КИЕВСКАЯ РУСЬ - ДРУЖИННОЕ ГОСУДАРСТВО

Формирование Киевской государственности на принципах героической военно-дружинной ментальности

В дискуссии по истории древней Руси на страницах журнала Министерства народного просвещения второй половины XIX в. историк Е.А. Белов справедливо критиковал С.М. Соловьева, В.И. Сергеевича, Н.И. Костомарова, А.Д. Градовского за то, что в их трудах о формировании древнерусской государственности мало внимания придавалось значению дружины1. В современной исторической науке этот упрек был учтен. В работах Е.А. Мельниковой тип Киевской Руси относится к дружинному государству, основанному на экономических признаках и лишенному юридических оснований (существовали лишь экономические классы и отсутствовали политические сословия)[1] [2]. Основной особенностью зарождающегося государства, по мнению ученого, являлось то, что его функции выполнялись главным образом военной организацией -дружиной[3]. Е.А. Мельникова развивает свое предположение, подчеркивая, что основой экономики древнерусской элиты была военная деятельность[4]. По этому поводу П.С. Стефанович делает попытку теоретического уточнения понимания сути «дружинного государства» в российской и немецкой историографии, указывая на то, что немецкие ученые, выделяя «дружинное государство» как особый тип древнего государства, связывали его с отношениями верности между правителем и его «подданными», выстроенными по аналогии отношений, формирующихся в военной дружине. Иначе говоря, немецкие историки подчеркивают особый характер древней государственности в условиях превалирова-

ния личных отношении, где не только вассалитет напрямую связывался с дружиной, но и признание населением власти правителя интерпретировалось именно как дружинная верность1. В этом проявляется главное различие с российской историографией, поскольку с точки зрения концепции Е.А. Мельниковой военно-торговая (дружинная) экономика принципиально отличалась от производящей своим характером, механизмами функционирования, формами, организацией и существовала в значительной степени в отрыве от нее. В силу экономических причин и отсутствия четкого проявления верности подвластных племен князю на севере Руси (Новгород) зарождается аристократическо-родовая, а не дружинно-княжеская форма правления. Но со временем дружинная культура все больше оказывала влияние на культуру древнерусских городов и пригородов, соответственно, верность населения княжеской власти выстраивалась, даже с учетом возрастания роли городского веча, по подобию дружинных отношений. Н.П. Павлов-Сильванский считал, что полное господство дружинного склада высшего класса относится к киевскому периоду нашей истории, от времен Игоря, Святослава и Владимира Святого, через век Ярослава Мудрого и его сыновей, до времен Владимира Мономаха и его сына Мстислава Великого[5] [6]. Но Н.Ф. Котляр уточняет, что такая форма государственности заканчивается на эпохе князя Владимира Святославовича, а правящая страта такого государства, представлявшая верхушку дружины, составляла элементарный аппарат управления. При князе Ярославе Владимировиче дружина играет уже исключительно военную роль, но и ему приходилось считаться с ней[7]. Е.А. Шинаков считает, что «дружинное государство» в IX - X вв. представляло собой двухуровневую властную систему, верхний уровень которой образует правящая военно-торговая корпорация «Русь», нижний - племенные князья, вожди, старейшины территориальных вождеств-княжеств и прото городов-государств[8]. Ученый полагает, что «дружинное государство» на Руси не имеет не только четко выраженного характера, но и хронологических рамок. Оно зарождалось как бы «рывками» при Олеге и Святославе, пережило расцвет при Вла-

димире, а затем медленно трансформировалось в иные структуры при Ярославе и его наследниках1. И.Я. Фроянов настаивал на том, что восточнославянское общество IX - XI вв. было иерархией славянских племенных союзов, которую сумели подчинить под свой контроль скандинавские конунги, опираясь на военную силу своих дружин и поддержку Полянской общины. Такой социум, по его мнению, еще не являлся государством в классическом виде[9] [10]. Интересное замечание делает Д.М. Ко-тышев, утверждая, что «военный» путь движения славянского социума по пути к ранней государственности открывал возможности экономического роста в виде получения военной добычи, даней и контрибуций как основы вождестской структуры, в которой главной была не хозяйственно-административная, а военно-дружинная составляющая[11].

Итак, в памятниках, созданных в близкой к дружинно-княжеской среде, дружина наделяется различными чертами, некоторые из которых возможно отнести к политически значимым, т.е. раннесредневековые русские литературные памятники прилагают соответствующие характеристики к дружине как политической общности:

  • - высокий престиж среди других слоев народа;
  • - верность своим вождям;
  • - мудрость в совете князя;
  • - превосходство над смердами и горожанами в законодательной защите;
  • - сознание связи дружины с князем и всей династией Рюриковичей (все представители этого древнерусского княжеского рода считались «братьями» независимо от принадлежности к тем или иным его ветвям).

Но мы постараемся взглянуть на дружинный тип государства с культурной точки зрения, полагая, что взаимосвязь князя и дружины - это основа будущей ментальности всего служилого класса и соответствующих этой ментальности обычаев организации государственной службы в России. Можно предположить, что именно с этой эпохи люди, обладавшие силой и доблестью, стали рассматриваться на уровне государства как «великие мужи», которым должны подражать и которые поощряются народной славой. Как указывал Ф.И. Буслаев, «древнейшее понятие о герое, соединившим в себе власть политическую со всяким нравственным авторитетом выразилось в древнеславянском слове "ви-

тязь"»1. Историк-славист Л. Нидерле считал, что это слово обозначало у древних славян воина, который приходил на войну вооруженным необходимой амуницией и призывался условным знаком - поджиганием вороха прутьев, называемых уШ[12] [13]. Н.П. Павлов-Сильванский уточнял смысл этого слова уже в условиях дружинной организации государства: «Пришельцы варяги были подвижными воинами, витязями; не имея первоначально земельных владений, они жили военной добычей и содержанием, получаемым от князей, они были не земскими, но княжими мужами, были связаны только с князем товариществом военной дружины»[14]. А.С. Орлов в своей монографии «Героические темы древней русской литературы» писал: «Средневековое русское повествование полно героическими сюжетами в обоих своих руслах - в церковном и светском, такими сюжетами, в которых деяния изображаются как труд и подвиг, направленные к общему благу народа, согласно пониманию его в феодальную эпоху жизни государства»[15]. В.П. Андрианова-Перетц подчеркивала, что наукой убедительно доказан факт того, что героическая тематика заняла в древнерусской литературе с первых ее шагов господствующее место и что в художественном воплощении именно этой тематики зарождались и крепли те качества русской литературы, которые поддерживают единство русского литературного процесса на всем его протяжении: народность, реализм изображения и высокая выразительность литературного языка[16].

Следует признать, что древнее общество становится военным не потому, что существует благодаря войне или с целью войны, а потому, что оно пребывает в войне и в силу этого по необходимости вырабатывает свои представления о том, что такое мир. Какими типическими чертами наделяется дружина в летописных текстах, какие предъявлялись ей моральные требования, все это составляет «систему координат», по которой древнерусские книжники оценивали в своих взглядах военные события и дела княжеских войск и городских ополчений. Уже исходя из этих координат при исследовании приходится отбирать имеющиеся свидетельства и оценивать те или иные факты, способные пролить свет на ценностные доминанты дружинно-княжеской знати и простых воинов. Иначе говоря, только такой подход позволяет судить о структуре и содержании дружинной ментальности в соответствии с внутренними связями системы ценностей самих древних восточных славян и с учетом широкого социокультурного контекста эпохи. Ведь война древности слабо мотивировалась со стороны ее участников чисто экономическими или геополитическими соображениями, а в первую очередь это была война не только ради захвата или защиты, но прежде всего для выражения в социальной практике символических категорий своей культуры и этики. Воинское сословие, занимавшееся управлением в мирное время, оказывалось во всех смыслах «передовым отрядом» своего общества, реализующим позитивные ценности и нравственные начала. Д.С. Лихачев считал, что воинское сословие стремилось идеологически обосновать отношения господства. И один из способов заключался в том, что «этим отношениям господства и подчинения придавался характер добровольности или «благодеяния», «защиты», «милости» со стороны господствующего класса... путь патроната сыграл значительную роль: все формы феодального насилия подводились под этот патронат, изображались «кормлением сирот» [под этими «сиротами» - термином первоначально библейским - очень часто разумелись в Древней Руси именно крестьяне]1. Под 1212 г. в посмертном слове князю Всеволоду Большое Гнездо записано: «украшенъ всеми добрыми нравы, злыя казня, а добросмысленых милуя, князь бо не туне мечь носить в месть злодеем, а в похвалу добро творящим. ...и ту такоже исполни всем испол-неньем, имея присно страх Божии в сердци своем, подавая требующим милостыню, судя суд истиненъ и нелицемеренъ, не обинуюся лица сил-ных своихъ бояръ, обидящих менших и работящих сироты и насилье творящим»[17] [18]. Видимо, к дружинно-княжеской знати обращался книж-ник-монах, написав: «Аште имееши дрьзновение къ властелемъ и къня-земъ, поскърби о обидимемь отъ сильнаго, и до пота попьри по сироте, да въменить Господь капля пота твоего съ кръвию мученичьскою (А если можешь просить властителей и князей, заступись за обиженных сильными, и до пота сразись за сирот - приравняет капли пота твоего Господь к крови мучеников)»[19].

Для понимания дружинно-княжеской ментальности большое значение, безусловно, имеет изучение сакральных основ военной организации и религиозных культов, почитавшихся в воинской среде. В древнее время подразумевалось, что сила дается свыше, поэтому ей сопутствует и моральная правота. Одним из наиболее существенных элементов древних представлений о государственной власти была уверенность в магической связи правящего рода, а вместе с тем и личности каждого его представителя с вверенной его власти (попечению) землей. Эта связь настолько прочна, что князь и земля предстают своего рода неразъединимым целым. Средства, гарантирующие процветание страны, магические: это жертвоприношения и языческие обряды. И такие средства используют все русские князья дохристианской Руси. От князя, являвшегося в языческое время одновременно жрецом и магом, зависело плодородие и процветание земли. Близость к сакральному ставила сословие воинов на второе место, а порой и в один ряд со священнослужителями. Таким образом, князь и его дружина оказывались защитниками, выступавшими с позиции носителя правой силы, а следовательно, и морали того древнего периода, имеющей продолжение уже в христианское время. Не случайны слова Владимира Мономаха в его Поучении: «И ху-даго смерда и убогыъ вдовицъ не далъ есмь сильным обидьте»1. В.О. Ключевский, рассуждая о том, почему древнерусское общество прилежно училось понимать и исполнять христианскую заповедь любви к ближнему, писал: «При общественной безурядице, при недостатке безопасности для слабого и защиты для ближнего практика в той заповеди направлялась преимущественно в одну сторону: любовь к ближнему полагали прежде всего в подвиге сострадания к страждущему, ее первым требованием признавали личную милостыню. Идея этой милостыни полагалась в основание практического нравоучения. Человеколюбие на деле значило нищелюбие. Древнерусский благотворитель, «хри-столюбец», менее помышлял о том, чтобы добрым делом поднять уровень общественного благосостояния, чем о том, чтобы возвысить уровень собственного духовного совершенствования»[20] [21]. Русский философ В.В. Розанов считал, что «древняя Русь понимала и ценила только личную, непосредственную благотворительность, милостыню передаваемую из руки в руку, притом «отай», тайком, не только от постороннего взгляда, но и от собственной «шуйцы» (левая рука - Авт.). Нищий был для благотворителя лучший богомолец, молитвенный ходатай, душевный благодетель»[22]. Согласно евангельской заповеди, забота об имуществе (накопление богатства) отвлекает от более насущного попечения о спасении души. Бедные ближе к Богу, и их молитвы скорее могут быть услышаны. Творя милостыню, добрые христиане находят себе в их лице молитвенных заступников в земных делах и благодатную возмож-

ность искупить любовью к ближнему свои земные прегрешения и заработать душевное спасение на том свете. Нестор в летописи так описывает эту формирующуюся моральную традицию, которой затем следовали по примеру князя все дружинники: «Повелел он [князь Владимир] всякому нищему и бедному приходить на княжий двор и брать все, что надобно, питье и пищу и из казны деньги. Устроил он и такое: сказав, что «немощные и больные не могут добраться до двора моего», приказал снарядить телеги и, наложив на них хлебы, мясо, рыбу, различные плоды, мед в бочках, а в других квас, развозить по городу, спрашивая: «Где больной, нищий или кто не может ходить?» И раздавали тем все необходимое. И еще нечто большее сделал он для людей своих: каждое воскресенье решил он на дворе своем в гриднице устраивать пир»1. Здесь надо сделать пояснение. Почему мылостыня получила такое распространение у восточных славян и особенно у элитной части как одна из высших христианских ценностей? Ответ заключается в том, что корнями этот обычай уходит в язычество, так стойко удерживающееся в славянском народном сознании. Практика милостыни, как подношения в христианском понимании, сближается с языческими жертвоприношениями, которые являются дарами богам и духам, в той степени, в какой эти дары способствуют перераспределению богатства, а богатые с точки зрения христианства всегда должны опасаться показать свое богатство, невыносимое для идей Христа. Но милостыня выступает в новом качестве жертвоприношения, которое Бог охотно оставляет людям. Важно еще учесть мнение А.Я. Гуревича о том, что в феодальном обществе понятия «бедный» и «богатый» имели не только экономическое содержание, но свидетельствовали не столько об имущественном положении человека, а прежде всего о его социальном статусе, т.е. близости к власти[23] [24]. В Киевской Руси могущественным и знатным мог быть лишь крупный землевладелец, богатый собственник - князь, боярин, тиун, фактически обладавшие кроме богатства еще властными полномочиями[25]. Поэтому понятие экономического богатства тогда не выступало вполне отделенным от категорий социального престижа и личной власти, т.е. от категорий морального значения. Не случайно все древнерусские поучения святых отцов сводят дела милостыни на личные отношения, на нравственнопрактическую почву, свидетельствуя, что милостыней любой человек,

а особенно состоятельный, не растрачивает своих богатств, а, наоборот, собирает их на тот свет: «Егда накормити убогого, тогда мни, яко себе накормишь еси. Тако бо вещество имеет си вещь: даваемая нами, къ намъ ся возвратить»1, - читаем в древнерусском сборнике конца XII в. «Пчела», или «Речи и мудрости от Евангелия, и от апостол, и от св. муж, и разум внешних философов». Идеи дружинно-княжеской «защиты» своих смердов, «сирот и вдов», конечно, выходили далеко за рамки патроната. Епископ Тверской (XIII в.) пишет в поучении: «Но глаголю вам, царем и князем и наместникам: утешайте скорбящих, избавляйте убогих от рук сильных: сии бо от богатых обидими суть»[26] [27].

Ограничение насилия у княжеских дружинников диктовалось не гуманностью, а уважением к себе как к воину. Поэтому авторитет и почитание у соратников приносило не притеснение слабого, а победа над достойным соперником. Признаком высокой нравственности в истинном воине считалось качество преодоления испытаний войны и постоянное подтверждение подвигами своего звания воина. Но можно добывать славу на войне, а можно отстаивать свое достоинство и статус в дружине в поединке среди «своих». Видимо, еще до появления дружинной культуры при родовом строе возникли элементы «этики борьбы равных соперников», включавшие правила «честной игры» для сражающихся. Формулирование и поддержание подобных этических правил оказывало облагораживающее влияние на нравы дружинно-княжеской среды, а через нее и на общую культуру народа, задавало идеальную планку поведения для тех, кто хотел достичь не только победы, но и укрепления личной чести. Интересна мысль В.П. Андриановой-Перетц о том, что древнерусская литература (как и фольклор), отражающая важные интересы дружинно-княжеской знати, принципиально стремилась выразить прежде всего общее, а не индивидуальное, независимо от того, шла ли речь о чертах положительных или отрицательных; из суммы общих элементов создавался идеал - красоты физической и моральной, поведения общественного и личного, отношений религиозных, государственных и семейных. Эти общие элементы в каждый исторический момент получали и некое постоянное эстетическое выражение -в слове, в красках и архитектурных формах[28]. А христианское мировоззрение, связывавшее сознание твердо установленными нормами, при замедленности общественного развития в Киевской Руси, надолго закрепляло в сознании людей определенные представления. Такие дружинные традиции и нормы морали воинов становились важной частью повседневных забот князя как вождя. Из «Поучения» Владимира Мономаха видно, что отроки пребывали под присмотром князя, как ученики, обучаясь этическим нормам дружинного поведения. «Не дайте пакости дъя-ти отрокомъ, ни своимъ, ни чюжимъ ни в селех, ни в житех» - поучает Владимир Мономах своих сыновей и других князей1.

В дружину князья старались привлечь мастеров кулачного боя, борцов, стрелков, выдающихся фехтовальщиков[29] [30]. Характерно, что предпочтение, оказываемое одним воинам перед другими при выборе бойцов для какого-либо опасного предприятия, считалось почетом, обязывающим к героическим усилиям, и вызывало зависть. Напротив, почесть, оказанная другому, уязвляла воина, не получившего ее. Чтобы не лишиться ранее приобретенной славы и чести, воины готовы были сражаться с особенным мужеством и даже жертвовать жизнью. Допущенную вину и позор можно было загладить только доблестью. Нежелание делить славу победы с другими дружинами заставляло дружинников сражаться с особой энергией. Вспомним летописный сюжет о киевлянине Переяславле (Кожемяке), победившем в поединке печенежского богатыря. И не случайно историк М.В. Довнар-Запольский отмечал, что знатность дружинника, честь, которой он пользовался в дружине, определялась испытанной его храбростью и мощными его руками[31]. От этих воинов постоянно пополнялись, накапливались и сохранялись в дружине знания о всяком воинском мастерстве. Отношение к подобным поединкам у летописцев было неодобрительное, и упоминали о них в исключительных случаях, когда военное состязание оказывалось вплетенным в описание исторического факта. Так, например, в летописи под 1249 г. рассказывается о князе Ростиславе Михайловиче, осаждавшем один из городов в Галицкой земле на реке Сан и устроившем военный турнир с польским воеводой Воршем: «гогордащоу [возгордился - Авт.] же ся емоу и створиити игроу предъ градомъ: сразивъшоуся емоу со Воршемь. И падеся под ним конь, и вырази [вывихнул - Авт.] собе плече. И не на добро слоучися емоу знамение»[32]. Б.Н. Флоря считает, что появление таких состязаний связано с влиянием «рыцарской» культуры,

уже получившей заметное распространение у западных соседей Руси1. Внутренние бои дружинников могли иметь различные функции: судебные, когда они решали конфликтные вопросы, развлечения или один из способов воинской подготовки. Борьба как поединок дружинников, поначалу ведущийся без оружия, не раз описана в летописях. В X - XII вв. сражению обычно предшествовала борьба двух сильнейших воинов, бившихся перед строем изготовившихся к бою войск двух сторон. Исход боя во многом зависел от результатов этих рукопашных поединков. Они часто заканчивались схваткой уже без оружия, когда душили противника руками, сбивали наземь, добивали ножами, окованными дубинками, ногами[33] [34]. Включение нового воина в коллектив дружинников также могло сопровождаться определенным ритуальным действием, связанным с внутренним боем. При посвящении в дружинники через удар не только испытывали, но и передавали новое качество, иное самоощущение и более высокий статус[35], т.е. как бы выход из привычного для рядовых соплеменников мира старых родовых отношений и вступление в новую семью - специфическое военное братство. Только пройдя нелегкий этап посвящения, новый воин-дружинник включался в состав княжеской дружины в качестве полноправного ее члена, приобретая место на ступеньках социальной иерархии. Дружинная инициация, безусловно, имела свой мифологический контекст. В.В. Долгов, рассматривая, как в русском эпосе происходило поступление на княжескую службу, отмечает ряд существенных моментов, которые, видимо, имеют реальные исторические корни. Кандидат, чтобы войти в богатырскую дружину, как правило, должен совершить два подвига с существенной разницей между первым и вторым. Первый подвиг, как правило, носит характер простого удальства, доказывающий, что претендент действительно богатырь, а второй - обязательно «общественно полезный»: Добры-ня, во второй раз сражаясь со Змеем, вызволяет былинную княжескую племянницу Забаву Путятишну; Алеша Попович освобождает Киев от Тугарина. Таким образом, молодецкой прыти дается патриотическое направление[36]. В эпоху, когда только совершался переход от язычества к христианству и древнеславянские мифологические представления были реальностью, дружинная инициация как ритуал в рамках мифологического мышления имел свою сакральную модель, архетип - действие, выполнявшееся в начале времен богом, героем, предком. Как предполагает этнограф В.Г. Балушок, Перун, который в мифической битве с Велесом проходил инициационное испытание, был богом воинов, которому они поклонялись и подражали. Поэтому, как он считает, можно допустить, что участие инициантов в военных походах, где они побеждали своих первых противников, осмысливалось как аналог древнеславянского мифа о поединке Громовержца-Перуна и Змея-Велеса1. Языческий культ Перуна воплощал боевой «триумф», предполагал вечную готовность к поединку или битве, создавая необходимую моральную атмосферу в воинских сообществах. Именно Перуновское «бесстрашие», воля к победе была воинским образцом для древних славян, их постоянной готовности к смерти и давала им пропуск в мир власти, славы и силы.

Естественно, что летописцы - создатели письменных сводов конца XI - начала XII в. - уделяли взаимоотношениям князя и дружины значительное внимание, постоянно показывая элитарный статус дружины, и это дало возможность реконструировать характерные для общественного сознания эпохи русского раннего средневековья представления о моральных нормах отношений между дружиной и князем[37] [38] [39]. Главные принципы дружинно-княжеской ментальности состояли в следующем. Князь обязан любить свою дружину, по-братски делить все радости и невзгоды жизни, горечь поражений и радость побед, одаривать ее членов, устраивать пиры, которые символизировали единение князя и дружины. Дружинники же стремились укрепить чувство гордости за принадлежность к группе «лучших» и «избранных», своими подвигами прославить князя и себя. Князь определял роль и значение каждого члена своей дружины в зависимости от своего к ним уважения, дружинники делали все, что в их силах, чтобы добиться большего расположения со стороны князя. Как отметил историк С.В. Юшков, один из характерных моментов дружинного строя тот, что дружинники постоянно состояли при князе или боярине, жили при нем, разделяя все его интересы не только хозяйственного, но и морального плана . Историк А.Е. Пресняков подчеркивал: «Дружину можно назвать... союзом, построенным на общности очага и хлеба господина со слугами»[40] [41]. В летописях образы князей, как вождей дружины, строятся по некоему трафарету, и собственно почти все государи оказываются достойными правителями, обладающими моральными и физическими качествами, которые требуются и ожидаются от князя: красотой, мужеством, силой, ловкостью, щедростью и т.д. В.П. Андрианова-Перетц обратила внимание, что уже в старших летописных рассказах и исторических повестях князь - солнце; его слава - свет солнца, милость - солнечное тепло; смерть - закат солнца; скрывающиеся облаками или заходящие небесные светила - образ не только смерти, но и военного поражения князя. К ранним уподоблениям относятся также образы князя-сокола, охотничьей птицы; сила и храбрость князя вызывают, кроме того, образы льва, пардуса, тура; жадный, но иногда и храбрый князь - волк[42]. Со временем к этому добавляются типичные христианские добродетели. На это указывал литературовед И.П. Еремин, отмечая в «Повести временных лет» однотипные описания русских князей. Например, князя Ростислава летописец характеризует: «Бе же Ростислав мужь добль, ратен, взрастомь же леп и красен лицем, и милостив убогым». О князе Глебе: «Бе же Глеб милостив убо-гым и страннолюбив, тщанье имея к церквам, тепл на веру и кроток, взором красен». Князя Изяслава: «Бе же Изяслав мужь взором красен и телом велик, незлобив нравом, криваго ненавиде, любя правду; не бе бо в немь лети, но прост мужь умом, не воздая зла за зло»[43]. Как видим, портрет, т.е. описание внешнего облика героя, у летописца условен, исчерпывается двумя-тремя стандартными чертами и, как правило, всегда сводится к оценке моральных качеств героя. Оценка эта подчас перерастает под пером летописца в пространную характеристику морального облика героя. Из этих оценок летописцев можно извлечь общий вывод: князь в силу своего общественного положения должен заботиться о процветании и благополучии страны, в этом его главная функция; в языческий период она выражалась в жертвоприношениях и пирах, в христианскую эпоху - в поддержании благочестия и правосудия. Преступление же совершаемое князьями, как правило, влечет за собою у летопис-

ца кару и моральную оценку хрониста, причем рассказ о каре следует у него почти всегда непосредственно за рассказом о преступлении как его естественное продолжение. Так, гибель Игоря - кара за его корыстолюбие и жадность («аще ся въвадить волк в овце, то выносить все стадо, аще не убыоть его»); трагическая гибель Святослава - кара за то, что он в свое время матери не послушал («аще кто матере не послушаеть, в беду впадаеть»); смерть Ярополка Святославича - наказание за то, что он, Ярополк, брата своего Олега «власть иерея», что и явилось причиной преждевременной смерти Олега при осаде города Вручего, куда он бежал, спасаясь от Ярополка; гибель Святополка Окаянного - кара за грех братоубийства; смерть Бориса Вячеславича на Нежатиной Ниве - кара за тройное преступление: он навел половцев на Русь, против «стрыя» своего восстал, накануне битвы «похвалився велми, не ведый, яко бог гордым противится, смереным даеть благодать, да не хвалится силный силою своей»1. При изучении образа русского князя следует учесть ту существенную особенность, на которую указывает историк М.С. Грушевский и которая достаточно ярко воспроизводится в народном осмыслении последующих правителей России: «Расположение современного общества [современного летописцу], насколько можно судить, снискивалось не столько теми или иными конкретными результатами княжьей деятельности, сколько характером князя, его личным поведением, личною деятельностью. Излюбленный князь - человек верный, на него можно положиться, он хочет добра Русской земле, знает желания ее и при всяком случае поступит в ее интересах, - таково приблизительно было общественное представление. Результатом было не усиление деятельности общины, не расширение ее функций, а напротив - ослабление вечевой инициативы, контроля, расширение полномочий князя и еще большее проникновение его в жизнь земли. Таким образом, правление излюбленных князей убаюкивало общину, тормозило политическое развитие ее»[44] [45]. Все это могло происходить потому, что для того времени, по мнению А .Я. Гуревича, было характерно то, что «религия и экономика, частное и публичное, сакральное и мирское, власть и собственность не были целиком расчленены и обособлены»[46].

В летописи постоянно подчеркивается идея благонравности правителя, которая подается следующим образом: «Если князья справедливы в стране, то много согрешений прощается стране той; если же злы и лживы, то еще большее зло насылает Бог на страну ту, потому что

князь - глава земли»1. Д.С. Лихачев отмечал, что именно в этот раннефеодальный период вырабатывались уже некоторые элементы тех нравственных «царистских иллюзий», которые станут так характерны для крестьянства в более позднее время[47] [48]. Однако А.С. Ахиезер считает, что власть князей в Киевской Руси не была почвенной, спонтанно выросшей как «естественное» завершение вечевого управления. Это, по его мнению, означало, что с самого начала в княжеском институте государственного типа появилась трещина, противоречие, раскол между народом и князем, между низшим уровнем управления [вече] и уровнями государственного типа [дружиной]. Тем самым подрывались основы возможности «народной монархии» в России, которая поэтому навсегда осталась чисто идеологическим построением[49].

  • [1] Белов Е.А. Об историческом значении русского боярства до XVII века // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССХЫП. 1886. Отдел наук. С. 81, 87.
  • [2] Мельникова Е.А. К типологии становления государства в Северной и Восточной Европе (постановка проблемы) // Образование Древнерусского государства. Спорные проблемы. Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. Москва, 13-15 апреля 1992 г. Тезисы докладов. М„ 1992. С. 39.
  • [3] Мельникова Е.А. К типологии предгосударственных и раннегосударственных образований в Северной и Восточной Европе (Постановка проблемы) // Древнейшие государства Восточной Европы. 1992-1993 гг. М., 1995. С. 20.
  • [4] Мельникова Е.А. «Дружиною налезу сребро и злато»: военно-торговая экономика древнерусской элиты X в. // Восточная Европа в древности и средневековье. Миграции, расселение, война как факторы политогенеза: XXIV Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто, Москва, 18-20 апр. 2012 г.: материалы конференции / [редкол.: д. ист. н. Е.А. Мельникова (отв. ред.) и др.]. М., 2012. С. 181. 118
  • [5] Стефанович П.С. Бояре, отроки, дружины: военно-политическая элита Руси в X - XI веках. М., 2012. С. 104-105.
  • [6] Павлов-Сильванский Н.П. Государевы служилые люди. М., 2000. С. 11.
  • [7] Котляр Н.Ф. О социальной сущности Древнерусского государства IX -первой половины X в. // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования, 1992-1993 годы. М., 1995. С. 47; Он же. К вопросу о зарождении феодальных отношений в восточнославянском обществе // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2014. № 1(55). С. 20.
  • [8] Шинаков Е.А. Племена Восточной Европы накануне и в процессе образования Древнерусского государства // Ранние формы социальной организации. СПб., 2000. С. 306.
  • [9] Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства. Сравнительно-исторический аспект. 2-е изд. испр. и доп. М., 2009. С. 295.
  • [10] Фроянов И.Я. К истории зарождения Русского государства // Из истории Византии и византиноведения. Л., 1991. С. 76.
  • [11] Котышев Д.М. Из истории становления государственности в Восточной Европе: «Русская земля» в Среднем Поднепровье в IX - X веках // Вестник Удмуртского университета. История и филология. 2011. Вып. 3. С. 22. 120
  • [12] Буслаев Ф.И. О влиянии христианства на славянский язык. Опыт истории языка по Остромирову Евангелию. М., 1848. С. 171.
  • [13] Нидерле Л. Славянские древности. М., 2000. С. 377.
  • [14] Павлов-Сильванский Н.П. Государевы служилые люди. М., 2000. С. 6.
  • [15] Орлов А.С. Героические темы древней русской литературы. Обзор стиля «воинских» повестей XI - XVI вв. II Известия Академии наук Союза ССР. Отделение литературы и языка. Том II. Вып. 2. М.,1945. С. 69.
  • [16] 3 Адрианова-Перетц В.П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. М.; Л. 1947. С. 3.
  • [17] Лихачев Д.С. Некоторые вопросы идеологии феодалов в литературе XI -XIII вв. С. 78.
  • [18] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 436, 437.
  • [19] Изборник 1076 года / под ред. С.И. Коткова. М., 1965. С. 256-257.
  • [20] Летопись Нестора с включением Поучения Владимира Мономаха // Русская классная библиотека, издаваемая под редакцией А.Н. Чудинова. Вып. XVI. СПб., 1908. С. 132.
  • [21] Ключевский В.О. Добрые люди Древней Руси. 4-е изд. М., 1907. С. 2.
  • [22] Розанов В.В. Черта характера Древней Руси // В.В. Розанов. Религия и культура. Сб. ст. 2-е изд. СПб., 1901. С. 57.
  • [23] Повесть временных лет. С. 285.
  • [24] Гуревич А.Я. Начало феодализма в Европе // Гуревич А.Я. Избранные труды в 2 т. Т. 1. М; СПб, 1999. С. 231.
  • [25] М.А. Дьяконов предполагал, что тиуны, как княжие слуги, постепенно входят в состав дружины и князья стремятся распространить на них личные привилегии своих мужей (бояр). См. Дьяконов М.А. Очерки государственного и общественного строя Древней Руси. Изд. второе. СПб., 1908. С. 79. 124
  • [26] Цит. по: Попов А.В. Влияние церковного учения и древнерусской духовной письменности на миросозерцание русского народа и в частности на народную словесность в древний допетровский период. Казань, 1883. С. 323.
  • [27] Цит. по: Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IV. СПб., 1818. 2-е изд. Прим. 178.
  • [28] Адрианова-Перетц В.П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. Л., 1948. С. 10.
  • [29] Повесть временных лет. С. 158.
  • [30] Беляев И.В. Борцы в древней Руси // Русская беседа. 1856. Т. 2. Смесь. С. 58.
  • [31] Довнар-Запольский М.В. Дружина и боярство // Русская история в очерках и статьях / под ред. М.В. Довнар-Запольского. Т. 1. М., 1904. С. 295.
  • [32] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 801.
  • [33] Флоря Б.Н. Летописец Даниила Галицкого и «Моление» Даниила Заточника как памятники древнерусской общественной мысли XIII в. // Славянский альманах. 2009. М., 2010. С. 94.
  • [34] Амельченко В.В. Дружины Древней Руси. М., 1992. С. 95.
  • [35] Александров А.В. Кулачный бой «удар на удар» как важный элемент состязательно-прикладной культуры русских Западной Сибири во второй половине XIX - первой половине XX в. // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2010. № 2 (13). С. 174.
  • [36] Долгов В.В. Русский героический эпос как источник реконструкции элементов сознания народа Древней Руси XI - XIII веков: к вопросу об эпической 127
  • [37] картине социального быта // Вестник Челябинского государственного университета. 2008. Вып. 15. С. 18.
  • [38] Балушок В.Г. Инициации древнерусских дружинников // Этнографическое обозрение. 1995. № 1. С. 149.
  • [39] Флоря Б.Н. Правитель и знать в древнерусском летописании XII века // Средневековая Русь. [сб. ст.] / редкол.: А.А. Горский (отв. ред.) [и др.]; Рос. акад. наук, Ин-т всеобщей истории, Ин-т российской истории. Вып. 8. М.: Инд-рик, 2009. С. 67. 128
  • [40] Юшков С.В. Общественно-политический строй и право в Киевском государстве. М., 1949. С. 110.
  • [41] Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X -XII столетий. СПб., 1909. С. 225.
  • [42] Адрианова-Перетц В.П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. М. - Л. 1947. С. 56.
  • [43] Цит. по: Еремин И.П. «Повесть временных лет», как памятник литературы // И.П. Еремин. Литература Древней Руси. Этюды и характеристики. М., 1966. С. 47.
  • [44] Цит. по: Еремин И.П. Указ. соч. С. 52.
  • [45] Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. Изд. второе, доп. СПб., 1906. С. 326.
  • [46] Гуревич А.Я. К дискуссии о докапиталистических общественных формациях II Вопросы философии. 1968. № 2. С. 128-129. 130
  • [47] Повесть временных лет. С. 294.
  • [48] Лихачев Д.С. Некоторые вопросы идеологии феодалов в литературе XI -XIII вв. С. 81.
  • [49] Ахиезер А.С. Специфика российской цивилизации // Цивилизации / Институт всеобщей истории. М., 1992. Вып. 6: Россия в цивилизационной структуре Евразийского континента / отв. ред. А.О. Чубарьян. 2004. С. 226.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >