Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Право arrow Уголовный процесс

Объективная истина

Это принцип публичного уголовного процесса. Частно-исковое производство в противовес публичному не слишком нуждается в истине, так как рассчитано на общественного субъекта, которого интересует в первую очередь собственное Я. Наивысшая ценность для частно-искового процесса — решение не истинное, а устраивающее обе стороны. Главной целью такого суда является сохранение в обществе мира, так же как для предшествовавшего ему обвинительного процесса было характерно стремление предотвратить общественное смятение. Однако частно-исковой способ судебного разбирательства в отличие от своего «предка» пытается «сохранять приличия». Он не заменяет правду случайностью, а утверждает, что знает истину. Однако для него это не «грубая» истина факта, а истина формально-юридическая или по крайней мере наиболее правдоподобное изложение фактов. Частно-исковой процесс полон юридических фикций (презумпции, сделки). Fictio est contra veritatem, sedpro veritate habetur (лат.) — фикция противостоит истине, но фикция признается за истину. Вместе с тем нельзя категорически утверждать, что частно-исковой процесс избегает установления истины.

Как пишет профессор Мичиганского государственного университета У. Бернам, касаясь особенностей состязательного процесса США (частно-искового по своей типологии), «трудно представить себе дело, в котором стороны сообща не имели бы стимула к выявлению и представлению суду всей информации, действительно относящейся к решаемому вопросу»[1]. Установление фактов такими, какие они есть, для данного процесса все же более предпочтительно, чем подмена их игрой презумпций. Однако этот интерес к истине факта здесь не стоек, не принципиален. Альтернатива — истина или фикция — обычно решается в пользу последней. Дефицит средств познания, связанный с отсутствием предварительного расследования, эгоистической природой частного интереса, вынуждает допустить использование в процессе формальных средств, приводящих к формальной, или юридической, истине. Так, дореволюционные российские авторы И. В. Михайловский и Н. Н. Розин считали, что состязательному процессу, который они понимали как частно-исковую процедуру, не может быть свойственно неограниченное стремление к материальной истине, что уместно говорить лишь об истине юридической, а вместо требования безусловного установления фактов такими, какие они есть, действует принцип доказанности обвинения1. Подобная точка зрения в последнее время получила в нашей современной процессуальной литературе сторонников, которые отказываются видеть то, что она применима лишь к частно-исковой разновидности судопроизводства[2] [3].

Иное дело, когда процесс становится публичным. В этом случае действует уже другой принцип:Асбо себб уегбаП (лат.) — фикция уступает истине или фикция не имеет силы, когда ей противостоит истина. Публичность правосудия, понимаемая как открытость процесса, нуждается не в формально-юридической, а в материальной, или объективной, истине. Точное знание фактов позволяет более тонко регулировать общественные отношения, экономить меры уголовной репрессии, сокращать социальные издержки, неизбежные при функционировании механизма судопроизводства. Все это в конечном счете поднимает социальное значение правосудия.

Поскольку российский уголовный процесс имеет ярко выраженный публичный характер, он объективно не может устраниться от цели установления по делу истины, причем в первую очередь истины объективной, материальной, а не формальной. Принцип объективной истины сохраняет в нем свое значение. Так, согласно ч. 4 ст. 152 УПК РФ «предварительное расследование может производиться по месту нахождения обвиняемого или большинства свидетелей в целях обеспечения его полноты, объективности» (курсив мой. — Л. С.). В ч. 2 ст. 154 УПК РФ сказано: «Выделение уголовного дела в отдельное производство для завершения предварительного расследования допускается, если это не отразится на всесторонности и объективности предварительного расследования и разрешения уголовного дела». В ч. 6 ст. 340 говорится: «Стороны вправе заявить в судебном заседании возражения в связи с содержанием напутственного слова председательствующего по мотивам нарушения им принципа объективности и беспристрастности» (курсив мой. — Л. С.). Но требование объективности, всесторонности и полноты исследования обстоятельств дела — это и есть содержание принципа объективной истины[4].

Опасение, что требование достижения объективной истины в судопроизводстве сделает суд сторонником следователя и прокурора, которые также должны стремиться к установлению истины по делу, само по себе напрасно, так как каждый из этих участников процесса добивается истины своими специфическими методами, ограниченными выполняемой им процессуальной функцией. Так, суд как носитель функции правосудия должен стремиться к установлению истины, прежде всего путем создания в процессе необходимых условий для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, а также посредством оценки доказательств по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности всех имеющихся в уголовном деле доказательств, руководствуясь при этом законом и совестью (ч. 1 ст. 17 УПК РФ).

Суд в публично-состязательном процессе не связан доказательствами, представленными сторонами, как в частно-исковом судопроизводстве, и может проявлять определенную активность при их проверке, в том числе собирая по своей инициативе новые данные.

То обстоятельство, что объективная истина есть цель доказывания, вовсе не препятствует рассмотрению этого понятия и в качестве принципа процесса, так как когда мы говорим о данной цели, то имеем в виду предпочтительный результат процессуального познания, а когда о принципе — подразумеваем обязанности, которые должны выполнять (каждый по-своему) суд и другие официальные участники процесса для достижения этой цели. Проще говоря, объективная истина-цель отвечает на вопрос «что?», а объективная истина-принцип отвечает на вопрос «как?».

Но что есть истина? Этот вопрос задается в уголовном суде со времен Понтия Пилата и до наших дней. Если истина — это соответствие наших знаний реальной действительности, то судить об этом соответствии мы можем только посредством своего внутреннего убеждения. Обоснованное убеждение в истинности знания есть достоверность. «Истина... в уголовном процессе выражается в достоверности (уверенности), что такой-то факт существует или не существует», — писал классик французского уголовного процесса Ф. Эли1. «Фактической достоверности не существует объективно, — она есть только известное состояние нашего убеждения», — считал Л. Е. Владимиров[5] [6]. Слово «достоверный» — значит верный, не вызывающий сомнений. Итак, достоверность — впрочем, так же как и вероятность, — это лишь представление об истине в нашем сознании, характеристики доказательности знания, и потому, на наш взгляд, не прав М. С. Стро-гович, считавший, что «достоверность — это то же самое, что истинность. То, что достоверно, то и является истинным, так как находится в соответствии с действительностью»1.

Где же искать критерий достоверности, мерило того состояния убеждения, которое мы принимаем за истину? Таким критерием может быть только опыт, практика, так как ничего другого для суждения об истине в распоряжении человека нет. Если мы не можем отыскать ни единого исключения из имеющегося в нашем распоряжении опыта, наш вывод должен считаться достоверным. Причем имеется в виду весь наличный опыт, включая прежде всего добытые по делу доказательства, а также заимствованные познания, в том числе знание закономерностей окружающей действительности, опыт, зафиксированный в правилах логического мышления. Но объем опыта у разных людей не одинаков; то, что достоверно для одного человека, другому может показаться недостаточно убедительным. В связи с этим в судопроизводстве значение имеет не столько индивидуальный, сколько общественный опыт. Нормы доказательственного права служат в судопроизводстве одним из важнейших средств приведения индивидуального опыта к общественному стандарту. Следуя относительному опыту, достоверность также относительна и не исключает вероятности. Ф. Эли писал по этому поводу: «Человеку не дано достигать абсолютной достоверности; он должен удовлетворяться относительной достоверностью, которую он достигает только через все страсти и все свои несовершенства»[7] [8].

Достоверность и вероятность, конечно, противоположности, однако противоположности диалектические — не противоречия, а дополнения. Вероятность дополняет достоверность, которая постоянно несет в себе абстрактную, скрытую возможность иного вывода — ведь объем подтверждающего достоверность опыта всегда ограничен. Поэтому питавший в свое время бурные теоретические дискуссии[9] вопрос о том, что является целью судебного познания — достоверность или вероятность, поставлен не вполне корректно. Любой достоверный вывод одновременно является и вероятностным, но вероятность при этом не конкретно-практическая, а абстрактная. Достоверности страшна лишь практическая вероятность, т. е. вероятность, основанная на конкретных, добытых по делу данных и общепризнанных закономерностях.

Например, несколько свидетелей защиты — сослуживцы подсудимого — подтверждают в суде его алиби, а именно то, что в момент совершения преступления (разбойного нападения) он находился на службе. Никаких доказательств заинтересованности этих свидетелей в исходе данного дела, влияния на них подсудимого или иных лиц в целях склонения к даче ложных показаний не представлено, существенные противоречия в показаниях свидетелей отсутствуют. Абстрактно можно предположить, что свидетели все-таки выгораживают подсудимого из корпоративной солидарности, чувства симпатии к нему или антипатии к правоохранительным органам и т. п. Однако, поскольку каких-либо конкретных данных, которые указывали бы на эти обстоятельства, не добыто, вывод об алиби обвиняемого следует считать достоверным.

Достоверным является вывод, в отношении которого не возникает разумных сомнений[10], т. е. отсутствуют какие бы то ни было исключения из индивидуального и общественного практического опыта, находящегося в распоряжении субъекта познания.

Итак, достоверные знания имеют для нас значение объективных истин. При этом используются такие понятия, как «оценка» и «внутреннее убеждение». Именно внутреннее убеждение субъекта принятия процессуального решения — в первую очередь суда, созревающее в результате оценки доказательств, субъективно отражает наступление момента истины.

Однако состязательность благоприятствует достижению истины (вспомним: «в споре рождается истина») не любой ценой, а лишь в тех пределах, ради соблюдения которых и создан состязательный процесс. Истина, добытая вне судебного состязания либо в условиях, когда стороны были поставлены в заведомо неравное положение, считается нелегитимной, запретной. Степень ограничений на средства и способы достижения истины различается в зависимости от вида состязательности. В частно-исковом процессе, где познавательные возможности суда лимитированы узкими рамками судебного заседания, истина очень часто предстает в формально-юридической оболочке. Публичный состязательный процесс, как мы сказали, напротив, предпочитает материальную (объективную) истину, однако и он отдает определенную дань формальным средствам доказывания. К их числу относятся: а) презумпции, б) преюдиции, в) формальные соглашения, г) правила об исключении доказательств. Существование в российском уголовном судопроизводстве формальных средств установления обстоятельств дела свидетельствует о сохранении в нем определенного места для формально-юридической истины. Однако она имеет подчиненный характер по отношению к объективной, или материальной, истине. Формальная истина занимает свое место в процессе только тогда, когда материальная истина объективно не может быть установлена, несмотря на принятие всех необходимых следственных и иных предусмотренных законом действий, либо когда требование материальной истины отсуствует в установленных законом случаях по соглашению сторон или ввиду предписаний закона считать истинными выводы ранее состоявшегося по делу решения.

  • [1] Бернам У Правовая система Соединенных Штатов Америки. М., 2006. С. 221.
  • [2] См.: Михайловский И. В. Основные принципы организации уголовного суда. Томск, 1905. С. 93; Розин Н. Н. Уголовное судопроизводство. СПб., 1914. С. 303.
  • [3] См.: Состязательное правосудие. Труды научно-практических лабораторий: в 2 ч. М., 1996. Ч. 1. С. 236—240, 278—281; Золотых В. В. Проверка допустимости доказательств в уголовном процессе. Ростов н/Д., 1999. С. 34—37; Радутная Н. В. Указ. соч. С. 53—57; и др.
  • [4] См.: Алексеев Н. С., Даев В. Г., Кокорев Д. Д. Указ. соч. С. 46.
  • [5] НёНе Р. Traite de l’instruction criminclle, ou Thcorie du Code destruction criminellc: en 3 vol. Bruxelles, 1863. V. I. P. 5.
  • [6] Владимиров Л. E. Суд присяжных. Харьков, 1873. С. 99; Он же. Учение об уголовных доказательствах. Тула, 2000. С. 41.
  • [7] Строгович М. С. Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе. М., 1955. С. 33.
  • [8] НёПеР. Ор. ей. V. II. Р. 311.
  • [9] См.: Тадевосян В. С. К вопросу об установлении материальной истины в советском процессе // Советское государство и право. 1948. № 6; Строгович М. С. Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе. С. 19—158; и др.
  • [10] В английском процессе для обозначения критерия доказанности обвинения используется выражение «вне разумного сомнения» (beyond a reasonable doubt). По существу, это требование достоверности, а не вероятности.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >
 

Популярные страницы