ПРАВО СУДЕБНО-УГОЛОВНОГО РЕШЕНИЯ И ПРАВО ИСПОЛНЕНИЯ НАКАЗАНИЯ

Международный союз уголовного права посвящает в своих статутах особенное внимание делу улучшения тюрем и родственных последним учреждений. Тот факт, что в числе уже первых своих членов «Союз» мог приветствовать испытанных борцов тюремной реформы в различных странах Старого и Нового Света, служит ручательством в его плодотворном труде совместно с учеными и практическими обществами, а также с конгрессами, которые посвятили свои силы делу улучшения тюрем. Вот почему существование «Союза» наряду со всеми этими обществами и конгрессами может быть оправдано. «Союз» имеет международный характер, состоит во вполне свободных отношениях к международным пенитенциарным конгрессам, лишен какого бы то ни было чиновничьего характера, имеет обширное поле исследований и стремится выработать подробные законодательные предложения.

«Союз» не отрицает за наказанием лишением свободы того руководящего места, которое оно благодаря своим внутренним качествам приобрело в течение веков. Но для нас наказание лишением свободы имеет значение только одного из карательных средств, коими располагает государство. За собой мы сохраняем критическое исследование того, не подлежит ли сокращению объем применения наказания лишением свободы, не представляется ли возможной и желательной частичная замена этого наказания другим карательным средством.

Как бы там ни было, мы прежде всего исходим из взгляда, что дело уголовного правосудия и приведения его приговоров в исполнение суть различные ступени развития одной и той же карающей деятельности государств, что их разграничение, присущее современному уголовному праву, — столько же неверно, сколько нецелесообразно. Попытаемся выяснить сущность нашего тезиса.

Для этого считаем нелишним припомнить то произвольное, лишенное внутренней связи, наподобие скачков развитие, которое характеризует историю тюремного дела с его первого начала вплоть до наших дней.

Наши современные карательные заведения не созданы уголовным законодательством, и современное тюремное дело обязано своим возникновением и развитием иным силам.

Совершенно независимо от уголовного законодательства развились смирительные дома XVI и XVII вв. Независимо также от него мало-помалу, в особенности в течение XVIII века, вследствие переполнения их осужденными преступниками, преобразовались эти смирительные дома в карательные заведения.

Связи же между постановлением уголовных приговоров и приведением их в исполнение мы не находим и теперь.

Ко всему этому присоединяется еще пагубное влияние, которое оказала на судьбу европейского тюремного быта филадельфийская келейная система.

Когда Джон Говард совершил свое путешествие по европейскому материку, то на последнем было сделано несколько дельных попыток целесообразного преобразования смирительных и карательных заведений. Открытый в 1775 году смирительный дом в Генте, который еще и теперь, перестроенный и преобразованный, служит целям приведения в исполнение уголовных приговоров (оставляем в стороне более ранние попытки, как, например, открытие в 1720 году в Касселе цухтгауза), подчинял тюремных сидельцев обязанности работать вместе днем, а ночью — спать в отдельных кельях. Таким путем была выработана почва для дальнейшего полезного развития тюремной системы, которая, вне всякого сомнения, могла рассчитывать на поддержку уголовного законодательства.

Но это дальнейшее развитие было приостановлено. Это видно, между прочим, и из того, что еще теперь введенная в Генте система во всей тюремной литературе носит название по имени учреждений, введенных полвека позднее в Обурне, а один германский писатель (Starke, Das belgishe Gefangnissweswn, 2), отнюдь не подрывая своей ученой славы, рассказывает своим читателям, что гент-ский смирительный дом обязан своим возникновением усилиям Джона Говарда.

Наш современный тюремный быт отражает на себе черты североамериканского одиночного заключения. Его корни — не в памятнике Марии Терезии, не в усилиях Джона Говарда, а в учении филадельфийских квакеров.

И опять-таки это коренное изменение дела исполнения наказания, по крайней мере на европейском материке, совершилось без всякого соответственного коренного изменения уголовного законодательства. Кто мог предвидеть или представить себе, когда в Пруссии строили Моабитскую и прочие одиночные тюрьмы, что в Англии система одиночного заключения при наказаниях продолжительным лишением свободы составит собой лишь первый отдел прогрессивно организованного исполнения наказания, что она изменит, таким образом, свою внутреннюю сущность? Прусское уголовное уложение и принятая в нем система наказаний должны были приноравливаться ко всяким совершенно случайным видам приведения в исполнение уголовных приговоров.

Так продолжается и до сих пор. Немцы думают, что они наслаждаются единством права в уголовной области на пространстве всего германского государства на том только основании, что в Бер-

лине и Мюнхене, Гамбурге и Штутгардте уголовный судья постановляет свои приговоры на основании одних и тех же статей одного и того же уложения. Они при этом забывают, что уголовный приговор получает свое содержание и значение только через приведение его в исполнение и что три года тюрьмы, смотря по заведению, в котором отбывают ее, имеют совсем разное значение, являясь существенно различным наказанием, невзирая на то, что оно одинаково обозначается в уложении. Не судья, а начальник карательного заведения определяет значение и содержание уголовно-судебного решения, и он, а не законодатель вносит в мертвые карательные угрозы жизнь и силу. В личности начальника тюрьмы восполняются пробелы законодательства и судебной власти.

Что подобный порядок несостоятелен — это не нуждается в доказательствах. Для Германии это особенно непростительно, и вот почему: когда изготовляли проект закона о приведении в исполнение наказания лишением свободы, то не пригласили к обсуждению его никого ни из судебной магистратуры, ни из прокуратуры, ни из адвокатуры. Имелось в виду, что подобный проект выработают меж себя служащие в тюремном ведомстве. В этом яснее всего выразился взгляд надело правосудия и исполнения наказания. Между тем взгляд этот — в корне неверен и его следует устранить, прежде чем подумать об улучшении наших порядков. Уголовное правосудие не может рассчитывать ни на какой успех, если приведению в исполнение уголовных приговоров не будет придано то же значение, что и постановлению их, а разграничение этих двух областей, являясь противоестественным, приносит один лишь вред.

Что наиболее тормозило дело тюремной реформы, что сделало последнюю теперь почти невозможной, это — борьба за тюремную систему, которую затеяли представители исправительного принципа. Сколько было потрачено сил, времени, доброй воли на то, чтобы показать преимущества одиночной системы заключения или же так называемой ирландской системы! Спор о тюремных системах сбил с толку правительства и народные представительства, которые, покачивая головой, отпускали потребные на постройки деньги; этот спор провалил и германский проект закона, долженствовавшего урегулировать дело приведения в исполнение уголовных приговоров, и таким путем на многие годы задержал объединение уголовной правовой области во всей Германской Империи.

Между тем до очевидности ясно, что мысль, лежащая в основании приведения в исполнение уголовных приговоров, должна соответствовать тем целям, которые законодатель связывает с наказанием. Отсюда ясно, что до тех пор нельзя высказаться за и против системы одиночного заключения, пока нам не станет ясным и известным, чего, собственно, мы хотим и должны этой системой достигнуть. Как устроить приведение в исполнение уголовных приговоров, какие цели должны быть положены в его основание: цели ли устрашения, исправления, обезврежения, или, может быть, удовлетворения требований «воздающей справедливости». Обо всем этом едва ли можно судить, не обратившись за советом к тем лицам, которые всю свою жизнь посвятили делу приведения в исполнение наказаний лишением свободы и, вследствие ежедневного общения с преступниками, имеют за собой драгоценный опыт. Само собой разумеется, что указание целей, к которым следует правосудию стремиться, есть дело законодателя, и он должен их указать, прежде чем обратиться за советом ко всем названным лицам. Начальник карательного заведения должен выполнить определенную, ему указанную задачу, и было бы неправильно требовать от него, чтобы он сам себе наметил подобную задачу.

Однако наука уголовного права, к своему несчастью, при наличном положении вещей привыкла ограничиваться только толкованием уголовного уложения и устава уголовного судопроизводства. Преступник не интересует ее; ее интересует преступление — не человек, а — понятие. Процесс исполнения наказания имеет дело с преступным человеком, а таковой в лекциях, учебниках, комментариях затрагивается лишь настолько, насколько о нем говорят юридические определения. Различия между покушением и совершением, виновностью и соучастием, кражей и присвоением, мошенничеством и злоупотреблением доверием и пр. — все это развито подробно и превосходно. Но то, что уголовное право существует ради человека, что наказание имеет своей целью охранять правопорядок и с ним и жизненные интересы членов общества, что оно призвано бороться с преступлением путем исправления, устрашения, обезврежения преступника, — это все считается теперь какой-то ересью. Между тем достаточно бросить один только взгляд в первое попавшееся тюремное заведение, чтобы убедиться, что наказание, по совести говоря, есть нечто другое, чем диалектическое развитие юридического понятия, — чем «отрицание воли, отрицающей право!»

Более всего, однако, страдает сама уголовная юстиция. С постановлением приговора задача уголовного судьи считается оконченной. От судьи требуют, чтобы он установил состав преступления и применил затем известную статью уголовного уложения. О дальнейшем он не тревожится. В установленный срок судья видит обвиняемого и более его не видит, если только рецидив не приводит преступника к тому же самому судейскому столу. Приведение уголовного приговора в исполнение судьи не касается. Для него, как и для современной науки, важно понятие, а не человек. И так как частноправовые понятия многочисленнее и разнообразнее уголовно-правовых понятий, то нельзя удивляться, что уголовный судья, сравнивая себя с коллегами из гражданских отделений, чувствует себя судьей второго класса. До тех пор пока будут обсуждать убийство и смертоубийство как куплю и продажу, эта точка зрения справедлива и нельзя отрицать, что с точки зрения «юриспруденции определений» гражданская юстиция является несомненно более представительной.

Наиболее ясно обнаруживается господствующее теперь заблуждение, когда мы бросим критический взгляд на институт применения наказания. Тяжесть наказания, говорят, должна соответствовать тяжести преступления. Так нас учит ортодоксальная наука уголовного права, так хочет «уравнивающая справедливость». И так как в тяжести учиненного деяния мыслимы бесчисленные ступени, то законодатель и хлопочет о том, чтобы предоставить в распоряжение судьи, в широко растянутых пределах, возможно высокое число «карательных величин». При простой краже имеется не менее 1825 (5 х 365) ступеней в тяжести проступка, оценку которого на золотых весах соразмерения наказания мы требуем от судьи. Но по каким таким основаниям должны быть выисканы тяжесть преступления и соответствующая ей «карательная величина», — об этом законодатель ничего не говорит. Ничего не говорится об этом и в учебниках или комментариях. Таким образом, современный институт применения наказания (соразмерения наказания) не имеет под собой почвы. Эта высшая и изящнейшая работа «воздающей справедливости» при ближайшем рассмотрении оказывается только фокусом.

В 1877 году уже указал на ту же ошибку фон Майр {Л1^етете Zeitung, № 70, ВеНсще). За ним последовали другие писатели. С тех пор критика более не оставляет этот вопрос в покое. Доказывает ведь ей германская имперская уголовная статистика, как неравномерно обращаются германские уголовные суды с системой наказаний германского уложения. Признан ведь факт, что местные традиции, личные воззрения, случаи всякого рода, а не твердые основные положения руководят судьями при применении наказания. Разве можно говорить о «справедливости», когда одно и то же деяние облагается различными наказаниями в различных уголовных отделениях одного и того же суда? Разве, с другой стороны, есть посягательство на идею «зачета», если требовать устранения подобной неурядицы?[1]

Если хотят ввести в эту область постоянство и устойчивость, то зло следует захватить в корне. Корень же этот лежит не в слишком широких рамках карательного закона и не в мягкости или неспособности судей, а в самом основном положении соразмерения наказания. Нельзя отрицать того, что в большинстве случаев уголовный судья лишен возможности выполнить возложенную на него законодателем задачу — соразмерить при назначении наказания карательное воздействие таким образом, чтобы оно соответствовало своей цели (как бы эту цель ни определяли). Преступника судья не знает; он не знает вовсе того, кого он должен наказывать. Между тем существенное значение имеет человек, а не его деяние, которое к тому же не может быть от него оторвано. Человека же мы узнаем только тогда, когда назначенное ему судом наказание приводится в исполнение. С признанием этого положения выяснится направление, по которому следует идти вперед. Задача, требующая неотлагательно своего разрешения, сводится к тому, чтобы окончательно применить и соразмерить наказание лишь во время приведения его в исполнение. С разрешением этой задачи была бы осуществлена связь права уголовно-судебного решения с правом приведения его в исполнение. В недостатке этой связи мы усматриваем важнейшие причины господствующих теперь непорядков.

Таким образом, снятие, хотя бы даже частичное, с судей обязанности соразмерения наказания является одной из важнейших задач, которые нам ставит современная уголовная политика. Разрешение этой задачи имело бы своим последствием глубокий и весьма важный переворот во всех областях уголовного права и вызвало и обеспечило бы плодотворную борьбу с преступлением.

Но мыслимо ли, однако, разрешение такой задачи? Можно ли обойтись без участия суда в соразмерении наказания? И кто должен заступить в этом отношении место суда?

Мы не поставили бы этого вопроса, если бы не считали разрешение его возможным. Да позволено будет нам развить те основания, которые, по нашему мнению, следует при выполнении намеченной задачи иметь в виду.

Прежде всего важно, чтобы органы, предназначенные для испытания уголовно-судебного решения, т.е. окончательного применения его к преступнику в виде наказания, были вполне способны и пригодны для этой задачи. Это — предварительный вопрос, от удачного разрешения которого возможны все дальнейшие построения. Наш личный взгляд сводится к тому, что для определения в окончательной форме продолжительности назначенного судом наказания являются пригодными органы надзора или те, которым вверяется приведение уголовно-судебных приговоров в исполнение. Подобные порядки уже существуют. В 1804 году Вагниц и Арним предложили их ввести в Пруссии. В настоящее время органы, на которых возлагается осуществление указанной специальной задачи, существуют в разных местах, нося различные названия: «Strafvollzugskommissionen, Visting committees, Commissions de Surveillance». Эти органы известны уже Австрии, Франции, Бельгии, Англии, Голландии, Бадену, Вюртембергу, Гамбургу, некоторым местностям Пруссии и Баварии. Почти везде в названных местах вменяется в обязанность этим органам посещать тюрьмы, устранять проверенные беспорядки, разрешать заключенным подавать жалобы, назначать им дисциплинарные наказания, представлять их к помилованию и т.д. Отчасти же они принимают участие в управлении тюрьмами и в их хозяйстве.

Здесь нас не занимает вопрос о том, заслуживает ли одобрения подобное устройство органов тюремного надзора или нет, так как исследование его отвлекло бы нас далеко от нашей темы. Мы имеем лишь в виду отметить, что существуют уже во многих странах особые должностные лица по части исполнения наказания, на которых, при правильной организации, могли бы быть возложены и иные, более важные задачи. Ничто, вообще, не препятствует тому, чтобы такие специальные, правильно организованные должности были созданы и чтобы им придан был вполне официальный характер.

Мы представляем себе организацию должности, о которой идет речь, приблизительно следующим образом.

Пять членов: начальник тюрьмы (предполагая, что условие специального образования высшего тюремного должностного лица выполнено), прокурор, судебный следователь и два доверенных от правительства лица, назначаемые на время от двух до пяти лет. При назначении последних следовало бы иметь в виду, с одной стороны, людей, руководящих делом общественного признания, а с другой — представителей обществ, имеющих у себя самоуправление. Теоретики-криминалисты должны были бы также быть привлечены к этому делу, ибо это дало бы им возможность не отставать от жизни, изучать судебную практику и исполнение наказания, знакомиться с преступлением на преступниках. Общества же покровительства освобожденным заключенным получили бы возможность через своих руководителей вступать в сношения с отдельными арестантами с самого начала отбывания ими наказания и заранее уже приготовиться к той покровительственной деятельности, которая наступает после освобождения, согласно с особенностями, обстоятельствами, способностями и наклонностями арестантов. Органы же самоуправления уже в силу связи уголовного правосудия с призрением бедных, рабочими домами, воспитательно-исправительными заведениями должны быть призваны в заседания проектируемых присутствий с правом голоса. Такому присутствию, составленному из пяти специалистов, должно было бы, по нашему мнению, поручить окончательное определение срока наказания или решительное уже соразмерение наказания. Неделями, месяцами и годами могли бы члены проектируемых присутствий, вследствие личных сношений с каждым отдельным арестантом, выработать себе основания своего суждения. Кажется, что подобное основательное решение имеет большую цену, чем суммарное назначение наказания, например, современными судами шеффенов или же заваленными работой уголовными отделениями судов.

Вообще, позднейшее или последующее испытание судебно-уголовного решения в отношении соразмерения наказания может быть устроено различным образом, и едва ли могут встретиться к тому какие-либо непреодолимые препятствия.

Мы можем прежде всего держаться решения, указывающего определенное наказание, но допустить дополнительное сокращение или удлинение назначенного судебным решением срока наказания. Этим путем мы не очень отдалимся от существующих теперь учреждений. К сокращению назначенного приговором наказания приближается уже имеющееся в нашем распоряжении условное освобождение, серьезные недостатки в применении которого легко устранимы и не касаются самого института, а только руководства им. «Присутствие» по приведению в исполнение уголовных приговоров в предложенной нами комбинации будет более подходящим органом для решения вопроса об условном освобождении, чем высшие чины ведомства юстиции, которые могут в своих заключениях все-таки опираться лишь на доклады тюремной администрации. Точно так же и деятельность патронирующих обществ будет более плодотворной, если представители их будут выражать свои мнения при решении вопроса об освобождении лично им знакомых арестантов. Само же условное освобождение потеряло бы свой характер какого-то условного помилования, который ему некоторые приписывают, и стало бы тем, чем оно по своей цели должно быть и чем фактически на своей родине, в Англии, оно является органическим моментом приведения в исполнение наказания. Нет, равным образом, никаких препятствий к тому, чтобы понизить возложенные на освобожденных заключенных обязанности до их минимума и таким путем по возможности приблизить увольнение к действительному освобождению. Можно было бы также уполномочить упомянутые присутствия по приведению в исполнение наказаний постановлять безусловно о преждевременном освобождении в тех случаях, когда существует достаточная вероятность того, что известный освобождаемый тюремный сиделец будет отныне вести честный образ жизни и действительно найдет себе таковой. Таким образом условное освобождение превратилось бы в дополнительное и последующее сокращение назначенного в приговоре наказания. Не думаем, чтобы этот порядок, вполне соответствующий основной мысли института условного освобождения, был несовместим с действующими положениями права.

При этом необходимым дополнением нарисованной картины условного и безусловного преждевременного освобождения заключенных мы считаем возможность последующего и добавочного продления назначенного приговором наказания. И эту операцию следовало бы поручить упомянутым присутствиям. К ней следовало бы прибегать в тех случаях, когда замечено, что назначенное в приговоре наказание, судя по поведению заключенного в тюрьме, не оказало ожидавшегося воздействия. Уже неоднократно предлагали с разных сторон подобную меру (ср.: Wirth in den Blatternfur Gefagnisskunde, V, 198), и нам думается, что существенных возражений против нее нельзя сделать. Прежде всего не представляется необходимым, чтобы продление срока наказания было допущено при всех наказуемых деяниях; можно было бы ограничить объем его применения той группой преступных посягательств, которые обыкновенно относят к области привычной и профессиональной преступности. Мы не соглашаемся, равным образом, признать справедливым то возможное возражение (хотя для нас, вообще, и по существу оно не имеет значения), что принятие этой меры заключает в себе ломку требований «воздающей справедливости». Те, кто представляет подобное возражение, пусть примут во внимание то соображение, что уголовное отделение суда вовсе не является пригодным органом для реализации требований такой «справедливости». И в самом деле, глубина правовой виновности — чтобы говорить языком последователей этой справедливости, — определяется тем положением, которое в отношении к правопорядку занимает преступная воля; чем сильнее восстание ее против правопорядка, тем глубже и вина, и поэтому поведение осужденного в карательном заведении может смело служить масштабом его вины, а то убеждение, что воля, восставшая против правопорядка, не сломана, может послужить основанием к продлению назначенного судом срок наказания.

Но возможно осуществить ту же мысль и иным образом. Возможно требовать снятия с суда — вполне или отчасти — обязанности соразмерять наказание.

Считаем особенно важным именно в этом пункте провести межи поставленного положения.

Речь идет о судебных приговорах с неопределенным сроком наказания, в них назначенного (indeterminante sentences). Это — североамериканский порядок, бывший уже неоднократно предметом обсуждения. Еще задолго до того, как Крэпелин в 1880 году и Вилерт в 1882 году требовали устранения меры наказания, Обермайер (1835) и Рэдер выражались в том же смысле. Затем Гюльом в Швейцарии, Га-рофало в Италии, Фан-Гамель в Голландии, Рихард Во в Соединенных Штатах, Мэдем в Пруссии защищали «заточение на неопределенное время». Подробнее же всех занималось этим же вопросом «National Prison Association of the United States» в 1888 году в Бостоне.

Мы не думаем здесь излагать всю проблему и оставляем в стороне вопрос об обхождении с неисправимыми преступниками привычки, к которому мы еще вернемся. Нас интересуют не столько абсолютно неопределенные приговоры, сколько уголовные приговоры с определенными в максимумах и минимумах сроками наказаний. Определение обеих крайних границ могло бы последовать со стороны суда в каждом отдельном случае или же — что кажется нам лучшим, — раз и навсегда со стороны законодателя. Представим себе, что обвиняемый уже был раз наказан за кражу лишением свободы и, учинив тот же уголовно наказуемый акт еще раз, снова предстал перед судом. Скажем, что суд приговаривает его за это к тюремному заключению на время от 2 до 5 лет, причем вынесен такой приговор или потому, что закон для подобного случая раз навсегда установил эту крайнюю меру наказания, или потому, что суд сам нашел такое определение в конкретном случае подходящим. Приговор дал бы возможность присутствию по приведению в исполнение наказания или держать в тюрьме осужденного, смотря по его поведению здесь и по результатам приведения в исполнение приговора, 5 лет, или отпустить его по истечении 2 лет, или же, наконец, растянуть приведение в исполнение приговора до определенного срока времени между двумя и пятью годами.

Так понятый вопрос о неопределенных уголовных приговорах заслуживает всестороннего внимания. Правда, против него были представлены возражения Таллаком, Вальбергом, Ламезаном, Тар-дом, Ягеманом и др., но при спокойном обсуждении таковые могут быть ослаблены. Мы лично предпочли бы такие приговоры, в которых сроки наказания определены были бы в высшей и низшей мере. Такая система кажется нам предпочтительнее системы дополнительного и последующего сокращения или продолжения назначенного в приговоре срока наказания, потому что в последней системе определение размера наказания будет опять-таки в руках суда, а против такого порядка мы уже представили выше наши критические соображения.

Мы вместе с тем не думаем, что при выработке проекта закона и при попытке провести его в практическую жизнь возникнут какие-либо особенные затруднения. В последующих разделах нашей работы мы позволим себе развить нашу мысль. Все, вообще, дальнейшие наши построения служат лишь к выяснению и обоснованию нашего взгляда. Принимая во внимание, что только совместные, общие усилия могут вызвать осязательные результаты, мы бы очень желали, чтобы специалисты обратили свое критическое внимание на наш взгляд, тем более, что задача этой работы состоит исключительно в рассмотрении вопросов, к разрешению которых стремится современная уголовная политика.

  • [1] Произвольность соразмерения наказания судьями констатирована и в Северо-Американских Соединенных Штатах (ср.: Tallack Penological and preventive principles, 1879). В Германии по тому же поводу сказал Миттельштедт следующее: «То, что в пределах законного произвола здесь выступает не первый план, это — различный темперамент уголовных судей, их неустойчивое мнение о сущности и цели наказания, предрассудки, привычки, настроения всякие самого разнообразного происхождения и неуловимого свойства. Что это может все лежать в крови уголовных судей — это вполне естественно. Я лишь сомневаюсь, те ли это элементы, на которых уголовное правосудие — идеальное и законное — должно быть основано...»
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >