ЗАДАЧИ И УЧЕНИЯ УГОЛОВНОЙ СТАТИСТИКИ

С биологическим исследованием должно идти рука об руку и социологическое исследование преступника. Под ним мы разумеем научное исследование преступления как своеобразного общественного явления и основанное на нем изложение социальных условий преступления.

Последние передаются обыкновенно забвению, если уголовно-антропологическая точка зрения получает одностороннее преобладание. Между тем именно общественные условия оказывают в большинстве случаев на появление преступления несравненно более важное влияние, чем индивидуальные особенности автора преступления. С другой стороны, сами индивидуальные условия преступления заставляют отчасти обращать внимание и на социальные условия его. Бедствие массовое есть нередко удобренная почва, на которой произрастают не только преступление, но и вырождение под влиянием наследственной дегенерации. Оттеняя односторонним образом уголовно-антропологическую точку зрения, мы легко можем прийти к фаталистическому отрицанию всякой сильной уголовной политики. Если, в самом деле, каждое преступление обусловлено органически, если оно есть плод учиненных родителями грехов, конечный результат распространенного ими вырождения, то, спрашивается, какой смысл имеет по отношению к этим несчастным наказание? Кто знает литературу итальянской школы, тому, конечно, известно, что недоверие к действию наказания проходит красной нитью через сочинения всех ее крупнейших представителей, что они рекомендуют всевозможные суррогаты наказания (ЗоБШШт репаИ, как, например, облегчение разводов вместо наказуемости прелюбодеяния) как величайшей мудрости законодательное средство.

Совсем иначе обстоит дело, если центр тяжести переносится на исследование социальных условий преступления. Воздействие человека на эти последние возможно. Мы не только в состоянии устранить вытекающие из общественных отношений влечения к преступлению или пытаться понизить их интенсивность, но мы можем даже угрозой наказанием и самим исполнением его создать мотивы, которые будут в силах поддерживать нормальное равновесие общественных отношений. Средства борьбы с преступлением путем смягчения народных бедствий, поднятия в стране образования, упрочения государственно-гражданских идей и другие подобные мероприятия переходят границы уголовной политики. Но реализация карательной угрозы и урегулирование дела приведения в исполнение судебных приговоров принадлежат ей и ей одной только. Исправление и устрашение, если хотите — воспитание и усмирение играют в этой области главную роль. Уголовная антропология и уголовная социология должны действовать вместе, если желательно, чтобы преступление в его проявлении, в его корнях было понято, а наказание так организовано, как того требует цель, им преследуемая, — уничтожение преступности.

Способ социологического исследования преступления и наказания может быть двоякий: систематическое наблюдение в отдельности и систематическое наблюдение в массе. Последнее в применении его к преступлению и наказанию называем мы уголовной статистикой. Следует с большим вниманием, чем это делалось до сих пор, относиться к первому способу наблюдения, но массовое наблюдение, естественно, выступает на первый план. Последним мы и думаем здесь заняться.

Прошло очень много времени, пока уголовная статистика отделилась от статистики юстиции, пока дошли до сознания, что задача ее состоит не в изображении деятельности судебных мест, а в социальном изображении преступления и наказания. Но нельзя еще считать современное развитие уголовной статистики завершившимся; еще она слишком далека оттого, чтобы вполне справиться со своей новой и трудной задачей.

То же самое следует сказать и по поводу прекрасной германской уголовной статистики, пять томов которой за 1882—1886 гг. содержат в себе много поучительного. Заслуга этой работы, составленной под общим руководством имперского германского ведомства юстиции и статистики, высокое ее значение для теоретиков и практиков криминалистов не будут нисколько умалены, если, руководствуясь уголовно-социологическими соображениями, мы приведем здесь несколько критических замечаний. В ней есть, действительно, несколько достойных сожаления пробелов, в особенности то, что она не сочла нужным вместить в круг своих сведений данные о нищенстве и бродяжестве. Но, собственно говоря, вина в этом падает не на уголовную статистику, а на уголовного законодателя, у которого хватило мужества поместить в ряду полицейских нарушений эту группу наказуемых деяний.

Более важным по существу кажется нам другое соображение: уголовная статистика до тех пор будет далека от своей цели, определяемой ее задачей, пока она будет продолжать довольствоваться операциями над техническими, юридическими определениями тех преступлений, которые предусмотрены в уголовном уложении. Отдельные статьи и главы последнего одинаково мало находятся в соответствии с антропологическими и социологическими особенностями преступления. Уголовное уложение конструирует свои определения преступлений в зависимости от тех интересов, которые нарушаются или поставляются в опасность деянием. Для уголовной социологии, однако, важными представляются побуждения к деянию, в особенности те внешние, общественные отношения, которые их определяют. И вот в этом-то отношении, при описанной постановке дела, уголовная социология ничего не узнает из уголовной статистики. Поясним это на некоторых примерах.

Группа «имущественных преступлений» разграничена в уголовно-правовом смысле ясно и отчетливо. Криминалистически, однако, эта группа не имеет никакой цены и даже порождает заблуждения. Так, кража и повреждение вещей в своих криминальных отношениях образует крайние противоположности. Число краж в Германии за пятилетний период времени (1882—1887) существенно понизилось, а число повреждений вещей значительно возросло. Наоборот, движение во времени и географическое распределение повреждение вещей во всех существенных частях свидетельствуют о существовании соответствия между этим преступлением, с одной стороны, и оскорблениями и телесными повреждениями, нарушениями домашнего спокойствия и сопротивления государственной власти, с другой стороны. Соответствие, таким образом, есть, с одной стороны, с «посягательствами личными», а с другой — с «посягательствами против государства, религии, общественного порядка». Это, на первый взгляд, странное явление станет для нас понятным, если не забудем, что побуждения к учи-нению кражи очень далеко отстоят от побуждений к совершению повреждения вещей. С этой точки зрения кража и, далее, мошенничество представляют столь пеструю картину, что соединение в одну и ту же группу никоим образом не оправдывается. Юридически наиболее родственное краже преступление — присвоение занимает в отношении статистическом вполне самостоятельное положение и, например, не участвует в сильном понижении числа краж. То же явление повторится, если обратить внимание на более мелкие группы. Так, было бы вполне неправильно рассматривать как уголовно-социологическую единицу посягательства против нравственности — эту подгруппу преступлений против личности. Сводничество, корни которого лежат в корысти, имеют совсем другой характер, чем изнасилование или возбуждение публичного раздражения непотребными деяниями.

Верно, конечно, то, что имперская германская уголовная статистика постоянно заботится о том, чтобы ослабить и улучшить ошибочное соединение различных преступлений в большие группы — путем разложения их на отдельные преступления. Но, во-первых, таким путем признается бесполезность больших групп, которые, тем не менее, берутся за основание работ и от которых нельзя отказаться до тех пор, пока не будут отысканы другие основания для иного сочетания отдельных наказуемых актов; во-вторых, не избежать нам тех же самых соображений, если подвергнуть критике отдельные преступления, предусмотренные в уголовном уложении. Разбойническое убийство и убийство по удовлетворении половой похоти столь же мало подходят под одно и то же социологическое определение, сколько и под одно и то же антропологическое определение; случаи поджогов могут иметь в обоих отношениях различное значение. И даже если мы взглянем на политическую измену или на нарушение воинской повинности, то и тут нельзя не усмотреть непригодность этих юридических определений для уголовно-социологических исследований. Побуждения, ведущие кучинению этих актов, могут иметь свои корни в существенно различных индивидуальных и социальных отношениях.

Если уголовная статистика хочет справиться со своей задачей, то она должна раскрыть перед нами условия преступлений. Она должна нам отчетливо изобразить в качестве важнейшей методы уголовной социологии и одной из метод уголовной биологии социальные и индивидуальные факторы преступлений. Правда, осуществление подобного требования предполагает точное и обоснованное указание тех обстоятельств, на которые должны быть распространены статистические изыскания. Взгляды на пределы и содержание подобного нововведения в настоящее время еще недостаточно выяснены. Мы, однако, надеемся, что занятия международного союза уголовного права поведут к устранению разногласий и к выработке определенных и полезных оснований для целесообразной статистики. Мы считаем также нежелательным увеличивать содержание тех статистических карт, которые выполняются судами. Мы, вообще, думаем, что не на суды, а на органы тюремной администрации должны быть возложены эти новые задачи. Тюремная статистика, устроенная на единообразных основаниях во всем государстве, могла бы доставлять сырой материал для биологических и уголовно-социологических работ статистического отделения. Мы уверены, что от имперской германской уголовной статистики можно ожидать плодотворного содействия уголовно-социологическим исследованиям, если только вопрос будет правильно поставлен. Поставить же правильно вопрос — дело криминалистов, а не статистиков[1].

Но если даже в настоящее время мы далеки еще от достижения цели, которую обязана и призвана поставить себе уголовная статистика, то все же и теперь уже мы можем встретить в ней некоторые ценные данные о распределении и движении преступности в Германской Империи, о применимости и действии карательной системы ее уложения.

Ее цифры неутешительны. Абсолютное число осужденных значительно повысилось. Если же обратим внимание на прирост населения, то повышение будет еще заметнее. Увеличение числа деяний, за которые последовали осуждения, представляется непрерывным. В первой группе преступлений и проступков против государства, религии и общественного порядка значится осужденных в 1882 году — 51 623 человека, а в 1887 году — 62 331 человек. Отдельные деликты, к этой группе относящиеся, представляют различное отношение друг к другу. В области посягательств против государства, религии и публичного порядка мы видим заметный прирост числа нарушений домашнего спокойствия, насильственных действий и угроз против должностных лиц. Число случаев сводничества идет также к повышению, хотя это можно объяснить более строгим отношением судов к таким делам (наказуемость сутенеров и лиц, сдающих внаем комнаты проституткам). Число лиц, осужденных за прочие посягательства против нравственности, не потерпело заметных изменений. Зато бьет в глаза заметное уменьшение в числе осужденных за клятвопреступления. Возникает вопрос: разве теперь в Германии произносят менее лживые клятвы, чем в начале прошлого столетия? С трудом возможно согласиться с этим. Вероятнее принять, что понижение числа клятвопреступлений имеет свои корни в более слабом уголовном их преследовании. Во второй группе преступлений и проступков против личности заметно повышение числа осужденных за них. Так, бросается в глаза увеличение числа случаев оскорблений, телесных повреждений, принуждений и угроз. Было бы неверно ослаблять интенсивность этого явления указанием на то соображение, что оскорбления, телесные повреждения преследуются по частной жалобе, что представление и непредставление последней определяется различными, не юридическими мотивами и что поэтому из большого числа осуждений нельзя выводить заключения об учащенных случаях таких посягательств. Что это замечание не выдерживает критики, вытекает из того простого соображения, что то же повышение замечается и при таких посягательствах той же группы, которые по частной жалобе не преследуются, каковы: опасное телесное повреждение, лишение свободы, принуждение, угроза, даже неосторожное лишение жизни. Но если даже допустить, что упомянутое замечание верно, то следует видеть в факте многочисленных частных жалоб, подаваемых в суды, симптом повышающейся раздражительности населения. Представляется также малоуспокоительным, когда имперская германская уголовная статистика представляет доказательства тому, что в числе осужденных по 223 статье германского имперского уголовного уложения имеется только около 10% настоящих героев ножа, тогда как свыше 50% прибегают к другому опасному оружию. Пусть они работают пивными кружками и ножками от стульев, дубинами или кулаками — все равно положение не изменяется и заключение об увеличивающемся огрубении германского народа остается в силе. Третья группа преступлений имущественных думает нас, по-видимому, утешить. В ней число осужденных беспрерывно и заметно понизилось. К сожалению, ближайшее рассмотрение единичных посягательств, принадлежащих к этой группе, расстраивает наши надежды. Конечно, кража и укрывательство (за исключением повторного укрывательства) во всех своих формах понизились, а это понижение определяет собой ниспадающее направление всей рассматриваемой группы. Но при других посягательствах той же группы мы видим: противное движение и число повреждений вещей, злоупотребления доверием, мошенничества представляет повышающееся направление.

Из обзора этих уголовно-статистических таблиц вытекает тот неопровержимый вывод, что действующее наше уголовное право бессильно в отношении преступности. Понижение числа краж и связанных с ними укрывательств не должно нас вводить в заблуждение. Здесь юстиция ни при чем, так как прочие посягательства увеличиваются в своем числе. Наложить узду на корысть, грубость, насилия, половую разнузданность — этого современное уголовное право сделать не может. Кучу денег жертвуем мы на постройку одиночных тюрем, а число преступников из года в год растет[2].

Бесплодными оказались также меры, направленные к исправлению малолетних, так как в Германии число осужденных лиц в возрасте от 12 до 18 лет за преступления и проступки против имперских законов ежегодно повышалось (в 1882 г.— 30 719, в 1887 г.— 32511). Факт тот, что в Германской Империи ежегодно около 30 тысяч малолетних занимают свои ряды в числе осужденных, отмеченных уголовной статистикой. Можно себе, таким образом, представить, насколько грустно современное положение вещей в этой области. От 1882 до 1887 года осуждено всего в Германии свыше 2 миллионов людей и среди них около 180 тысяч малолетних. Это, однако, менее четверти всех поступающих на рассмотрение германских судов наказуемых деяний. Общее число осужденных в указанный период времени можно поэтому определить круглым счетом, приблизительно в 10 миллионов человек. Подобные цифры, следовало бы думать, могут сделать из уголовного правосудия дело, живо затрагивающее всех, все общество, а не только лишь того или другого специалиста. Всем, однако, известно, что это не так. Вот пример, весьма поучительный и относящийся к последнему времени. Когда постоянная депутация германского «юристентага» не находила для своего девятнадцатого собрания подходящего уголовно-правового вопроса, то она обратилась к одному германскому практику, хорошо известному вследствие своих ценных научных работ, с просьбою прийти на помощь советом. Он согласился и предложил депутации для обсуждения следующий, ею принятый вопрос: «Представляется ли подходящим распространить на телесные повреждения по 223а статье германского уложения, равно как и на повреждение вещей и нарушение домашнего спокойствия, частную жалобу»? Таким образом, в то время когда в числе преступлений преобладает господство опасных телесных повреждений, нарушений домашнего спокойствия, повреждений вещей, — постоянная депутация германского «юристен-тага» считала нужным обсудить серьезно вопрос о том, не следует ли рекомендовать существенное ограничение наказуемости этих актов. Очевидно, что члены названного ученого общества, не справившиеся с данными статистики, упустили совсем из виду, что подобные законодательные рассуждения без уголовно-политической подкладки пользы делу никакой принести не могут. В противном случае следует принять, что они слишком воодушевились теми чувствами безопасности, которые им вселяет юриспруденция определений и голых понятий, и считали лишним опуститься в область критического обсуждения фактов.

При таком положении вещей международный союз уголовного права поступает правильно, если считает безусловно необходимым социологическое, следовательно статистическое, рассмотрение преступления и наказания, если он ставит себе задачей провести в науку взгляд, по которому преступления и наказание должны быть изучаемы не только с юридической, но и с социологической точки зрения.

И уголовная политика может существовать лишь под условием признания такого взгляда.

  • [1] Напомним, что собрание общества германских служащих по тюремной части, бывшее в 1886 году во Франкфурте-на-Майне, высказалось за введение такой тюремной статистики, которая бы выясняла социальные условия преступления (Blatter Gefangnisskunde, XXII, 127).
  • [2] Опасный оптимизм Штарке разбивается вполне данными статистики. Доказательства, им представленные, нашли себе сочувствие более в среде публики, чем в кругу специалистов. Против него высказались такие писатели, как Миттель-штедт, Агирот, Иллинг, Мишлер.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >