIII вв. СПб., 2003. С. 578. 110
  • [60] Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX - XII вв.). М„ 1998. С. 260.
  • [61] Долгов В.В. Рождение и ранний период жизни ребенка в Древней Руси XI - XIII вв.: методы ухода, обрядовая защита, ценностные приоритеты // Вестник Удмуртского университета. История. 2007. № 7. С. 32.
  • [62] Там же.
  • [63] Гущин А.Р. Из наблюдений над именословом домонгольских Рюриковичей // Восточная Европа в древности и средневековье. Язычество, христианство, церковь. Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР В.Т. Пашуто. Москва, 20-22 февраля 1995 г. Тезисы докладов. М., 1995. С. 10-11.
  • [64] э Никонов В.А. Личное имя - социальный знак // Советская этнография. 1967. №5. С. 154.
  • [65] Литвина А.Ф., Успенский Р.Б. Выбор имени у русских князей в X - XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. С. 33.
  • [66] Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о Русской истории. Т. VII. Удельный период. М., 1856. С. 446.
  • [67] Успенский Ф.Б. Указ. соч. С. 22.
  • [68] Никонов В.А. Общество и имя. М., 1974. С. 14.
  • [69] Комарович В.Л. Указ. соч. С. 92.
  • [70] Зиборов В.К. О крестном имени киевского князя Изяслава Ярославовича // Русские древности. К 75-летию профессора И.Я. Фроянова / отв. ред. проф. А.Ю. Дворниченко. СПб., 2011. С. 116.
  • [71] Погодин М.П. Указ. соч. С. 447.
  • [72] 3 Вилкул Т.Л. Летописные «бояре» и «чернь» на вече (XII - XIII вв.) // Средневековая Русь. Выпуск 5 / под ред. А. А. Горского. М., 2004. С. 63.
  • [73] Зиборов В.К. О крестном имени киевского князя Изяслава Ярославовича // Русские древности. К 75-летию профессора И.Я. Фроянова / отв. ред. проф. А.Ю. Дворниченко. СПб., 2011. С. 116.
  • [74] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 1950. С. 45.
  • [75] Там же. С. 88.
  • [76] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 284.
  • [77] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 518.
  • [78] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 1950. С. 52.
  • [79] Храбры Древней Руси. Русские дружины в бою / В. Долгов, М. Савинов. М„ 2010. С. 117.
  • [80] Тупиков Н.М. Исторический очерк употребления древнерусских личных собственных имен // Н.М. Тупиков. Словарь древнерусских личных собственных имен. СПб., 1903. С. 16.
  • [81] Чичагов В.К. Из истории русских имен, отчеств и фамилий (вопросы русской исторической ономастики XV - XVII вв.). М., 1959. С. 28.
  • [82] 0 Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 345. Примечание 1. ИЗ
  • [83] Пашуто В.Т. Особенности структуры Древнерусского государства // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 68.
  • [84] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 320.
  • [85] Там же. Стб. 449, 497.
  • [86] Там же. Стб. 488.
  • [87] 3 Там же. Стб. 507, 616.
  • [88] Там же. Стб. 461, 541.
  • [89] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права с дополнениями. Киев; СПб., 1900. С. 83.
  • [90] Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о Русской истории. Т. VII. Удельный период. М., 1856. С. 92-102.
  • [91] Данилевский И.Н. Указ. соч. С. 263.
  • [92] Успенский Ф.Б. Указ. соч. С. 79.
  • [93] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 304.
  • [94] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 657.
  • [95] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 535.
  • [96] Руская летопись по Никонову списку. Изданная под смотрением Императорской академии наук. Часть вторая до 1237 года. СПб., 1768. С. 225.
  • [97] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 383п.
  • [98] Тупиков Н.М. Исторический очерк употребления древнерусских личных собственных имен // Н.М. Тупиков. Словарь древнерусских личных собственных имен. СПб., 1903. С. 23.
  • [99] Повесть временных лет. С. 53.
  • [100] ПСРЛ. Т. 1.Ст. 316.
  • [101] Ганжина И.М. Средневековые антропонимы в контексте народной культуры: прозвища, отражающие отношение человека к труду // Славянский альманах 2008. М„ 2009. С. 348-349.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >