Судьба ученого

Книга о торговце недвижимостью из Зенита еще не была закончена, а Льюис уже извещал своего издателя: «Я думаю, что в следующем романе будет выведен героический характер»1.

Новое произведение Льюиса, роман «Эроусмит», книга иной тональности, была тем не менее внутренне сопряжена с «Бэббитом». В той самой сцене, когда с помощью приема «киноглаза» Льюис словно бы рентгеновскими лучами высветил социальный организм Зенита, имелся следующий кадр: «В этот же час в Зените двое ученых сидели в лаборатории. Уже вторые сутки они корпели над докладом о своих исследованиях в области синтетического каучука» (2, 99). Не мелькнула ли здесь впервые у Льюиса мысль о человеке, враждебном делячеству, о характере подвижническом, творческом? Не было ли это упоминание об ученых в лаборатории своеобразной заявкой на тему, которая прозвучит в «Эроусмите»?

В «Бэббите», густо населенном многочисленными персонажами, присутствовала, в сущности, характерная льюисовская типология.

В Зените жили люди, которые являлись в известной мере прообразами некоторых героев его будущих романов. В «Бэббите» это были еще совсем микромасштабные фигуры, но потом писатель словно приближал к ним увеличительное стекло — и они теряли эскизность, обретали плоть и кровь. Зенит — одно из мест действия в «Эроусмите»; там в больнице стажировался герой нового романа Мартин Эроусмит, там встретил он и полюбил Леору.

В «Эроусмите» присутствовали знакомые по «Главной улице» и «Бэббиту» мотивы и темы: критика провинциального мещанства, собственничества, бессердечного чистогана, подчиняющего себе такие сферы, как медицина и наука. В нем продолжалась атака на бэббитов. Но наряду со всем этим в романе появлялась и принципиально новая фигура.

И это было по-своему закономерным, хотя писатель уже наслышался упреков из уст критиков в том, что он чуть ли не мизантроп, убежденный в извечной испорченности человеческой природы и не без тайного удовольствия взирающий на мещанское чванство и тупость.

В брошюре «Значение Синклера Льюиса» (1922), вышедшей вскоре после публикации «Бэббита», консервативный критик Стюарт Шерман укорял писателя за то, что тот не предлагает ничего привлекательного. Он призывал его показать бизнесмена как симпатичное, привлекательное лицо.

«Эроусмит» явился ответом Синклера Льюиса его критикам. Много позднее в своеобразном автонекрологе «Смерть Эроус-мита» (1941) (знаменательным было это отождествление писателя со своим героем) Синклер Льюис писал о себе как об упрямом гонителе лицемерия, лжепатриотизма, сентиментальности, который вместе с тем понимал, «что в душе сам он сентиментален и романтичен» (7, 437). Несколько ранее в предисловии к «Избранным рассказам» (1935) Синклер Льюис не без иронии называл себя «неисправимым романтиком средневекового типа»2.

Видимо, то, что Синклер Льюис насмешливо именовал сентиментальностью и романтикой, было глубоко упрятанной в нем потребностью видеть и искать настоящих, цельных людей антибэбби-товского склада.

Противник бэббитизма и бэббитовской цивилизации, Синклер Льюис остается в памяти читателей также и как создатель глубоко привлекательных и полнокровных положительных образов своих соотечественников. Этим, между прочим, определяется его особое место среди виднейших сатириков в мировой литературе. Конечно, любое сатирическое обличение в той или иной мере предполагает наличие у художника определенного идеала. В истории литературы даже у самых горьких обличителей, подобных Свифту, это светлое начало в конце концов ощутимо. Даже в произведении, содержащем одну лишь сатирическую типологию, положительный герой нередко предполагается, им может быть сам автор, его позиция. Вместе с тем история сатиры (и в этом, безусловно, ее специфика) убеждает, что художественная весомость отрицательных персонажей зачастую неизмеримо значительней, чем их позитивных антагонистов. Конечно же, Мольер остается как художник, открывший Тартюфа, Скупого, а не противостоящих им «резонеров», Фонвизин — как создатель Скотининых, Митрофанушки, а не схематичного Стародума. Гоголь в «Мертвых душах» — прежде всего творец Собакевича, Манилова, Чичикова, а не идеального помещика Костанжогло. В еще большей мере это видно на примере таких безжалостных критиков, как Джонатан Свифт, Генрих Гейне, Салты ков- Щедри н.

И в то же время именно в XX веке, в эпоху революций и подъема национально-освободительного движения, в творчестве многих писателей-сатириков начало критическое, обличительное значительно настойчивей, чем прежде, соединяется с художественным поиском положительного героя. Бернард Шоу, неутомимо высмеивающий всех этих Андершафтов и Крофтсов, фарисействующих аристократов и буржуа, пишет пьесу о народной героине Жанне д’Арк. Карел Чапек не только выводит пугающих фашистских саламандр, но в драме «Мать» рисует женщину-антифашистку. Бертольт Брехт, драматург, сатирик по преимуществу, мастер гротеска и парадокса, в таких своих пьесах, как «Винтовки Терезы Каррар», «Сны Симоны Машар», «Дни Коммуны», обращается к смелым антифашистам и борцам за народное дело. Среди созданий Генриха Манна не только отвратительные Унрат и Гесслинг, но и «гуманист на коне» — король Генрих IV.

Синклер Льюис также был сатириком особого рода. И в его лучших вещах, как правило, сосуществуют начала критическое и позитивное. Именно там, где в его художественном строе соединены стихия юмора и гротеска с манерой объективного повествования, Льюис-художник добивается наибольшего успеха. Напротив, вещи, написанные однообразно, в каком-то одном, неизменном стилистическом ключе, чисто сатирические, вроде «Человека, который знал Кулиджа» (1928), или, напротив, чисто бытописательские, например «Произведение искусства» (1934), «Бетель Меридей» (1938) и другие, оказывались явно бледнее и менее выразительными.

В ком же Синклер Льюис видел реальную альтернативу Бэббиту и бэббитизму? Ответ на этот вопрос не может быть однозначным. Многочисленные персонажи, населяющие его романы и отмеченные несомненной авторской симпатией, образуют по крайней мере три социальные группы. Их нетрудно обнаружить почти в любом из романов Синклера Льюиса.

К первой группе относятся герои, которые находятся за пределами бэббитовского мира и враждебны буржуазному правопорядку. Это характерные для Льюиса бунтари, «антиконформисты», люди одинокие и независимые, не подчиняющиеся господствующему стандарту. В романе «Полет сокола» (1915) встречается эпизодический образ профессора-социалиста Фрезера, который в Плейтов-ском колледже читает лекции о социализме, за что его подвергают травле и увольняют с работы. В «Главной улице» обывателям и мещанам противостоит «красный швед» Майлс Бьорнстам, в «Бэббите» — рабочие-забастовщики и радикальный адвокат Сенека Доун. Такие герои будут появляться у Льюиса и позднее, особенно в романах 30-х и 40-х годов, когда он обратился к изображению коммунистов. Но, как правило, это будут лишь фигуры второго плана, данные эскизно, бегло и явно уступающие его сатирическим созданиям.

Вторая группа — льюисовские герои, принадлежащие к бэб-битовской среде. Идеализируя и явно их приподнимая, Синклер Льюис особенно отчетливо обнаруживал свои заблуждения. Словно идя на мировую с бэббитами, он пробовал найти положительного героя в пределах того буржуазного мира, который он же язвительно и остроумно обличал. В таких романах, как «Додсворт» (1929), «Произведение искусства» (1934), «Блудные родители» (1938), «Богоискатель» (1948), появлялась у писателя весьма многочисленная, но художественно неубедительная, слащавая типология «добропорядочных дельцов».

Наконец, третья группа — те положительные герои, которые, пожалуй, всего ближе писателю по своему духу, облику. Это американские интеллигенты, люди творческого труда, ученые. В «Эро-усмите» — это и главный герой, и его сподвижники.

Создавая образ человека, не приемлющего законы мира, наживы, Синклер Льюис следовал лучшим традициям американских писателей реалистов, для которых отмечали поиски некоей сферы «внебуржуазного» существования, свободного от корыстной практики. Для Купера этой сферой была стихия пионерских подвигов, для Генри Торо — уединение на лоне природы, для Марка Твена и его последователей, например Сэлинджера и Апдайка, — мир детской чистоты, для Джека Лондона и Брет Гарта — романтика приключений, для Хемингуэя — охота, спорт, любовь.

Для Синклера Льюиса той областью, в которой, по его мнению, всего слабее ощущалась мертвящая длань бэббитизма, оставалась наука. Его героями стали те представители американской научно-технической интеллигенции, энтузиасты, увлеченные творческими исканиями на благо человечества, которых он противопоставлял дельцам, «загребающим деньги».

В «Эроусмите» Синклеру Льюису предстояло художественно осваивать мало «обжитую» в литературе область научного творчества.

Плодотворную роль в написании романа сыграла его дружба с Полем де Крюи3. Они познакомились в декабре 1922 года. Синклер Льюис увлек Поля де Крюи замыслом своей новой книги, предложил сотрудничество, после чего они отправились в совместное путешествие по Америке для сбора материала.

Синклер Льюис с увлечением приобщался к новому для себя миру науки, посещал клиники, больницы и лаборатории, основательно штудировал бактериологию и эпидемиологию, позднее обнаруживая удивлявшую Поля де Крюи осведомленность в этих специальных вопросах. Кроме того, он составлял планы городов и больниц и даже заводил биографические карточки на отдельных персонажей, тщательно обдумывал заголовок романа4.

Но самым существенным для него было все-таки проникновение в психологию ученого, в сущность его творческого процесса. И здесь ему помог Поль де Крюи, заслуги которого в создании книги Льюис оценил высоко. Вообще работа над романом приносила писателю большую радость: кажется, главному герою он отдавал частицы своей неугомонной натуры. Как-то Синклер Льюис заметил: «Бэббит — моя лучшая книга, а Эроусмит — любимая». Позднее Поль де Крюи вспоминал: «Поражала стремительность, с которой Льюис разворачивал историю научной и духовной борьбы Мартина Эроусмита, упрямого молодого человека, охваченного дьявольским желанием стать микробиологом»5.

Вообще самый образ Мартина Эроусмита, натуры активной и деятельной, не был чем-то неожиданным для Льюиса. У него были свои предшественники: храбрый авиатор Карл Эриксон из романа «Полет сокола» (1915) и, конечно, жизнерадостный Мильт Даггет из другого раннего романа, «На вольном воздухе» (1919), Кэрол Кенникотт, умная женщина с чуткой, отзывчивой душой, которая, однако, не смогла устоять под натиском Главной улицы.

Конечно, в Мартине Эроусмите было кое-что от его предшественников — честность, прямота, энтузиазм молодости. Но он нес и черты существенно новые. Писатель дал крупный и цельный характер талантливого ученого, исследователя, человека, в котором воплотились энергия и трудолюбие американского народа. И его судьба была исполнена подлинного драматизма, ибо творческий дух неизбежно вступает в конфликт с миром чистогана.

Принципиально важным для Льюиса было то, что герой олицетворял живую пионерскую традицию в Америке, словно напоминая о героической эпохе национальной истории, когда бэббитизм еще не наложил своей длани на души его соотечественников. В первой главе романа, играющей роль своеобразного пролога, бегло говорится о прабабке Эроусмита: она была среди тех, кто осваивал пустынные земли Среднего Запада. И сам Мартин Эроусмит в разговоре со своей второй женой Джойс Ленион называет себя «пионером».

Этот человек, словно вырванный из пионерского прошлого Америки, помещен в среду бэббитов, из которых иные увенчаны научными званиями и степенями.

Он во многом напоминает лондоновского Мартина Идена: оба они вышли из народа, пытливы, любят творческий труд. Обоим противостоят стяжатели и дельцы, безнадежно равнодушные ко всему, что не касается прибыли.

«Эроусмит» являет и излюбленный Льюисом тип романа-биографии, в центре которого жизненная история главного героя, прослеженная в ее основных этапах. Как и всегда, в нем добротно обрисована среда, дано множество персонажей второго плана. И вместе с тем привычный для Льюиса конфликт героя и его окружения отличается большей остротой и глубиной, чем в прежних книгах.

Судьба Мартина Эроусмита, прошедшего много дорог, начавшего свой путь помощником сельского лекаря и выросшего в большого ученого, позволила писателю обозреть разнообразные стороны американской жизни и представить богатую типологию своих соотечественников6.

Став студентом Уиннемакского университета, юноша Мартин постигает премудрости медицины, а главное, усваивает уроки своего учителя, старого профессора Готлиба. Эти начальные главы романа дают критический обзор высшего образования в США. Уиннемакский университет, в котором читаются курсы «санскрита, истории города Воронежа и рекламирования универмагов», сравнивается с «фордовским заводом», выпускающим «безукоризненно стандартизированную продукцию» (3, 14). Однако Мартин оказывается неподатливым ко всеобщей унификации: уже там, в Уин-немаке, в нем пробуждается живой интерес к знанию и неприязнь к безумному практицизму некоторых из его однокашников, подобных Ангусу Дьюэру. С этого момента на пути Эроусмита встают разнообразные препятствия; он познает и житейские трудности, и волнения исследовательского поиска, и, конечно же, свою органическую несовместимость с дельцами от медицины и науки.

Вместе со своей преданной подругой Леорой уезжает он на работу в глухую деревушку Уитсильванию, описание которой заставляет вспомнить лучшие страницы «Главной улицы». Там врачует он местных фермеров и сталкивается с косной средой завистливых провинциальных обывателей. Следующий жизненный этап Эроусмита — его служба в Наутилусе, в так называемом отделе народного здравоохранения, под началом у Альмуса Пиккербо, олицетворяющего дух крикливой саморекламы и наглого карьеризма. Перейдя в клинику Раунсфилда в Чикаго, эту «унылую медицинскую фабрику», Эроусмит оказывается на умело налаженном предприятии по выкачиванию средств из пациентов. Все это вызывает в нем глубокую антипатию.

Тем решительней его влечет научный поиск. Получив место в Мак-Герковском институте в Нью-Йорке, первоклассном исследовательском учреждении, существующем на отнюдь не бескорыстные пожертвования миллионера Мак Герка7, Мартин делает важное открытие бактериофага. Для проверки его действия он отправляется на остров Сент-Губерт, пораженный эпидемией; там, заразившись холерой, умирает Леора. Эроусмит возвращается в Нью-Йорк знаменитостью, но и в Мак-Герковском институте, в этом, казалось бы, оплоте чистой науки, его преследуют зависть, интриги, ибо и там окопались карьеристы. Ведь для многих из его коллег исследовательская работа лишь средство к обогащению и успеху. Все острее, болезненней испытывает Мартин чувство одиночества, даже в собственном доме нет у него близкого человека. Его вторая жена, красивая светская женщина Джойс Ленион, — плоть от плоти того светского общества, которого всегда чуждался Эроусмит.

В финале романа герой порывает с женой, оставляет Мак-Гер-ковский институт. Он уединяется со своим коллегой Терри Уике-том на берегу озера, в простой хижине, где друзья продолжают свои эксперименты. Подобный весьма иллюзорный выход, предложенный романистом, скорее всего был навеян индивидуалистическими концепциями Генри Торо, любимого писателя Льюиса. (В 1937 году он написал предисловие к его знаменитой книге «Уолден» под весьма характерным заголовком «Революция одного человека».) Генри Торо считал, что человек должен покинуть общество, развращенное пороками, чтобы освободиться от господствующих в нем законов и норм, подавляющих личность. Это было созвучно настроениям и самого Льюиса, и его героя.

В романе дана, в сущности, свежая для литературы концепция ученого: Льюис вывел его за пределы научной фантастики, лишил его ореола демонической исключительности, поместил в обстановку прозаических буржуазных будней.

Его Мартин — земной характер. Он не трезвенник и не аскет, жизнелюбив, у него случаются срывы и ошибки, наконец, в нем отсутствуют те черты отрешенности от действительности, «чудачества», которые обычно считались принадлежностью людей науки (например, у Г. Уэллса и Жюля Верна).

Немалую значимость приобретает в романе сопоставление и даже противопоставление Мартина и его учителя Готлиба. Старый профессор — человек, подвижнически преданный науке, блестящий экспериментатор и эрудит, образец неподкупно честного ученого, для которого существует одна высшая истина, достигаемая опытным путем. Но Готлиб, замкнувшийся в «чистой» науке, одинокий, склонный к мизантропии и даже ницшеанству, оттеняется фигурой Эроусмита, который в отличие от своего учителя жизнелюбив, связан с родной американской почвой. Он человечней, гуманней Готлиба; во время эпидемии на Сент-Губерте он должен был бы в соответствии с правилами проведения эксперимента давать вакцину-бактериофаг лишь половине своих пациентов, чтобы точно установить эффективность его действия. Но перед лицом страданий людей он, нарушая условия опыта, а следовательно, заповеди Готлиба, дает распоряжение давать вакцину всем подряд. И по-своему, по-человечески он оказывается прав.

Знаменательно, что Льюис отказался от такого возможного заголовка, как «Тень профессора Готлиба».

Мартин — это и верный ученик, и человек, который пошел дальше своего учителя.

Синклер Льюис показал своего героя в лаборатории, в насыщенной и совершенно конкретной атмосфере научно-исследовательского труда. Это было достижением романиста.

Синклер Льюис обнаружил здесь традиционно американскую черту — интерес к деловой, практической жизни своих героев. Вспомним, как Джек Лондон вводил читателя в литературную «технологию» Мартина Идена, как Эптон Синклер в «Джунглях» показал весь процесс труда на скотобойнях Чикаго, а Драйзер предлагал чрезвычайно конкретные и точные (иногда даже утомительные для читателя) отчеты обо всех финансовых махинациях Фрэнка Каупервуда.

В романе Синклера Льюиса раскрывалась поэзия научных исканий во всей ее специфичности. Для самого писателя оценка исследовательского труда имела свои серьезные моральные основания: лаборатория микробиолога была для него подобна островку в море бэббитизма. И, наверное, голос самого романиста слышался в словах старого Готлиба, поучающего Мартина: «Быть ученым — это не просто особый вид работы, это не то, что человек может выбирать: быть или не быть ему ученым или стать путешественником, коммивояжером, врачом, королем, фермером. Это сплетение очень смутных эмоций, как мистицизм или потребность писать стихи...» (3, 326). В этих словах философия романа.

В сцене открытия Мартином бактериофага Льюис не утомляет читателя медицинскими подробностями, хотя в строго научном смысле он точен и достоверен. Но главное для романиста — внутренний мир героя. В эти часы в лаборатории Мартин забывает все — и Леору, и войну, и усталость. Он взволнован, напряжен, все его душевные и умственные силы устремлены на разгадку таинственного исчезновения бактерий в колбе. Романист справедливо сравнивает своего героя с сыщиком, выслеживающим убийцу микробов, с хирургом на поле боя, с репортером во время землетрясения. Вся эта сцена, исполненная динамизма, выражает одну из главных идей романа о том, что ученый, переживающий творческое горение, подобен поэту, художнику, человеку искусства, которого посетило вдохновение.

Здесь особенно заметно содружество Льюиса с Полем де Крюи. И его Мартин вызывает в памяти героев «Охотников за микробами», книги, появившейся спустя два года после «Эроусмита». Разве не такое же счастливое изумление испытал старый Левенгук, заметив в первый раз маленьких животных под стеклом своей лупы? Или Мечников в тот день, когда он обнаружил своих «милых фагоцитов»?

Пафос романа в утверждении настоящих людей науки, способных на самоотдачу, верную дружбу, умеющих стряхнуть с себя все мелкое, корыстное, обывательское. Не случайно Готлиб противопоставляет ученого «капиталистам, загребающим деньги», «либералам», американским бизнесменам, европейским аристократам и «проповедникам, рассказывающим басни» (3, 326).

Настоящий ученый не может не быть одержимым. Конфликт «энтузиаста» и плоского прагматика, человека с искрой божьей и, напротив, приземленного, духовно обедненного — один из самых органичных для книг Синклера Льюиса. Рядом с Эроусмитом ставит он людей антибэббитовского характера, которые ему сродни. Таковы Готлиб — подвижник в науке, не идущий на компромиссы, бесстрашный Густав Сонделиус, спешащий на Сент-Губерт, где он гибнет во время эпидемии, наконец, Терри Уикет — последний товарищ Мартина, замкнутый, колючий человек, сосредоточенный и независимый исследователь.

«Эроусмит» — это не только роман об ученых и их труде. Самый материал подвигает писателя к постановке более широкой темы: талант в мире доллара. Эта поистине неисчерпаемая тема искусства — конфликт творчества и денег в американских условиях никогда не терял своей актуальности и остроты. И нам, россиянам, он не чужд. Именно литературные собратья Льюиса запечатлели целый мартиролог талантов, загубленных долларом. Гибнет молодой поэт из раннего романа Эптона Синклера «Дневник Артура Стирлинга». Обрывается путь талантливого самородка Мартина Идена из одноименного романа Джека Лондона. Развращен золотым тельцом художник Юджин Витла, герой романа Драйзера «Гений». Объектом насмешек со стороны тупых обывателей становится творчество и сама жизнь скульптора из новеллы Уиллы Кэсер «Похороны скульптора».

Еще в 1919 году в сборнике статей «Бей, барабан» Драйзер обращал внимание на «ненормальное положение, в котором оказались искусство и свободная мысль в Америке, глубоко погрязшей в практицизме»8. Выводы своих коллег относительно антагонизма творчества и доллара Синклер Льюис дополняет примерами из области научного творчества — той сферы, куда проникают все те же законы купли-продажи.

Горька судьба Эроусмита и его друзей. Зато преуспевают те ученые, которые, подобно Ханзикеру, трудятся для непосредственных прибылей фирмам, врачи, которые превратились в бессердечных стяжателей, подобно Дьюэру. Благоденствуют торгаши от медицины, подобные Роско Гику, и демагоги, плодящиеся на ниве народного здравоохранения, подобные Альмусу Пиккербо.

Американский социолог Лео Гурко в известной книге «Кризис американского духа» ссылается на этот роман Синклера Льюиса, характеризуя умонастроения «среднего» американца, который рассматривает ученых теоретиков, изобретателей, людей искусства, не приносящих непосредственной прибыли, измеряемой в долларах, как чудаков и чуть ли не бесполезных членов общества.

Но не только Эроусмит и его друзья ученые противостоят в романе самодовольно-торжествующему бэббитизму. Рядом с Мартином Леора — один из наиболее интересных женских характеров всего творчества Льюиса. Она по-настоящему понимает Мартина, едет вместе с ним на объятый эпидемией Сент-Губерт, чужда мещанской расчетливости. Она напоминает героинь Джека Лондона, подобных Руфи из «Белого безмолвия» или Унги из «Северной Одиссеи», которые готовы делить опасности с любимыми. Образ Леоры выпадает из складывающегося у Синклера Льюиса типа «деловой женщины». И именно в ее обрисовке заметно отнюдь не частое у писателя лирическое начало. Леора не подходит к шаблону «образцовой американской супруги», как ее изображают в «бестселлерах». Ее брак с Мартином — это союз двух любящих людей, основанный на дружбе и доверии.

«Эроусмит» в отличие от двух предшествующих романов, несколько статичных и рыхловатых по композиции, был построен Льюисом с почти геометрической строгостью; его сюжет четок и динамичен, герои книги довольно четко распадаются на две полярные группы, активно противоборствующие.

Все это определило наличие в романе двух сфер изображения, двух стилистических пластов — объективно-реалистического повествования и сатирического заострения. Образы героического плана, такие как Эроусмит, Сонделиус, Леора, сосуществовали в книге с целой галереей фигур, обладающих повышенной сатирической выразительностью, данных в гротескно-карикатурном ключе.

Среди удачнейших сатирических созданий Льюиса семейногрупповой портрет Тозеров, родственников Леоры, собственников до мозга костей, словно одеревеневших в своих привычках и понятиях, начиная от отца, дающего дочери в долг 1000 долларов под весьма высокий процент, и кончая братом Бертом Тозером, мелкомасштабным провинциальным карьеристом, воплощением «жеманной праведности».

Незабываем и Альмус Пиккербо, фигура почти карикатурно-бу-фонная, исполненная немалого комизма, с его нелепой страстью к непрестанной рекламе, с гигиеническими куплетами и образцово-показательной «евгенической семьей». Впрочем, Пиккербо предстает не как безобидный провинциальный раритет, инициатор разного рода «недель» — Долой Пьянство, Пломбируй Зубы и Не Давай Плевать На Тротуар. В этом «пустомеле с дурацкими стихами», как его аттестует Мартин, виден лик демагога, а в его «пламенном красноречии» слышен явственный «звон доллара». В итоге этот «скромный ученый на посту чиновника» делает поразительную карьеру, попадает в конгресс, а в финале романа он уже достигает поста министра здравоохранения и евгеники в кабинете президента Гардинга. Здесь сатира Льюиса недвусмысленно метит в тех шарлатанов и проходимцев, которые в немалом числе подвизались на американской политической сцене.

В «Эроусмите» Синклер Льюис с неутомимостью изыскивает и обнажает пороки, характерные для буржуазной научной среды. Выводя антагонистов Мартина, он словно систематизирует различные формы паразитизма и карьеризма. Ханзикер, некогда способный ученый, оставивший теоретические исследования ради прибыльной работы на фирме, которая «выпускала средство от рака, обладавшее такой же целебной силой, как тина или мусор»; Холаберд, совершивший когда-то полезное открытие, но затем почивший на лаврах, переставший расти; Таббз — пустоцвет, который променял лабораторию на кресло чиновника и администратора. Все это стяжатели, иногда замаскированные, иногда откровенные. Роско Гик, например, выступает в роли теоретика медицинского бизнеса, который поучает будущих врачей, как производить на пациента впечатление «высокооплачиваемой эрудиции» и, меблируя комнату, «продавать больному мысль, что его правильно лечат» (3, 105).

В «Эроусмите» к излюбленным льюисовским приемам, таким как комический монолог, иронический комментарий, разнообразные «клише» и иронические перечисления, уже знакомым по «Бэббиту», добавлены некоторые новые: писатель прибегает к дифференциации своих персонажей, располагает их по принципу контраста.

Художественные антитезы намеренно образуют такие «пары», как Мартин и Пиккербо, Готлиб и Холаберд, Сонделиус и Таббз. Нередко писатель сопоставляет своих героев или их отдельные черты, например чисто внешнее добродушие развязного Клифа Клосона и Терри Уикета, у которого отзывчивое, доброе сердце. Говоря о Сонделиусе, писатель замечает: «Он был жизнерадостен, но это не была наставительная жизнерадостность Айры Хинкли». Использован в романе и такой прием, как дифференциация персонажей: показывается их различное отношение к одному и тому же явлению. Такова сценка, когда студенты, однокурсники и коллеги Мартина обсуждают опыт Готлиба. Дьюэр подсчитывает, какую выгоду мог бы извлечь профессор из своего ремесла, Анри Хинкли предается размышлениям религиозного свойства, туповатый толстяк Пфафф охвачен страхом, шутник Клиф Клосон беспредметно зубоскалит. И лишь Мартин с жадностью наблюдает за работой ученого, от которого хочет воспринять мастерство экспериментатора.

Прием контраста, и внешнего, и внутреннего, характерный для романа в целом, виден в сравнении судеб Готлиба и Пиккербо.

Поистине уродлива система, при которой шарлатан Пиккербо («его научные познания были беднее, чем у приличной фельдшерицы») умудряется печатать свои «труды» в журнале, издающемся миллионным тиражом, а истинный ученый Готлиб оказывается в безвестности и терпит материальные лишения.

Эти приемы, весьма настойчиво проводимые в романе, определили и его недостатки. Иногда кажется, что в книге излишне заметен дидактический тон автора, который с явной настойчивостью обращает внимание читателя на недостатки или, напротив, достоинства его героев: он их сравнивает, сопоставляет, противопоставляет, что придает произведению налет схематизма и нарочитости.

Вообще эта находящаяся иногда слишком очевидной «задан-ность» присуща художественному почерку Синклера Льюиса, который обычно избегает нюансов, полутонов, импрессионистических мазков, тяготея к резким линиям и четким оценкам. В этой известной прямолинейности Льюиса сказались его журналистские навыки, привычка подавать материал броско, «в лоб». Как и его предшественники, «разгребатели грязи», он был ярко выраженным обличителем, призванным будоражить общественное мнение. Вместе с тем тенденциозная обнаженность, точность адресатов, которые метил он свои сатирические стрелы, придавали его книгам общественную значимость.

Успех «Эроусмита» был отмечен присуждением Льюису премии Пулитцера в 1000 долларов «за лучший роман года». Однако писатель демонстративно отказался от нее, заявив, что формула присуждения, имевшая в виду произведения, «наилучшим образом изображающие здоровую атмосферу американской жизни и высшие достоинства американских принципов и методов», — это посягательством на свободу писателя и его право на критику. А его роман менее всего соответствовал охранительному кодексу «хорошего тона».

Многие рецензенты, оценивая роман, отмечали, что Льюис сделал в нем шаг вперед по сравнению с «Главной улицей» и «Бэббитом». Журнал «Атлантик мэнсли» писал, что романист проявил себя «художником сильным, искренним и сдержанным». Большинство писавших об «Эроусмите» сходились на том, что Льюис достиг удачного синтеза научной достоверности и образности, а Уилсон Фоллет в нью-йоркской газете «Сан» сделал невольное признание, что рецензент, читая произведение, «превращается просто в читателя и забывает о критических замечаниях»9. Особых комплиментов удостоилась в рецензиях Леора.

Сегодня, когда изображение ученых, их труда и исканий заняло достойное место в современной беллетристике, становятся очевидными некоторые художественные недостатки льюисовского «Эроусмита» — схематизм и известная прямолинейность. И в то же время годы, отделяющие нас от выхода этого произведения, позволяют нам яснее представить историко-литературное значение «Эроусмита»10. В нем Синклер Льюис с большой проницательностью уловил многие типичные конфликты и коллизии, происходящие в буржуазной научной среде, он вывел целый ряд характерных представителей этого мира — подлинных исследователей, озабоченных чисто научной стороной своего труда, и карьеристов, прагматиков, стремящихся исключительно к личному преуспеянию. Подлинных тружеников, исследователей и псевдоученых, забывших свои лаборатории и процветающих на административном поприще. Во всяком случае, некоторые авторы романов о людях науки по-своему творчески использовали ситуации и мотивы льюисовского «Эроусмита». Стоит вспомнить в этой связи «Цитадель» и «Путь Шеннона» Кронина, романы об ученых Чарлза П. Сноу и, конечно, книги соотечественника Льюиса — Митчела Уилсона. Между «Эроусмитом» и «Жизнью во мгле» Уилсона пролегло двадцатилетие. Мартин Эроусмит у Льюиса подчеркнуто аполитичен, и его индифферентность к делам общественным оценивается писателем как очевидная добродетель; он убежден, что «чистая», добытая опытным путем истина и есть высшая правда, ибо она свободна от текущей политической «конъюнктуры». Для Митчела Уилсона уже очевидно, что его герой не может оставаться «над схваткой». Эрик Горин не только борется с карьеристами от науки (это уже показал автор «Эроусмита»), Слушая речь сенатора Сейлса, он понимает, что науку хотят использовать против человека, и переходит в лагерь сторонников мира. Мысль о «причастности человека к страстям своей эпохи» лежит и в основе романа Митчела Уилсона «Встреча на далеком меридиане», книги, посвященной проблеме сотрудничества ученых разных стран.

Параллель, но иного порядка возникает между «Эроусмитом» и романом Джея Дайса «Крупная игра» (1959). Его герой, молодой и отнюдь не бесталанный ученый Джеймс Уинслоу, с интересом для себя прочел произведение Льюиса. Автор «Крупной игры» как бы отталкивается от ситуации, предложенной Льюисом, но затем дает новое направление теме. Он показывает, что происходит с ученым, променявшим труд исследователя на заманчивое служение бизнесу, от чего сумел уберечься Мартин Эроусмит. Вспомним, как его зазывали в сулившую высокие гонорары частную клинику, как предлагали административные посты в Мак-Герковском институте. Подававший надежды герой Дайса не может устоять перед соблазном внешнего успеха, становится чиновником и преуспевающим дельцом от науки. Так «доктор Уинслоу» превращается в «мистера Уинслоу»...11

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >