Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Америка Синклера Льюиса

Когда «торгуют спасением»

В апреле 1926 года в городе Канзас-Сити произошло событие, о котором сообщили на следующий день многие газеты Соединенных Штатов. В одной из церквей города проводил богослужение человек, не имевший священнического сана: им был Синклер Льюис. Несколько месяцев он жил в этом городе, поддерживал дружеские отношения с местным духовенством и для одному ему ведомых целей выступал в церквах с проповедями. В тот памятный день Синклер Льюис обратился с амвона к господу богу с предложением, чтобы бог доказал свое существование и покарал его как грешника в течение ближайших 15 минут. Затем писатель снял с руки часы и предложил присутствующим вместе с ним удостовериться в могуществе всевышнего. По прошествии четверти часа небеса не разверзлись, и безбожник Льюис, пребывая в полном здравии, победоносно сошел с паперти.

Этот «льюисовский вызов богу», как его стали именовать в прессе, откуда он перекочевал в солидные труды по истории литературы, был своеобразной прелюдией к значительно более серьезному вызову, который он бросил опошлению веры и церковникам своим знаменитым романом «Элмер Гентри».

В том же самом 1926 году, когда Льюис уже работал над своим произведением, критик Генри Менкен в книге «Предрассудки» выразил озабоченность тем обстоятельством, что американские писатели все еще проходят мимо «наиболее американского из всех американцев, истинного американца, злобного моралиста, каннибалоподобного христианина, тупого, толстолицего пуританина». «Этот очаровательный экземпляр, — писал Менкен, — еще ждет своего анатома»1. Таким «анатомом» оказался Синклер Льюис.

И на этот раз он угадал тему, насущно важную для страны, где имеется около 300 тыс. церквей и столько же священников, где веротерпимость провозглашена одним из высших достижений демократии, а формула «мы верим богу», объявленная национальным девизом, увековечена даже на долларовых банкнотах2. Герой романа Льюиса и своей сущностью, и внешними данными соответствовал предположениям Генри Менкена, которому, кстати, и было адресовано посвящение «Элмера Гентри».

Почему же антиклерикальная тема вообще оказалась столь близкой Синклеру Льюису, а его сатира, разившая церковников, обретала поистине грозную силу? Религия была в глазах писателя средоточием наиболее нетерпимых пороков — циничного лицемерия, паразитизма, освященных словесной «трескотней», и, конечно же, чисто американской долларовой практики, которая превращает слово божье в товар, такой же, как кладбищенские участки, продаваемые Бэббитом, и рекламные поэмы, создаваемые Чамом Фринком...

Наконец, сама деятельность лжепастырей служила для писателя свидетельством внутренней лжи всей американской общественно-политической жизни — прикрытия высокопарной либеральнодемократической фразеологией вульгарной деляческой практики. К тому же церковники, как правило, относились к числу наиболее ревностных приверженцев всего официального, общепринятого. Еще в 1919 году в письме к Эптону Синклеру в связи с выходом его книги «Выгоды религии» Синклер Льюис писал: «...Я все больше убеждаюсь в том, что наши традиционные религиозные системы находятся в числе самых злейших врагов прогресса»3.

Вообще антирелигиозная тема занимала видное место в американской литературе, несмотря на сильное давление пуританской идеологии. Так, в «Алой букве» Натаниэля Готорна, произведении сложном, проникнутом моралистическими настроениями, прозвучало осуждение пуританизма, утверждающего свой авторитет с помощью жестокого насилия. Антиклерикальные мотивы пронизывают все творчество Марка Твена, начиная с ранних вещей и кончая памфлетами и книгой «Письмо с земли» (1909). Мнимое благочестие Америки выставлено им у позорного столба в повести «Человек, который совратил Гедлисберг», связь миссионеров с империализмом разоблачена в знаменитом памфлете «Человеку, ходящему во тьме».

В начале века «разгребатели» установили зависимость церкви от большого бизнеса. У всех на памяти была позорная травля сторонниками Энтони Комстока, вдохновителя «общества борьбы с пороком», Драйзера, автора «Гения». Этот роман вносился ими в списки «запрещенных книг» якобы за «аморализм», в сущности же это была попытка приглушить и дискредитировать социально-критическое направление в литературе. «Исключая Англию и британские колонии, — писал Генри Менкен, — ни в одной цивилизованной стране невозможно найти подобного всевластия Комстока и его последователей»4. Марк Твен выразился на этот счет еще резче: «Страна ханжества и лицемерия»5.

Сатирическая фигура «торговца словом божьим» — непременная принадлежность, наверное, любого романа Льюиса6. В «Главной улице» выведен злобный клерикал — преподобный Эдмонд Зит-терел. В «Бэббите» в числе героев второго плана мы находим деятелей церкви: это экс-боксер Майк Манди и бродячая проповедница мисс Мадж, которые предваряют некоторых героев нового романа. Что же касается настоятеля пресвитерианской церкви в Зените доктора Дру из того же «Бэббита», то Льюис, как это не раз у него бывало, «переселил» его на страницы «Элмера Гентри».

Синклер Льюис начал подготовительную работу в том самом Канзас-Сити, где он бросил свой знаменитый «вызов богу» и где мог наблюдать деятельность соперничающих сект — методистской, адвентистской, католической, иудейской и др. Среди местных священников он встретил некоего Уильяма Стиджера, который стал «ассистентом» Льюиса и существенно помог ему в сборе материала7.

Описывая, например, активность Элмера Гентри, занимающегося саморекламой (он перемежает молитвы с пением веселых песен и распивает с прихожанами яблочные напитки, дабы доказать их превосходство перед алкогольными), Льюис явно имел в виду опыт Стиджера. Изображая, как Элмер Гентри возглавил поход против «порока» в Зените, Льюис использовал факты из биографии весьма влиятельного в США в конце 20-х годов баптистского проповедника Джона Р. Стрейтона. Ревностный деятель «Ан-тисалунной лиги», Стрейтон специализировался на защите морали и в своих проповедях с таким знанием дела живописал конкретные проявления «распущенности» и «греха», что собирал обычно внушительную аудиторию. Популярность Стрейтона была столь велика, что его стали рассматривать как человека, формирующего общественное мнение в Америке.

Накапливая материал для «Элмера Гентри», Льюис проштудировал около 200 книг по вопросам религии, но особенно полезны были для него встречи с церковниками из Канзас-Сити в непринужденной домашней обстановке, за бутылками виски и коктейлями. В такие часы его захмелевшие собеседники «раскрывались» и делали в порыве откровенности весьма рискованные признания.

В день выхода романа «Элмер Гентри» Льюис заявил репортерам: «В своей книге я описал то, что видел».

Впечатление, произведенное романом, уместно сравнить со взрывом бомбы. Его шумно приветствовали одни и проклинали другие. Клерикалов и реакционеров сатира Льюиса явно вывела из равновесия. В Бостоне роман изъяли из публичных библиотек. Автор одного из многочисленных анонимных писем, полученных Льюисом, предупреждал писателя, что «его место — на электрическом стуле»8. В прессу просочились сообщения об участившихся разводах в среде священнослужителей: иные жены церковников не без основания стали подозревать в своих мужьях повадки сластолюбивого Элмера Гентри.

Деятель евангелической церкви Билл Сандей, иронически упомянутый в романе (да и в ряде других книг Льюиса), публично «причислил» его автора к «когорте сатаны». Вокруг книги разгорелась полемика в прессе.

Английская писательница Ребекка Уэст в статье «Синклер Льюис представляет Элмера Гентри» назвала роман «наиболее разочаровывающим из всех, вышедших из-под пера талантливого писателя»9. Упомянутый Джон Р. Стрейтон назвал книгу «плодом беспомощного воображения» и оспаривал правдоподобие фигуры Элмера Гентри.

Стрейтону отвечал в левом журнале «Мэссис» известный левый публицист Пакстон Гиббен, который, подтверждая достоверность картины, изображенной в романе, привел разнообразные примеры безнравственности священников. Видные критики либерального направления, такие как Генри Менкен и Карл Ван Дорен, также рекомендовали книгу, а Герберт Уэллс отнес ее к числу ценнейших источников для изучения американской жизни. Многие рецензенты даже ставили Льюиса-антиклерикала в ряд с Рабле, Боккаччо, Вольтером, Батлером и Франсом. В Советском Союзе вышло несколько изданий романа «Элмер Гентри» и была сделана инсценировка по его мотивам. М. Горький в письме к С.Н. Сергееву- Ценскому от 20 октября 1927 года писал: «Льюис изобразил американские церкви и церковников в виде отвратительном»10.

В романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле дал концентрированно-сатирическое изображение католических церковников в образе аллегорического Звенящего острова, заселенного прожорливыми и ленивыми птицами, о которых сказано, что они «не хотят или не умеют ничего делать», а могут лишь «кричать и петь под непрекращающийся звон колоколов». Синклер Льюис в «Элмере Гентри», не прибегая к фантастике и гротеску, оставаясь на почве безупречной достоверности, дает нам американский вариант подобного Звенящего острова.

По своему строю «Элмер Гентри» напоминает «Эроусмит». Здесь тот же сплав романа-биографии с романом-обозрением, действие развивается динамично; сам роман «сюжетнее», чем несколько рыхловатые «Бэббит» и «Главная улица».

В центре романа история молодого человека, но «анти-Эроус-мита», классического антигероя. Поэтому большинство эпизодов и персонажей даны со знаком минус. В отличие от Мартина Эро-усмита, характер которого мужает в противоборстве с окружающей средой, Элмер Гентри приноравливается к обществу и преуспевает в силу собственной порочности и испорченности.

«Элмер Гентри был пьян. Он был пьян воинственно и самозабвенно; он был словоохотлив во хмелю» (4, 5). Таков зачин романа.

С первой же сцены драки в салуне Льюис подает своего героя «в лоб», во всей его, как выразился Генри Менкен, «откровенной каннибалоподобной наготе». Пьяницу и дебошира по прозвищу Сорви-Голова, склонного к низменным удовольствиям, посредственного студента колледжа и блистательного капитана футбольной команды, человека «с громоподобным голосом, атлетическим сложением, животным нравом и безмерным нахальством». Писатель интересно решает портрет своего героя: этот служитель культа предстает в облике грузного, неотесанного детины, с «сочным, бархатистым баритоном», весьма напоминая Айру Хинкли из «Эроус-мита». «...Всеми силами своей бесхитростной и здоровой натуры, — сообщает писатель, — он ненавидел благочестие и обожал пьянство и мирские радости» (4, 9).

Этому человеку суждено было сделаться, употребляя выражение одного критика, «духовным пастырем Бэббита». Вся история приобщения Гентри к религии исполнена подлинного сарказма. Перед нами человек, призванный природой «сражаться на ринге» или «царить на рыбном базаре». Однако случай, участие в пьяной драке, неожиданно позволяет ему, записному богохульнику, прослыть поборником бога. Ханжи из Тервиллингер-колледжа, где он учится, и деятель ХАМЛ Джадсон Робертс вовлекают его в лоно церкви. Пассаж, списанный Элмером из книги писателя-атеиста Ральфа Ингерсолла, приносит шумный успех его первой проповеди «Любовь — утренняя звезда» на тему о могучей всепобеждающей силе любовного чувства. С той поры он многократно воспроизведет этот трескучий набор фраз. А винные пары, затуманившие голову нашему герою, будут восприняты высокоучеными мужами, ректором колледжа и его коллегами как снизошедшее на Гентри религиозное «озарение».

И, конечно же, не без расчета Элмер Гентри выберет карьеру церковника, проведет несколько лет в затхлой баптистской семинарии в Мизпахе и с тоской станет зубрить библейские тексты. Ведь для героя религия — выгодный бизнес, путь к деньгам и популярности; не случайно ему всего ближе будет такой предмет, как «практическая теология», обучающая методике извлечения долларов из кошельков доверчивых прихожан. И здесь Элмер Гентри достигнет профессионального искусства.

В романе показаны, и весьма убедительно, основные этапы возвышения героя. Правда, известная неосторожность в амурных делах Элмера Гентри и пристрастие к алкоголю неоднократно ставят под угрозу его карьеру. Впрочем, всякий раз он выпутывается из неприятностей. Цинизм Гентри, отсутствие совести, грубость и профессиональное фарисейство, ставшее его второй натурой, — все эти качества помогают его успеху.

Получив место в маленькой деревушке Шенейм, Гентри соблазняет дочь местного дьякона Лулу, но ловко избегает женитьбы. Зато участие в пьяной оргии в Мизпахе стоит ему места в семинарии. На два года он вынужден расстаться с ремеслом проповедника и стать коммивояжером, пока встреча с бродячей проповедницей Шарон Фалконер снова не меняет его судьбу. Он становится ее ассистентом, а затем любовником и, конечно же, энергичным компаньоном, менеджером, рекрутирующим кающихся грешников и «торгующим спасением».

После смерти Фалконер Гентри оказывается отброшен чуть ли не на исходные позиции: он помощник шарлатанки, проповедницы мисс Риддль, которая даже у него вызывает чувство гадливости. Следующий этап: он «независимый» проповедник, вынужденный в поте лица выжимать из слушателей доллары на хлеб насущный. Наконец, знакомство с епископом Тумисом и переход в методистскую веру служат началом его неуклонного восхождения — из маленькой деревушки Банджо-Кроссинг в город Зенит, хорошо знакомый читателям «Бэббита» и «Эроусмита».

Именно в Зените честолюбие Элмера Гентри утоляется. Он достигает желанного признания, организовав крестовый поход против «порока». Перед нами очередная маска героя, гонителя безнравственности, распространяющего свое влияние за пределы города, вдохновителя некоей Национальной Ассамблеи Борьбы за Пу-рификацию Искусства и Прессы, мнящего себя «американским Уориком» и будущим диктатором всей духовной жизни страны. Правда, новая любовница Элмера Гентри, Хетти, оказывается опытной шантажисткой, связанной с гангстерами. В этот момент репутация доктора находится под угрозой, и лишь вмешательство друзей помогает Гентри уладить это скандальное дело.

В финале романа герой, только что избежавший разоблачения, уже подумывает об очередной интрижке с новенькой молодой хористкой. В этот момент, взгромоздившись на амвон, он цинично возвещает «начало крестового похода за полное торжество морали, власти христианской церкви на земле!»

«Дело твое, великий боже, едва только начато. Нам еще предстоит сделать наши родные Соединенные Штаты твердыней нравственности!» (4, 517). Этими словами «победно звучащей молитвы», которую Гентри возглашает перед оцепеневшей паствой, кончается роман.

Так фигура Элмера Гентри вырастает до значения символа. Это не только «плохой» священник и личность патологически аморальная: его двуличие отражает ложь общественной жизни в США, где высокие, но пустые слова уживаются с особенно циничной практикой.

В «Элмере Гентри» заметно отшлифовалось мастерство Льюиса-сатирика. Прежде писателю особенно удавались отрицательные характеры, подобные Пиккербо, с элементами шаржа, гротеска, карикатуры, или же отмеченные «бэббитовскими» чертами омертвления и статики. Теперь фигура главного героя при всем очевидном сатирическом заострении оказывается весьма жизненной и психологически достоверной.

Элмер Гентри лишен карикатурной окостенелости. Если порочное существо героя остается неизменным, то методы совершенствуются. Он обретает солидность, «грузнеет», в грубом голосе слышатся вкрадчиво-ласкающие интонации. Его проповеди «обогащаются» взятой напрокат трескучей фразеологией. В отношении к людям наряду с грубостью появляются черты ловкого иезуитизма. Идущий напролом сластолюбец обретает донжуанскую обходительность.

Нетрудно заметить, как герой «профессионализируется». Он способен не моргнув глазом осведомиться у семилетнего мальчика: «Разве ты не хочешь отказаться от своих пороков?» Он вызубрил 18 синонимов к слову «грех» и умеет прочесть проповедь на любую морально-этическую тему, например: «Стал ли бы Иисус Христос играть в покер?»

И, конечно же, Элмер Гентри совершенствуется в самой технике религиозного бизнеса. Перед нами Тартюф американского образца, вооруженный архиновейшими методами улавливания душ и собирания пожертвований — от газетного «паблисити» до радиопроповедей.

И не только Элмер Гентри. Как и в романе «Бэббит», типичность главного героя подчеркивается окружающими его фигурами второго плана, его двойниками. Со знанием дела вводит романист своих читателей в целый мир религиозного бизнеса, исследуя его в наиболее характерных проявлениях и формах.

Здесь выделяется искусно вылепленная фигура Шарон Фал-конер, бродячей проповедницы, прототипом которой послужила известная американская евангелистка Эйми Макферсон. В середине 30-х годов, путешествуя по США, с ней познакомились советские писатели И. Ильф и Е. Петров. В своей книге «Одноэтажная Америка» они устами мистера Адамса так характеризуют ее приемы воздействия на свою аудиторию: «Грубое шарлатанство, сдобренное жалкими остротами и довольно большой порцией эротики в виде хора молодых девушек в просвечивающихся на бедрах костюмах»11.

Шарон Фалконер — это очередное звено в льюисовской галерее «деловых женщин». Во имя «спасения» душ она мобилизует и оркестр, и поражающие воображение атрибуты религиозного действия, и подставных кающихся «грешников» — по доллару на душу, нагнетая с их помощью атмосферу экзальтации и религиозного психоза. Шарон Фалконер — расчетливая хозяйка своего «дела», она готова экономить средства даже на жаловании своего любовника.

В стране, где доллар стал религией, сама религия насквозь долларовая.

Льюис так же остроумно демонстрирует, как разрекламированная «веротерпимость» оказывается на поверку свободой религиозного обмана. Представители различных церковных клик в Зените, все эти брауны и риггсы, поборники методистской, пресвитерианской, иудейской религий, соперничают друг с другом, стремясь привлечь на свою сторону побольше верующих. Они рекламируют свой «товар» с навязчивостью базарных зазывал, конкурентная борьба стимулирует изобретение все более изощренных приемов одурманивания масс. Если священник Хикенлупер пробует завладеть умами своей паствы чисто демагогическими разговорами о «пацифизме и социализме», то его коллега Честер Браун делает ставку на свое литературно отработанное красноречие, а Малой Поттс уверяет своих слушателей в том, что приверженность к доктрине методизма «сведет до минимума опасность заболевания туберкулезом и раком».

Элмеру Гентри, удачливому «торговцу словом божьим», противостоят лишь немногочисленные его антагонисты. В колледже — Джим Леффертс, атеист и поклонник Ингерсолла; в Мизпаховской семинарии — профессор Бруно Зехлин, честный и критически мыслящий человек, которого выгоняют с работы по доносу Гентри; в Спарте — патриархальный священник Пенгвилли, задающий главному герою убийственный вопрос: «Мистер Гентри, почему вы не верите в бога?»

Но главным антиподом Гентри является, конечно, Фрэнк Шал-лард, еще один положительный герой Льюиса, горестная история которого развертывается параллельно с историей главного героя. Это прямодушный и умный человек, попавший по прихоти родителей в сети церкви, который не может молчать и приспосабливаться, почувствовав ложь религиозных догматов и разочаровавшись в самой сущности веры.

Так возникает принципиально важная для Синклера Льюиса проблема гражданской совести.

В его произведениях мы видим целую плеяду самодовольных конформистов, слепо приемлющих существующее положение. Шаллард — своеобразный вариант льюисовского «бунтаря», который пробует поначалу «либерализовать церковь изнутри», но терпит неудачу. А в период известного «обезьяньего процесса» 1925 года он осмеливается публично осудить реакционеров и мракобесов, за что его жестоко избивают наемные гангстеры.

Синклер Льюис не раз показывал в своих книгах, каким формам насилия подвергают «инакомыслящих» в свободной Америке — от тихого бойкота обывателей до кулачной расправы бандитов. Мы помним и об изгнании профессора Фрезера из колледжа в «Полете сокола», и о травле Кэрол Кенникотт в «Главной улице», и о бойкоте «взбунтовавшегося» Бэббита, и о горькой судьбе Фрэнка Шал-ларда. Те же мотивы прозвучат в творчестве Льюиса в 30—40-е годы. Эти упорно повторяющиеся ситуации, в конце концов, отражают существенную особенность американского образа жизни с его культом насилия, агрессии, беспощадно утверждаемым приматом сильного над слабым. Эта стихия насилия имеет исторические корни, восходя еще к пионерской эпохе; питательная среда — буржуазный индивидуализм и его философское основание — спенсе-рианство, освящающее принцип «человек человеку волк». Устранение неугодных стало нормой, о чем напоминали и политические убийства в США в 60-е годы (Джона и Роберта Кеннеди, Мартина Лютера Кинга и др.).

В романах Синклера Льюиса насилие предстает в его повседневных, ординарных проявлениях: ведь американский мещанин считает своим долгом вмешиваться в жизнь своих сограждан, определять их вкусы и настроения, поведение и идеалы, а если надо, то по собственному разумению творить суд и расправу над неугодными12.

Однако антицерковная тема не была исчерпана Синклером Льюисом в романе «Элмер Гентри». В лучших книгах писателя 30—40-х годов она получает развитие и обогащение: он показывает, как служители культа солидаризируются с самыми реакционными политиками, благословляя расистские теории и гонения на «красных».

Что же касается «каннибалоподобного» сластолюбца Элмера Гентри, то он еще раз напомнил о себе, появившись на страницах повести «Человек, который знал Кулиджа» (1928). Из другого романа, «Гидеон Плениш» (1943), читатели узнавали, что Гентри заметно преуспел на посту вдохновителя Общества по Возвращению Заблудших Женщин на Путь Добродетели, перебрался из Зенита в Нью-Йорк, где по радио бубнит знакомую по Тервиллингер-кол-леджу проповедь: «Любовь — утренняя звезда»...

Если начиная с «Главной улицы» и вплоть до «Элмера Гентри» писатель находился на подъеме, то затем обозначился некоторый творческий спад.

Он совпал с концом 20-х годов, с временным экономическим «бумом», с шумно разафишированным «просперити», когда потрясенное мировой войной и Октябрьской революцией здание капитализма приобрело, казалось, устойчивость. Это был первый серьезный «отлив» в творчестве писателя; но позднее, в 30—40-е годы, подобные спады станут еще более рельефными и глубокими. Конечно, в том что у писателя могут быть и творческие неудачи, и просчеты, нет ничего неожиданного. Однако неровность пути у Льюиса особенно резкая, амплитуда колебаний весьма широкая, вещи сильные, социально-критические, контрастно перемежаются порой с книгами слабыми, заурядными.

Сущность этих контрастов в том, что писатель иногда пробовал как-то оправдать им же осмеянное бэббитовское общество.

Для Льюиса такие колебания не были случайными. Еще в 10-е годы наряду с серьезной вещью, романом «Дело», Льюис написал такую откровенную поделку, как повесть «Простаки», и чисто развлекательный роман «На вольном воздухе». И в его сильных, социально значимых вещах порой не хватает цельности и идейной ясности. Может быть, всего отчетливее идейные противоречия писателя, которые со временем будут обостряться, обозначились в примирительном финале «Бэббита». Снисхождение и жалость Льюиса к своему герою отражали его непоследовательность, даже половинчатость в критике бэббитовской Америки. Но эта критика при всем остроумии и язвительности сочеталась с верой в демократические институты. Логика идейного и художественного развития непрерывно стимулировала его поиски положительного начала, но при этом он обращался не только к бунтарям против буржуазного мира, не только к честным интеллигентам типа Эроусмита, но и стремился отыскать героев в пределах им же отвергаемого бэб-битовского мира.

Именно здесь подстерегали его художественные спады.

После грозных обличений в «Элмере Гентри» последовал неудачный роман «Додсворт» (1929), позднее, после «Энн Виккерс», — «Произведение искусства» (1934), после замечательной антифашистской сатиры «У нас это невозможно» (1935) — жестокий идейный просчет в «Блудных родителях» (1938), после «Кингсблада, потомка королей» (1947) — слащавый «Богоискатель» (1948)...

Все это отнюдь не значит, что у Синклера Льюиса не было сколько-нибудь устойчивых взглядов, что он позволял увлекать себя настроениям или поддавался разным идеологическим веяниям. Эти колебания определялись природой его мировоззрения, глубоко демократического в своей основе.

Он осмеивал «американский образ жизни» и всю ее духовную и культурную надстройку. Писатель видел и с горечью констатировал его антидемократичность. Объективно лучшими своими романами он протестовал против удушающей власти монополий. Он верил в некую идеальную демократию в духе Линкольна и Джефферсона, очищенную от кричащих пороков и язв современной ему Америки. Он ненавидел фашизм, реакцию всех мастей и форм. Коренные экономические отношения, господствующие в Америке, казались ему вполне естественными и единственно возможными. Он сражался с бэббитизмом, оставаясь в его пределах.

Социалистическая закалка, полученная Льюисом в молодые годы, давала себя знать прежде всего в той энергии, с которой он обрушивался на пороки «американского образа жизни», в его настойчивых попытках выйти за пределы демократических представлений, в том, что почти в каждом романе выводил он фигуры бунтарей против собственнического уклада, в том, наконец, что в течение долгих лет он стремился написать роман о борьбе рабочего класса.

Однако неровность идейно-художественного развития — черта, отличающая не только Синклера Льюиса, но и очень многих других его собратьев по перу, американских писателей — критических реалистов. Джон Стейнбек и Перп Бак, Джек Лондон и Эптон Синклер, Скотт Фицджеральд и Шервуд Андерсон, Джон Дос Пассос и Уильям Фолкнер — в судьбе каждого из них выдающиеся достижения, сочетающиеся с провалами, годами кризиса, серьезными неудачами!

Что касается Синклера Льюиса, то первые признаки «отлива» обозначились у него в повести «Капкан» (1926), которая словно вырастала из заключительной сцены «Эроусмита». Здесь звучал тот же мотив ухода от сутолоки и тревог большого города на лоно девственной природы, к простоте и естественности. Главный герой «Капкана» нью-йоркский адвокат Ральф Прескотт, отправлявшийся в отпуск в Канаду, в край озер и лесов, и его возлюбленная Эльверна казались какими-то бледными копиями Мартина Эроусмита и Леоры. Это была приключенческая книга, насыщенная мелодраматическими ситуациями и слащавой романтикой в духе ранних, «лорримеровских» произведений Синклера Льюиса.

Сам писатель считал повесть образцом легкого, развлекательного чтения, исходя из того, что он может иногда отвлечься от серьезной работы и писать просто «ради денег».

Вообще материальный расчет играл далеко не последнюю роль в жизни Синклера Льюиса. Его переписка с издателями (1952) насыщена рассуждениями о тиражах, гонорарах, способах рекламы его романов и т.д. и лишь изредка касается творческого процесса. Впрочем, все это отражает реальное положение американского писателя, деловой его уклон, дающий себя знать. Это особенно бросается в глаза нашему читателю: нам трудно представить себе переписку больших мастеров русской литературы XIX века, сплошь посвященную чисто денежным и рекламно-издательским вопросам. Но Льюису в конце концов приходилось расплачиваться за подобное раздвоение души; тогда даже в удачных его вещах попадались страницы, написанные вполсилы.

Впрочем, еще более разочаровывающие симптомы обнаружились в появившемся после повести «Человек, который знал Ку-лиджа» (1928) романе «Додсворт» (1929), объективно прозвучавшем как апология большого бизнеса, хотя автор вряд ли сознательно ставил подобную конформистскую цель. Напротив, Льюис стремился в нем по-своему преодолеть бэббитизм, который, видимо, мыслился им не как социально-классовая, а скорее абстрактно-этическая категория. Бэббит, занимающийся торговлей и рекламой, равно как и Элмер Гентри или Пиккербо, представлялся Льюису человеком далеким от полезного, нужного дела; он пытался противопоставить ему созидателя, творца, личность крупномасштабную. Это и определило его концепцию главного героя нового романа Сэма Додсворта, автомобильного короля, одного из крупных промышленников и столпов Зенита, человека незаурядного, увлеченного полезным делом, о котором в романе говорилось: «Он не был Бэббитом, не был ротарианцем, не был членом клуба Лосей»13.

И все же Льюис, видимо, не случайно показал своего героя вне его деловой практики. В центре романа путешествие Сэма Дод-сворта по Европе и его конфликт с женой Фрэн, легкомысленной, тщеславной аристократкой, не понимающей преданной и цельной натуры своего мужа. Это один из лучших, самых полнокровных женских образов Льюиса, наиболее удачная реализация того социального типа американской аристократки, первые эскизы которой даны в Клэр Болтвуд из романа «На вольном воздухе» и Джойс Ленион из «Эроусмита».

В романе особенно заметно окрепшее мастерство Льюиса-пси-холога. Обстоятельно и тонко прослеживает писатель, как в этой добропорядочной семье зреет разлад, как бездельничающие аристократы и прожигатели жизни последовательно завладевают вниманием Фрэн, толкая ее на путь адюльтера, как паразитическое общество европейских толстосумов превращает героиню в пустую прожигательницу жизни. На фоне непрестанных капризов и измен Фрэн возвышаются фигура Додсворта: здесь супружеская коллизия перерастает собственно семейные рамки, обретая символическое значение. Додсворт олицетворяет собой цельность почвенного, «американского» духа, Фрэн — испорченность «европейского».

Так в романе возникает та самая проблема Америки и Европы, сопоставления Нового и Старого света, которая всегда занимала американских писателей. Еще Марк Твен в «Простаках за границей» (1867) показал Старый свет глазами «простака», янки, человека, во многом наивного, без серьезной культурной школы, не приемлющего, однако, феодально-аристократических черт в европейской жизни. Новое звучание приобретает тема американцев за океаном в творчестве Генри Джеймса (1843—1916), тонкого психолога, писателя, оставившего США в силу неприятия им господствующего у него на родине вульгарного практицизма. Особую остроту приобрела эта проблема в послевоенное десятилетие, когда многие писатели разных направлений (Хемингуэй, Арчибальд Мак Лиш, Каули, Г. Стайн, Э. Паунд и др.) покинули США и в Париже образовалась целая колония американских «экспатриантов». В это время в литературных кругах остро обсуждали вопрос о том, может ли писатель творить вдали от родины. Критик Ван Вик Брукс в своей книге «Паломничество Генри Джеймса» (1925) показал, сколь трагична судьба большого художника, оторвавшегося от родной почвы.

В «Додсворте» Синклер Льюис с неодобрением пишет об американской литературной богеме в Париже, а одного из ее лидеров, Эндикотта Эверета Аткинса, дает явно сатирически как рафинированного эстета и космополита. Безусловно, ирония Льюиса направлена здесь против литераторов декадентского толка. Позднее в рассказе «Поезжай в Европу, сын мой» Льюис высмеял увлечение еворопейской художественной модой.

Эта позиция Льюиса объясняет нам в известной мере его концепцию образа Додсворта, в котором он видит национально американские черты — деловитость, простодушие, связь с национальной почвой. Он явно симпатизирует душевным мукам героя, покинутого женой, не находящего себе места и обретающего наконец родственную душу в овдовевшей американке Эдит Картрайт, женщине умной и тактичной, помогающей ему поверить в себя. Вживаясь в своего героя, писатель даже начинает смотреть на окружающий мир его глазами, но перспектива действительности, увиденной из окон отелей, такси и спальных вагонов первого класса, ограничена и сужена.

Искусство социальной характеристики у Льюиса на этот раз заметно слабеет, а его подробные описания быта становятся скучными. Если не считать ряда сатирически окрашенных сцен, рисующих американских «экспатриантов» в Париже, Льюис направляет свои усилия на утомительную каталогизацию подробностей, относящихся к светским обедам, вечеринкам, — а также дорожным достопримечательностям. Общественные потрясения, волновавшие Европу в конце 20-х годов, полностью выпадают из поля зрения писателя.

Показательно, что консервативная критика, с возраставшим раздражением относившаяся к Льюису-сатирику, встретила «Дод-сворт» явно благосклонно.

Ф.М. Форд в журнале «Букмен» писал: «...Я люблю мистера Додсворта больше, чем мистера Бэббита... “Додсворт” — поэма, “Бэббит” — нет»14. Журнал «Нейшнл бизнес», орган американской торговой палаты, с удовлетворением отметил, что Льюис создал «американскую книгу».

Но не «Додсворт», а квартет сатирических романов — «Главная улица», «Эроусмит», «Элмер Гентри» и, может быть, самый значительный из них «Бэббит» — определили вклад Льюиса в американскую литературу 20-х годов.

Это в них предстала перед его соотечественниками и европейскими читателями Америка Синклера Льюиса. Страна насквозь капитализированной и стандартизированной культуры. Страна безликих зенитообразных городов из кирпича и бетона, с коробками офисов. Страна крикливой и навязчивой рекламы, деловой механической суеты, комиксов, гольфа, «фордов» и ковбойских фильмов. Страна скучной, пресной жизни, самодовольная и равнодушная ко всему, что не связано с деланием денег. Страна бэббитов.

Именно эти романы принесли ему мировую славу.

В постановлении Нобелевского комитета говорилось: «Нобелевская премия по литературе за 1930 год присуждается Синклеру Льюису за его сильное, живое мастерство описаний, за его остроумие и юмор в создании оригинальных характеров»15. Шведские газеты, комментируя это решение, рассматривали сделанный выбор как признание выдающихся успехов американской литературы, «которая перестала быть скромным ответвлением британской беллетристики и достойна признания как самобытное явление».

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы