Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Менеджмент arrow Государственная служба:основные этапы развития как науки и профессии от Древнего мира до начала XX века

ВЛИЯНИЕ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИДЕЙ НА ФОРМИРОВАНИЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ЧИНОВНИЧЕСТВА ВО ФРАНЦУЗСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ ЛЮДОВИКА XIV

На протяжении времени, прошедшего от Н. Макиавелли до Т. Гоббса, этих главных теоретиков светского абсолютизма, шел сложный процесс обоснования смысла и практик нового типа управления. Например, во Франции внутренние конфликты, вызванные религиозными войнами XV — середины XVI вв. и ослаблявшие королевскую власть, стимулировали появление новых политических идей, которые затрагивали проблему монарших прерогатив и деятельность государственного аппарата. Одно из первых теоретических обоснований идей такого рода предложил Жан Боден (1529/1530 — 1596). В его сочинении «Шесть книг о Республике» (1576) впервые детально была сформулирована теория абсолютной власти короля, смысл которой сводился к тому, что король получает власть «милостью Божьей» и не обязан ей никому, кроме Всевышнего: «...суверенитет, данный государю... происходит от Бога. ...необходимо, чтобы суверены не подчинялись повелениям других людей и чтобы они могли давать законы подданным и отменять бесполезные законы, заменяя их другими»[1]. В дальнейшем высказанные Боденом политико-правовые взгляды совершенствовались и дополнялись лучшими умами Франции.

Две английские буржуазные революции, произошедшие в XVII в., пошатнули основы монархии, основанной на божественном праве, но идея государственности осталась непоколебимой. Именно так мыслители Г. Гроций («О праве войны и мира», 1625) и Т. Гоббс («О гражданине», 1642; «Левиафан», 1651) излагали свои размышления о самых сложных вопросах государственного управления. Во французской политической мысли этого периода, испытавшей влияние прежде всего Гоббса, сильное суверенное государство, воплощенное в абсолютную монархию, стало символом порядка, преградой для анархии и хаоса. Свой вклад в развитие политических идей внесли и государственные деятели. Одним из первых в этом направлении стал действовать кардинал Ришелье, которого с полной уверенностью можно отнести к теоретикам абсолютной монархии. В его труде «Государственные максимы, или Политическое завещание кардинала герцога Ришелье королю Франции Людовику XIII»[2] нашли свое отражение взгляды кардинала на формы, методы и средства управления государством[3]. Наконец, в XVII в. правители европейских государств объявили себя «абсолютными» монархами. Идея перестройки общества в интересах государства, выдвинутая Ришелье, нашла сторонника в лице короля Людовика XIV, который выразил свою позицию в произведении «Наставления дофину», замысленном им как своего рода учебник по искусству управления государством для будущего наследника: «Когда государь вынужден принимать закон от своих подданных, это худшее несчастие, в какое только может впасть лицо нашего королевского сана ...Голова одна рассуждает и решает, отправления других членов состоят в исполнении приказов, которые им даны ...Божья воля требует, чтобы всякий, кто родился подданным, повиновался без рассуждения»[4]. В этом высказывании проявляется, прежде всего, влияние на короля концепций Гоббса. Действительно, из трудов английского философа Людовик XIV заимствовал идеи о том, что монарх в своей деятельности выполняет обязанности перед подданными, что королевский титул — это ремесло, что общественное благо является первым долгом короля, выполнить который он сможет, создав себе надежный профессиональный аппарат чиновников[5]. В разные периоды долгого царствования Людовика XIV появляются и другие его произведения — «Размышления о ремесле короля», «Наставления герцогу Анжуйскому», «Проект торжественной речи», а также «Дневник короля»[6]. Написанием этих трудов он преследовал одну цель — донести до преемников свои взгляды на управление государством, на создание той силы, которая может обеспечить стабильное положение монарха, — чиновничество. Для Людовика XIV «царствовать, значит трудиться, и царствуют для того, чтобы трудиться; желать одного без другого было бы неблагодарностью и дерзостью перед Богом, несправедливостью и тиранией перед людьми»[7]. Требуя от будущего короля Франции самостоятельного выполнения своего долга, своих обязанностей, Людовик XIV считал, что только сам король должен осуществлять права контроля за деятельностью аппарата чиновников, «ибо нет ничего более недостойного, как видеть в руках одного все королевские функции, а в руках другого — лишь королевский титул»[8]. Таким образом Людовик XIV отчасти принимал тезис французской политико-правовой школы, основанной Боденом, о том, что монарх — исполнитель решений высшей силы, но одновременно и противоречил этим рассуждениям, поскольку заявлял о самостоятельности действий правителя. Явственно проявляются и другие собственные идеи «короля-солнца»: главным критерием и смыслом политики у него выступает уже не традиционное «общественное благо», а «нужды Государства», государственная необходимость. Обосновывая собственные действия, Людовик XIV обычно писал свои резолюции на документах: «Это соответствует нуждам Государства»[9]. Согласно его представлениям, правитель ограничен в своих действиях, и в этом состоит отличие монархии от деспотии. Он также отмечает, что в деспотиях правитель стремится только к личной выгоде, тогда как в монархии все по-другому, ибо король ставит своей целью то, ради чего создавалось государство, — достижение блага государства[10].

Естественно, монархи Западной Европы веками боролись именно за абсолютную власть, и надо сказать, что совместно со своим государственным аппаратом им многого удалось достичь, но далеко не всего, чего они желали. По утверждению Валлерстайна, на самом деле власть абсолютных монархов вовсе не была безграничной, — более того, они вообще обладали лишь видимостью власти, поскольку им противостояла могущественная аристократия. Лишь когда монархи в XVIII — начале XIX вв. начали создавать профессиональную бюрократию, происходит укрепление их собственной реальной власти и обеспечивается уважительное отношение к их намерениям[11] [12]. Появление и эволюционное развитие чиновничества как особого социального слоя взломало привычную современникам Гоббса трехчленную схему общества сословий, что не могло не отразиться на развитии общественной мысли о роли чиновничества при переходе от монархической к буржуазной политической системе^.

Э. Дюркгейм отмечал сложную природу связи, соединяющей причину и следствие, указывая, что «причина социальных явлений отнюдь не состоит в сознательном предвосхищении функции, которую они призваны выполнять; наоборот, эта функция состоит, по крайней мере, во многих случаях, в поддержании ранее существовавшей причины, из которой они проистекают»[13]. В этом отношении, рассматривая абсолютизацию, как концентрацию символической власти монарха в XVII—XVIII вв., и процесс формирования профессиональной бюрократии для обеспечения абсолютизации власти, П. Бурдье указывал, что концентрация символического капитала в различных его формах служит основой специфического авторитета обладателей государственной власти и, в частности, такой ее разновидности, как власти наименования. Так, например, король стремится контролировать в целом всю циркуляцию почестей, на которые могут претендовать дворяне и чиновники: он пытается стать хозяином больших церковных бенефициев, кавалерских орденов, распределения военных и дворцовых должностей и, наконец, главное — дворянских званий. Вместе с концентрацией в руках короля власти возводить во дворянство сословная честь, основанная на признании среди равных, а также и другими, честь, утверждавшаяся и защищавшаяся в состязаниях и подвигах, понемногу уступает место чести (достоинствам), присвоенной государством, которая, сродни бумажным деньгам, имеет ценность на всех рынках, контролируемых государством.

Король сосредоточивает в своих руках все больше и больше символического капитала, и его власть распределять этот символический капитал в виде должностей или почестей, воспринимаемых как вознаграждение, не перестает возрастать. Символический капитал дворянства (честь, репутация), основанный на общественном почете, оказываемом негласно при более или менее сознательном общественном консенсусе, находит свою статусную, квази-бюрократическую объективацию (в виде эдиктов и приказов, которыми всего лишь признается консенсус)[14].

Абсолютизм Нового времени был одним из воплощений государственной идеи, пришедшей на смену средневековым принципам католицизма и феодализма. То, что можно назвать практическим макиавеллизмом в политике раннего Нового времени, проистекало естественно и необходимо из точки зрения, что у короля есть права, но нет обязанностей. Общее понятие государства (или, точнее, государя), само представлялось разуму главным образом со стороны совокупности тех прав, которыми, как указывал Гоббс и его последователи, оно наделено по природе вещей или по изначальному договору, лежащему в его основе, и только позднее на государство (государя) стала возлагаться обязанность служить высшим целям человеческой жизни. При этом основным определяющим фактором политической жизни оставалась клиентела[15], которая оказывала серьезное влияние на «абсолютизм». По мысли Вебера, именно королевская клиентела была источником патримониального чиновничества[16]. Институты центрального и местного управления представляли собой лишь структуры, внутри которых действовала система клиентелы. Королевские судьи высшего ранга, заседавшие в парламентах, обычно были клиентами или креатурами[17] королевских министров: в их задачу было входило управлять своими приверженцами внутри учреждения, чтобы организовывать его деятельность. Тем, в ком король обнаруживал своих врагов, он прекращал оказывать покровительство, чтобы ослабить их позиции. Хотя иногда горизонтальные классовые узы действительно могли оказаться значимыми, все же определяющими для Франции в раннее Новое время были вертикальные связи между патроном и клиентом[18]. На низших ступеньках располагались чиновники, занимавшиеся сбором налогов, в то время как большинство судейских должностей позволяло получить титулы «дворянства мантии». Они занимали промежуточное положение между должностями, полномочия которых основывались на авторитете короля, и должностями с независимой властью. Хотя королевские чиновники теоретически были обязаны подчиняться приказам, издаваемым властью королевской прерогативы, наследственный характер должности обеспечивал им независимость, которой не обладали те, кто был обязан своими полномочиями непосредственно королю.

Вплоть до XIX в. официальное положение в структуре формальной власти само по себе не было достаточным для приведения подчиненных к повиновению. Этого было недостаточно и для контроля за корпоративными институтами, обладавшими независимыми полномочиями. Формальная должность нуждалась в подкреплении узами личной преданности и наличием неформальных связей. Должности государственных секретарей, учрежденные в середине XVI в., обычно назывались бюрократическими. Отчасти это правильно — государственные секретари получали профессиональную подготовку в области юриспруденции или административного управления, разумно выполняли определенные функции, вели систематические записи, не могли покупать свои должности. Но называть их бюрократией неверно, так как они без колебаний отдавали предпочтение личным интересам, когда те вступали в противоречие с интересами общества: идеалов честного служения государству, которым был отмечен XIX в., тогда еще не существовало[19].

В русле идей Гоббса свой теоретический взгляд на французский абсолютизм выразил один из известных философов и историков того времени архиепископ Боссюэт (1627— 1704). Как и Людовик XIV, Бос-сюэт не просто ассоциирует государство с персоной короля. По его мнению, оно заключено в персоне короля, является ее частью, потому что в короле воплощается воля всех людей, он реализует общественное благо: «Мы видим, что все Государство — в персоне государя. В нем — его могущество. В нем — воля всех людей. Он единственный делает только то, что способствует общественному благу. Нужно рассматривать как неотделимые друг от друга, функции, выполняемые государем, и обязанности, возложенные на Государство»[20]. В книге «Государственное учение, извлеченное из св. Писания» Боссюэт писал: «государь — образ Бога, восседающего на престоле над небесами и направляющего весь мир»[21].

Таким престолом для Людовика XIV был его двор. Во всех государствах позднего Средневековья среди знати существовала тенденция к реализации своих амбиций при королевском дворе, а не на поле брани. «Король-солнце» лишь использовал эту тенденцию и сделал искусство жить при дворе аристократической модой. Созданием и содержанием такого двора абсолютный монарх ограждал себя от попыток со стороны феодальных грандов вернуть себе корпоративные права на власть. Для аристократии эта потеря отчасти компенсировалась возвышением над остальным обществом и возможностями для отдельных придворных получить какие-либо индивидуальные привилегии[22].

Людовик XIV правил из своего двора, но не при помощи этого двора. Существовала другая структура, имевшая непосредственное отношение к государственному управлению и выступавшая как средство личной власти короля. Оценивая состояние практики управления в абсолютистской Франции Людовика XIV, А. де Токвиль, отмечал, что в самом сердце королевской власти, вокруг трона сложилось административное сословие чиновников, обладавшее невероятным могуществом, совершенно по-новому объединившее в себе все виды власти и называемое королевским (государственным) советом[23]. Вокруг двора сложилось новое титулованное дворянство, исключительно обязанное службе и милости короля: Людовик XIV возводил обыкновенных дворян в звание герцогов, графов и маркизов и давал дворянство множеству лиц мещанского происхождения. Каждый день собирал он их на заседания, выслушивал их доклады, споры, объявлял свои резолюции. С замечательным мастерством он исполнял свое «королевское ремесло». В деле внутреннего управления, промышленности и торговли он дал простор выдающемуся административному гению Кольбера (1661 — 1683), сына руанского суконщика, возведенного Людовиком XIV в дворянство[24].

Центральный административный аппарат «короля-солнца» был представлен системой административных органов, возглавляемых министрами, которые были ответственны непосредственно перед королем. Королевский совет был высшей судебной палатой, а также высшим административным трибуналом, поскольку все специальные судебные ведомства подчинялись ему. Кроме того, с благоволения короля этот совет обладал законодательной властью, обсуждая и предлагая большинство законов, устанавливая и распределяя налоги. Королевский совет имел полномочия устанавливать общие правила, регулировавшие деятельность правительственных чиновников. Тем не менее он не обладал собственной юрисдикцией, поскольку все решения принимал только король и процесс принятия решений был неотделим от короля.

До нас не дошли протоколы совещаний королевского совета, но существуют указания на то, что Людовик XIV имел обыкновение становиться арбитром в жестоких схватках противоборствующих сторон и в борьбе за его внимание. Но если министры находили между собой общий язык и приходили к единому мнению, то король оказывался в затруднительном положении, поскольку в отдельных областях его компетентность вряд ли могла сравниться с осведомленностью экспертов департаментов. В этом случае у короля не оставалось большой свободы выбора, и он принимал мнение министров. Другой способ для министров ограничить личное вмешательство короля в их дела состоял в том, что они принимали решения самостоятельно, не обращаясь к королю или совету, и издавали приказы от своего имени. Именно министры получали прошения об аудиенции у короля, о восстановлении справедливости, вели ежедневные беседы с королем, именно они сообщали ему то, что считали важными новостями[25]. Вебер отмечает, что подобная практика сложилась не случайно: «То, что руководитель и штаб управления выступают как «слуги» подданных, конечно, еще ничего не доказывает в отношении характера «господства». Следовательно, они почти в каждом возможном случае должны обладать определенным минимумом права отдавать приказы, то есть определенным минимумом господства»[26].

Безусловно, главной опорой монарха являлись его чиновники. У Людовика XIV их было примерно в десять раз больше, чем у Франциска I (1494—1547), хотя количество подданных по сравнению с концом XVI в. увеличилось совсем ненамного. В центральных департаментах, несомненно, наблюдался рост численности чиновного аппарата. «В 1600 году все министерство иностранных дел могло переехать из Парижа в Венсен в одной карете. В 1715 году для этого потребовалось бы уже двадцать экипажей»[27]. Однако центральные департаменты управления насчитывали не более 1000 служащих, а полиция — 2000 человек на все королевство. Пространные рассуждения об огромной бюрократической машине Людовика XIV на самом деле относятся лишь к самому королю, к трем его министрам, принимавшим важнейшие решения, к тридцати государственным советникам, к сотне чиновников, составлявших запросы, необходимые для подготовки основных указов, и к нескольким сотням клерков, переписывавших бумаги. Но тем не менее это был рационально организованный и слаженно действующий государственный аппарат.

Почти все управление внутренними делами было вверено попечению одного чиновника — генерального контролера, в подчинении которого был тоже только один чиновник в Париже и по одному в каждой из провинций. Интендантом {le commissaire d?parti) обычно был человек незнатного происхождения, всегда чужой в управляемой им провинции. Являясь единственным проводником правительственных решений, он сосредоточивал в своих руках почти все властные полномочия. Более низкое положение занимал назначаемый интендантом в каждом округе субделегат {le subdelegue). Как правило, интендантом являлся новопожалованный дворянин, субделегат же всегда был из простонародья. Тем не менее субделегат представлял все правительство в небольшом вверенном ему округе, также, как интендант представлял правительство в целой провинции. Дворянство всегда имело перед чиновниками преимущество знатности, богатства и связываемого с древней традицией уважения. Тем не менее именно интенданты, префекты и другие чиновники управляли Францией Людовика XIV[28]. Вспомним также мысль Вебера, утверждавшего, что формирование «формального права дает возможность предварительного точного учета»[29]. Иначе говоря, те, кто вел учет доходов государства, те и управляли этим государством.

Почему же тысячелетний сеньориальный порядок, восходивший к крупным латифундиям поздней Римской империи, смог выжить до раннего Нового времени? Столько слабостей, столько враждебных сил — и все же институт выжил. Это произошло в силу многих причин. Главная из них, как отметил Бродель, в том, что «сеньоры, которые разорялись, уступали место другим сеньорам, часто — богатым чиновникам из среды буржуа, тем не менее, сохранявшим систему. Ежели не так-то легко было лишить крестьянина его прав, то еще труднее было лишить сеньора его преимуществ. Или, вернее, когда он утрачивал одни, он устраивался так, чтобы их сохранить либо же приобрести другие»[30]. Одним из важнейших преимуществ дворянства, которое наблюдается во времена Людовика XIV, стало врастание в государственный аппарат, необходимый для управления государством в новых условиях. Кроме того, отметим ту существенную черту бюрократии позднего Средневековья, на которую обратил внимание В. Зомбарт: «то, что в ходе капиталистического развития ощущалось впоследствии как недостатки государственной предпринимательской деятельности: ее неуклюжесть, ее склонность к бюрократизму, — все это не имело значения в начальный период возникновения этой [капиталистической] хозяйственной системы, когда государственный чиновник, напротив, являлся особенно важным и значительным типом предпринимателя с вполне выраженными духовными способностями огромного значения»[31].

Можно поставить под сомнение картину, созданную Токвилем в 1856 г., как представление о Людовике XIV, чьи буржуазные чиновники маргинализировали французскую феодальную знать и стимулировали развитие «абсолютистской» централизации. На самом деле при Людовике XIV в центральном правительстве, ни в чем не уступая друг другу, доминировали две элиты. Государственные секретари представляли «дворянство мантии», чей сравнительно низкий социальный статус определял их тесную связь с клерками и бумажной работой, — хотя после блестящих браков, которые устраивал для них король, они давали начало славным династиям. Но реинтеграция «дворянства шпаги», которая была произведена во время правления Людовика XIV, в правящие круги государства, смягчила недовольство родовитой аристократии[32].

В целом именно эпоха правления Людовика XIV, теоретические взгляды этого монарха, философов и юристов того времени, практическая деятельность короля по формированию рациональной структуры управления государством и конкретные шаги по подготовке центрального и провинциального аппарата позволили уже в XVIII в. приступить на научной основе к формированию профессиональной бюрократии во Франции.

  • [1] Боден Ж. Шесть книг о государстве [Фрагменты] // Антология мировой философии: В 4 т. Т. 2. Европейская философия от эпохи Возрождения по эпоху Просвещения. — М., 1970. — С. 146.
  • [2] Кардинал Ришелье. Политическое завещание. Принципы управления государством. — М., 2008.
  • [3] Люблинская А.Д. Франция при Ришелье. Французский абсолютизм в 1630-1642 гг.-Л., 1982.-С. 91.
  • [4] Цит. по: Виппер Р.Ю. Учебник истории. Ч. III. Новое время. — Рига, 1928.-С. 161.
  • [5] Лысяков В.Б. Людовик XIV о государстве и монаршей власти // Новая и новейшая история. — 2002. — № 5. — С. 190.
  • [6] э Там же.
  • [7] Цит. по: ДешофтЭ. Людовик XIV. — М., 2011. — С. 112.
  • [8] ДешофтЭ. Указ. соч. С. 121.
  • [9] Колосов Н.Е. Абсолютная монархия во Франции // Вопросы истории. — 1989. -№ 1.-С.49.
  • [10] Лысяков В.Б. Указ. соч. С. 196.
  • [11] Валлерстайн И. Миросистемный анализ: Введение: Пер. Н. Тюкиной. — М., 2008. - С. 120.
  • [12] Колосов Н.Е. Высшая бюрократия во Франции XVII в. - М., 1990. - С. 16.
  • [13] Дюркгейм Э. Указ. соч. С. 113.
  • [14] Бурдье П. Указ. соч. С. 141.
  • [15] Форма социальной зависимости (от лат. cliens — послушный, зависимый, подчиненный). — Примеч. авт.
  • [16] Вебер М. Типы господства //Личность. Культура. Общество. — 2008. — ^ Вып. 1 (№ 40). - С. 28.
  • [17] Ставленник влиятельного лица, послушный исполнитель воли своего покровителя (от лат. creatura — создание, творение). — Примеч. авт.
  • [18] Пименова Л.А. Доктрина французской монархии в конце старого порядка // Вестник МГУ. История. — 1996. - № 5. - С. 54.
  • [19] Птифис Ж.-Ж. Людовик XIV. Слава и испытания: Пср. с фр. И. Эгипти. — М„ 2008.-С. 87.
  • [20] Цит. по: Панов И. Боссюэт и его проповеди (Историко-критическое исследование). — М., 2011. — С. 49.
  • [21] Цит. по: Виппер Р.Ю. Указ. соч. С. 163.
  • [22] Малов В.Н. Людовик XIV. Опыт психологической характеристики // Новая и новейшая история. — 1996. - № 6. - С. 89.
  • [23] Токвиль Алексис де. Старый порядок и революция. - М., 2008. — С. 35.
  • [24] Малов В.Н. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество. — М., 1991. — С. 19.
  • [25] Хеншелл Н. Миф абсолютизма: Перемены и преемственность в развитии западно-европейской монархии раннего Нового времени: Пер. с англ. А.А. Паламарчук при участии Л.Л. Царук, Ю.А. Махалова / Отв. ред. С.Е. Федоров. — СПб., 2003. - С. 46.
  • [26] Вебер М. Типы господства //Личность. Культура. Общество. — 2008. — Вып. 1 (№ 40). - С. 34.
  • [27] Борисов Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. - М., 1991.-С. 27.
  • [28] Токвиль Алексис де. Старый порядок и революция. - М., 2008. — С. 39.
  • [29] Вебер М. История хозяйства. Город. С. 309.
  • [30] Бродель Ф. Указ. соч. С. 253.
  • [31] Зомбарт В. Буржуа: к истории духовного развития современного экономического человека // Собрание сочинений в 3 т. — М., 1995. — Т. 1. — С. 126.
  • [32] Хеншелл Н. Указ. соч. С. 56.
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы