ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ ИДЕИ ЭПОХИ ПРОСВЕЩЕНИЯ О РАЦИОНАЛИЗАЦИИ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ С ПОМОЩЬЮ БЮРОКРАТИИ

ЭПОХА ПРОСВЕЩЕНИЯ КАК ПЕРВЫЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПРОЕКТ МОДЕРНИЗАЦИИ, ОСУЩЕСТВЛЕННЫЙ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ЧИНОВНИЧЕСТВОМ АБСОЛЮТИСТСКИХ ГОСУДАРСТВ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ

С конца XVII в. светские, т.е. нерелигиозные, альтернативы развития государства воспринималось обществом все лучше. Начинается эпоха Просвещения, эпоха философов, которые настаивали на том, что человек может получать знания, используя свой собственный ум, вместо того чтобы полагаться лишь на готовую истину, которую преподносили им служители церкви и Писание[1]. Говоря о том, что философ приобретает задачу только там, где ему открывается бытие в его целостности, Ф. Ницше заметил: «но все это только предусловие его задачи; сама задача требует кое-что другого — она требует, чтобы он [философ] создавал ценности»[2]. Просветительство как идейное движение представляет собой закономерную ступень в развитии политической мысли. Объясняя новый идейный поворот, Ю.М. Лотман указывал на то, что «Собственная вера заменялась Разумом: именно слабость Разума, невежество и простодушие человека Природы привели его к грехопадению рабства. Спасение же должен был принести тот же Разум»[3].

Именно эпоха Просвещения способствовала формулировке и осуществлению в некоторой мере основополагающих философских принципов, до сих пор лежащих в основе жизни современной цивилизации: 1) суверенитета народа, когда государственная власть принадлежит исключительно народу в целом и лишь временно, по договору, передается избранным народом чиновникам; 2) общественного договора, когда власть рассматривается как продукт свободного договора между народом и правительством; 3) разделения властей, когда для исключения злоупотребления власть должна быть разделена между ветвями власти — законодательной, исполнительной и судебной; 4) участия всех граждан в осуществлении власти с равным правом избирать и быть избранным в органы государственной власти. С другой стороны, ряд авторов, например Э. Гидденс, подчеркивает рискованность выдвинутой в эпоху Просвещения программы продвижения к прогрессу, богатству и счастью путем отказа от обычаев и предрассудков во имя науки и техники. Эта рискованность, прежде всего, связана с развитием рационализации и потенциальной способности бюрократии к подавлению и дегуманизации социальной жизни[4]. Ведь тезис философов Просвещения о тотальной «податливости» человека к воспитанию как бы возвещал необходимость жесткой дисциплины: подчинение власти должно предшествовать освоению знаний, т.е. просвещению. Поскольку у человека нет предрасположенности к злу, являющемуся просто плодом слабого развития, абсолютной необходимостью для гуманизации становится наличие дисциплинарного аппарата формирования субъекта[5]. При таком подходе воспитатели, под которыми подразумевалась образованная элита, а именно управляющие-чиновники, оказываются в положении господ, чья власть тем более необходима, что без нее не будет не только частичного успеха, но и произойдет полный провал. Но в этом Дж. Тойнби увидел отрицательную сторону философии Просвещения: «поднявшийся ветер научных открытий сдул шелуху традиционной религии, и, сделав это, сослужил службу человечеству, но порывы его были так сильны, что он сдул вместе с шелухой и зерно; и в этом был вред, поскольку ни наука, ни идеология не имеют собственного зерна, чтобы предложить его взамен»[6]. И все же прямым отражением эпохи Просвещения, по мысли И. Валлерстай-на, стала «теория прогресса, которая впоследствии вдохновляла и классических либеральных мыслителей, и классиков марксизма»[7].

Подчеркнем, что в эпоху развития раннего капитализма и становления централизованного государства с его административным аппаратом повышенное значение приобрели факторы, связанные с новыми формами богатства и участия в политической власти. В особенности формирование богатого и влиятельного чиновничества — «дворянства мантии» — вызывало у современников чувство нарушения традиционного социального порядка, и даже привычная модель трех сословий, на протяжении столетий служившая непререкаемым ядром размышлений об обществе, была поставлена под сомнение, поскольку о чиновниках говорили как о четвертом сословии[8].

Следует обратить внимание, что Просвещение — это не столько философская школа, но, прежде всего, первый за многие предыдущие столетия общественный проект и первая общественная практика, взятая на вооружение и проводившаяся в жизнь именно государственными чиновниками в странах континентальной Европы, включая Россию. П. Бурдье так интерпретировал эту мысль: «Форма, которую принимает социальный запрос на познание социального мира, зависит от господствующей в государственной бюрократии философии»[9]. Действительно, эпоха Просвещения, как определенная идеология и реальная практика «просвещенного» абсолютизма, была насквозь государ-ственнической. Во Франции, итальянских государствах, в Испании, Португалии, Пруссии, Швеции, Австрии и России Просвещение было теорией и практикой чиновников абсолютистских государств. Служба Вольтера и Ламетри при прусском дворе короля Фридриха II или Дидро и Гримма при дворе российской императрицы Екатерины II представляют собой лишь наиболее яркие примеры взаимодействия философов и просвещенных монархов того времени.

В XVII—ХУШ вв. высшие административные чиновники в Западной Европе становились не просто слугами, обслуживающими и сопровождающими короля, они изменили свои титулы с добавлением слова «государственный» (например, государственный секретарь), что возвышало их статус, а численный рост аппарата означал, что традиционное управление королевским двором уже не соответствовало своим задачам. В отличие от чиновников Средневековья, европейское чиновничество Нового времени не было представлено исключительно или священниками, или рабами, или обязательно аристократами. Хотя многие должности приносили жалованье, но оно почти всегда было скудным по сравнению с сопутствующими расходами, которые чиновник был вынужден покрывать из собственных средств. Многие правители, понимая это, вынуждены были соглашаться на систему компенсации (кормлений), связывая исполнение должностей с определенными источниками вознаграждения и монополиями[10]. Но со временем источники дохода меняются, поскольку раздача земель вместе с крестьянами в виде феода, как способ вознаграждения за службу, потеряла значение во второй половине XV в. Начиная с Франции и Папского государства, в большинстве стран этот способ был вытеснен системой, при которой должности продавались лицам, предложившим за них наивысшую плату[11]. В XVI — начале XVIII вв. развивается меркантилизм (от итал. тегсаШе — торговец, купец), когда должности окончательно превратились в частную собственность[12]. Короли и князья делали «товаром» часть своей власти. Продажность должностей означала создание монархического общества, которое строилось и возвышалось, как пирамида. Верхние этажи составляло «дворянство мантии», созданное не капризом королей, а развитием, хотя и довольно медленным, административного ядра и потребностей государства. По мере того, как продажность должностей приобретала всеобщий характер, буржуазный класс стал рассматривать государство как машину, создающую богачей[13]. Можно сделать вывод: покупка должностей в новой системе управления — меркантилизме — вела к серьезной трансформации стратификации традиционного общества, к его распаду, поскольку, с одной стороны, дворяне интегрировались в состав государственной машины, становясь чиновниками и таким образом делая королевскую власть независимой от влияния дворянского сословия, а с другой — распродажа должностей вела к феодализации части буржуазии. Должность была частицей государственной власти, отчуждаемой государством, как некогда земля давалась в качестве надела. Но этот процесс был еще далек от формирования профессионального чиновничества, ведь, как отмечал М. Вебер: «присвоение в силу аренды должности, покупки должности, отдачи должности в залог относятся к другой категории, чем бюрократия в чистом виде»[14] [15]. В целом меркантилизм характеризовался двумя чертами: 1) богатство государя отождествляется не с территорией, как раньше, а с деньгами (правитель тем богаче, чем больше он имеет денег); 2) накопление денежного богатства может быть достигнуто с помощью абсолютной власти правителя и государственного аппарата[13]. Вебер характеризует экономические причины возникновения этой тенденции: «чисто экономическое рассмотрение должности как частного источника доходов чиновника может также, если господин оказывается в таком положении, что он нуждается не столько в текущих доходах, а в значительном денежном капитале, например, для ведения войны или выплаты долгов в рассрочку, привести к продаже должностей, что было довольно частым явлением в государствах Нового времени... В отдельных случаях экономический смысл такого отношения может изменяться в том направлении, что сумма продаж частью или даже полностью будет носить характер залога за верность должности»[17]. Не существовало никаких препятствий тому, чтобы занимать несколько должностей одновременно, а скупка должностей была одним из способов достижения власти и влияния. Т. Веблен считал, что система меркантилизма была разработана в интересах монарха в целях содействия коммерческой выгоде, служившей средством укрепления власти и достоинства монарха[18]. В то же время меркантилизм, по справедливому замечанию М. Фуко, стал первым достижением рационализации искусства управления на уровне и политической практики и знаний о государстве[19]. А Вебер рассматривал меркантилизм как «первые следы рациональной правительственной хозяйственной политики»[20] [21]. Действительно, по замечанию В. Зомбарта, «во времена недостаточного образования капиталов суммы, на которые государственные власти имели возможность основать предприятие, являлись значительными, часто сами по себе достаточно большими, чтобы вообще можно было бы начать предприятие. Вспомним крупные транспортные предприятия, которые вплоть до XIX столетия и позднее могли держаться только на силе государственного капитала, вспомним устройство верфей и т.п.»[15]. Меркантилизм означал создание могущественного государства, с одной стороны, путем увеличения государственных доходов, а с другой — путем повышения налогоспособности населения. Одной из разновидностей поступления денег в казну правителя была следующая: в обмен на выплату годового взноса в королевскую казну, уплачиваемого чиновником при покупке должности, владелец получал гарантию того, что его не снимут с этого поста, что делало чиновников несменяемыми, или почти несменяемыми, в этом их качестве. Чтобы их прогнать — ибо такое случалось, — требовалось вернуть им внесенные в залог суммы и — еще одна трудность — отыскать столь же богатого заместителя[23]. Король часто зависел от ссуд, получаемых у своих чиновников, а с другой стороны, это объясняет, почему историки так часто затрудняются определить, кто за что отвечал. Должности можно было покупать, продавать или передавать по наследству (например, выдающийся просветитель Ш.-Л. Монтескье (1689 — 1755) получил свой пост судьи по наследству от дяди[24]), они могли даже выступать в качестве приданого.

За исключением высших уровней иерархии, где выбор чиновников полностью зависел от королевской воли, основным методом продвижения по служебной лестнице стало извлечение максимальной прибыли из владения каждой должностью и использование ее для покупки более высокого поста, пока чиновник не добирался до самых высот властной пирамиды[25]. Но при этом сохранялось правило, которое Вебер сформулировал так: «чиновник, пожалованный должностью как леном управляет полностью за счет своего кармана»[26].

Провозглашенная философией Просвещения идея, что «закон, говоря вообще, есть человеческий разум», а «политические и гражданские законы каждого народа должны быть не более как частными случаями приложения этого разума»[27], произвела настоящую интеллектуальную революцию, поскольку после опубликования в 1755 г. «Духа законов» для широкой аудитории стало очевидно, что не только король, но и само общество может с помощью рациональной дискуссии выработать собственное законодательство. Философ Просвещения Гельвеций восклицал: «Издайте хорошие законы; они естественным образом приведут граждан к общему благу, позволяя им следовать непреодолимой склонности, влекущей их к их частному благу»[28]. Очень хорошо раскрыл непростую природу изменений в общественном мышлении, связанных с рациональностью Просвещения, Ю. Хабермас: «Тот, кто систематически обманывается по собственному поводу, относится к себе иррационально; но тот, кто в состоянии позволить себе объяснить самостоятельно свою иррациональность, тот располагает не только рациональностью способного на суждения и целерационально действующего, морально рассудительного и практически достоверного, тонко оценивающего и эстетически интерпретирующего субъекта, но и способностью относиться к своей субъективности рефлективно и видеть рациональные ограничения, которые систематически положены в основание его когнитивных, морально-практических и эстетическо-практических выражений»[29].

Монтескье развил идеи Дж. Локка о разделении властей, которые сыграли немаловажную роль в идеологической подготовке Французской буржуазной революции[30]. Исторически это положение в Европе развилось на основе сословного разделения властей, что привело к определенным формам государственного аппарата. Вебер определял сословное разделение властей как «состояние, при котором союзы сословно... на основе компромисса с господином создают от случая к случаю политические уставы, или уставы, связанные с управлением... и, при определенных обстоятельствах, в рамках своих властных полномочий, применяют их»[31]. Развивая свое суждение, Вебер рассматривал факт появления разделения властей на основе присвоения властных полномочий и средств управления (аппарата, включая войско) привилегированными лицами и на основе возрастающих повседневных потребностей управления, которые господин не смог бы удовлетворить без согласия привилегированных лиц, но должен был удовлетворять, причем часто по их собственному представлению и ходатайству[32]. В отличие от сословного, по выражению Вебера, «специфицированное» разделение властей, означает то, что властные полномочия, в соответствии с их предметным характером (и наличием собственного аппарата), распределяются среди различных носителей власти (или носителей контрольных функций) «конституционно» (причем не обязательно на основе четкой и писаной конституции). Также распоряжения различного рода могут приниматься легитимно только различными носителями власти, либо распоряжения одного и того же рода могут приниматься только благодаря взаимодействию, т.е. неформально достигаемому компромиссу, многих носителей власти. Но здесь также распределяются не «компетенции», а властные полномочия как таковые[33].

Интересно, что А. де Токвиль отмечал у Монтескье оказание незаслуженной чести деспотизму за якобы особую, лишь ему присущую силу, хотя абсолютистские государства процветали столь продолжительное время только благодаря религии[34] [35]. Но Монтескье искал основу любого государственного строя, как он это называл, «в его настроении»: основным настроением в демократии служит, по его мнению, добродетель, в аристократии — умеренность, а в монархии — честь и нравственность. Монтескье имел в виду такую монархию, в которой все зависит от того, что привилегированные личности, занимая высокие государственные должности, искали не своей выгоды, а чести, т.е. хорошей репутации в мнении света[33]. На основе изучения современной ему общественно-политической системы, Монтескье пришел к важному выводу, который в последующем был использован Кантом и Гегелем, о том, что сама природа государственного управления «...требует наличия нескольких сословий, на которые опирается власть государя, ...благодаря этому государство получает большую устойчивость; его строй оказывается более прочным, а личность правителей — в большей безопасности»[37]. Общество — это союз, объединение, но не союз по типу азиатского деспотизма, не объединение притесняющих друг друга, а объединение свободных граждан — так формулировал общественный идеал Монтескье[38]. Целью этого союза является общее благо, благо всего общества, всех его сословий и отдельных индивидов. «Настоящий союз — это гармонический союз, который заставляет содействовать благу всего общества все части, какими бы противоположными они нам ни казались...»[39] Не случайно эту же мысль повторил в конце XVIII в. один из образцовых «просвещенных» монархов, император «Священной Римской империи» Иосиф 11(1741 — 1790). «Монархия, — писал он, — должна состоять из совершенно сходных по своим учреждениям провинций, представлять собой единое целое, к которому следует применить одинаковую систему управления. Как скоро это будет достигнуто, прекратится всякое отчуждение, всякое соперничество между различными областями и народностями. Различия по происхождению и вероисповеданию должны исчезнуть, и тогда все граждане будут считаться братьями, стараясь посильно помогать друг другу»[40]. Концепция «просвещенной монархии» представляла собой радикальное отрицание политико-юридических основ феодального средневекового общества[39]. Ведь до XVIII в. государственная идея понималась узкопрактически: понятие о государстве сводилось лишь к совокупности прав государственной власти. В Средние века считалось, что человек не имеет никаких прирожденных прав, что таковые он получает от духовных или светских властей. «Просвещенный» абсолютизм внес новое понимание государства, которое уже налагало на государственную власть, помимо прав, и определенные обязанности по отношению к подданным. Эти обязанности могли выполняться только при наличии аппарата чиновников во главе с «просвещенным» монархом-деспотом. Несомненно, деспотизм был важной составляющей профессиональной деятельности государя-правителя. Этот деспотизм был продуманным, спланированным и практичным, а вовсе не заканчивался поверхностным философствованием в духе Руссо. Вновь обратим внимание на идеи императора Иосифа II: «Я полагаю, мы должны постараться подчинить провинции и заставить их почувствовать, насколько полезно кратковременное деспотическое правление, которое я предлагаю установить там. С этой целью мне бы хотелось заключить с провинциями соглашение, испросив у них на срок десяти лет право делать все для их блага, не советуясь с ними»[42]. Не случайно К. Шмитт отмечал, что «для рационализма Просвещения человек был от природы глупым и грубым, но поддавался воспитанию»[43]. Более того, философы Просвещения выдвинули гипотезу прирожденной открытости человеческого субъекта и к воспитанию, и к бесконечному правовому прогрессу[44]. Например, Вольтера больше заботило то, что именно следует делать правительству, чем то, кто будет заниматься управлением, а именно чиновничество. Вынужденный выбирать между деспотизмом и привилегированными органами, цеплявшимися за свои права, он, как и Монтескье, сделал выбор в пользу монархов, добивающихся своего любой ценой. В связи с этим понятна установка Вольтера: «Люди немыслящие часто спрашивают людей мыслящих, какую пользу принесла философия», — рассуждает он и сам же отвечает: «Народы, она смягчает ваши нравы. Монархи, она вас наставляет»[45]. Разделяя общее всем просветителям идеалистическое понимание общественной жизни, Ж. Ламетри считал, что ход событий в стране зависит от того, согласится ли монарх стать «немного философом» и следовать советам чиновников-философов, имея в виду, что философия — не только орудие познания, но и орудие преобразования общества. Ламетри провозглашает: «Законодатели, судьи и чиновники! Вы только выиграете, если здоровая философия будет освещать все ваши поступки...»[46]. На практике это выразилось в том, что в области администрации «просвещенный» абсолютизм декларировал, что общественные учреждения не выводимы из абстрактных богословских принципов, но являются фактом, продуктом истории. Формируется тенденция политической борьбы, а именно — стремление к бюрократической централизации, к вытеснению чиновничеством любых общественных сил (представительных органов, местного самоуправления и т.п.) и подавлению политических интересов дворянства и духовенства. В целом, Э. Гуссерль дает объяснение этого политического явления: «Но если философский образовательный процесс охватывает широкие слои населения, и в первую очередь высшие, господствующие слои, менее погруженные в житейские заботы, то к чему это приводит? Очевидно, что это не просто вызывает однородное преобразование нормальной, в целом удовлетворительной, государственно-национальной жизни; понятно, почему это ведет к глубокому внутреннему расколу, вызывающему переворот в жизни и культуре всего народа. Между людьми, консервативно приверженными традиции, и философствующими возникает конфликт, который обязательно затем перейдет в политическую борьбу»[47]. Поэтому критика религии и метафизики Вольтером, Руссо и другими просветителями была одновременно и борьбой против прежних сословий, претендовавших на то, чтобы являться сословиями, выражавшими общие цели и интересы, и борьба за власть нового сословия — ученых-чиновников, познавших тайны государственного управления и управленческого труда и надеявшихся осуществить назревшие преобразования с помощью распространения философских знаний и постепенных реформ. Например, П. Гольбах утверждал: «люди несчастны, злы и не умеют жить в обществе только потому, что их руководители пренебрегают своей обязанностью просвещать их относительно их истинных интересов. ...Для правительства важно повелевать добродетельными гражданами; нет ничего более трудного, чем управлять обществом, члены которого развращены»[48]. Как справедливо отметил Парето, именно сословие чиновничества, а правильнее сказать, чиновничья элита с ее знаниями о государстве, а не господствующая элита в лице аристократии и духовенства, имела теперь право, по мнению просветителей, на то, чтобы представлять Разум, обладать безраздельной компетенцией направлять других людей во имя «общего блага», даже вопреки их собственному разумению, интересам и целям[49]. Рассуждая об этом, Вебер отмечал: «одновременно с возвышением княжеского абсолютизма над сословиями происходила постепенная передача княжеского самовластия профессиональному чиновничеству»[50]. Следует также привести мысль Парето о том, что «симптомом, почти всегда предвещающим упадок аристократии, является распространение гуманистических настроений и болезненной чувствительности, отчего аристократия оказывается неспособной защитить свои позиции»[51]. Иначе говоря, философия Просвещения была философским обоснованием нового деспотизма «просвещенных» чиновников, облаченного в тогу диктатуры Разума. Не случайно Гуссерль считал, что форма развития ratio [разума] в рационализме Просвещения была ошибкой, хотя и вполне понятной ошибкой наивной односторонности этого рационализма[52]. Упраздняя старую мифологию, Просвещение одновременно создало свою собственную. Дискурс рациональности скрывал импульсы стремлений абсолютных правителей и, прежде всего, аристократической элиты с помощью аппарата чиновников к неограниченному, произвольному господству, предполагающему со стороны управляемых лишь слепое повиновение, бесправность, подчинение[53]. С другой стороны, при помощи бюрократии буржуазные отношения укреплялись, ломая последние остатки Средневековья — местные вольности, феодальные привилегии, «обычное право» и крепостное хозяйство. А. де Токвиль тонко отмечает этот исторический момент: «государственная администрация утверждается повсюду на обломках местных властей, а иерархия чиновников все более и более подменяет собою дворянское правление. Новые власти употребляют приемы и следуют принципам, неизвестным средневековым людям или отвергаемым ими, и присущим такому общественному строю, о котором те и не помышляли»[54].

Сошлемся также на Леви-Строса, подчеркивавшего: «Разум не может оставаться пассивным, сталкиваясь с технологическими и экономическими условиями, связанными с природным окружением. Он не просто отражает эти условия; он реагирует на них и претворяет их в логическую систему. К тому же разум не только реагирует непосредственно на окружающие условия, но также отдает себе отчет в том, что существуют различные природные среды, на которые обитатели их реагируют по-своему. Все эти среды интегрируются в идеологические системы, которые послушны другим — ментальным ограничителям, заставляющим группы с различными взглядами следовать одной и той же схеме развития»[55].

Дворянское государство ослабляло недовольство третьего сословия, и прежде всего буржуазной элиты, политикой «просвещенного абсолютизма». Следует также отметить, что, с экономической точки зрения, рожденная на базе идей Просвещения идеология «просвещенной монархии» была попыткой «разумно», т.е. с наибольшей выгодой для государства, способствовать превращению феодального имения в доходное предприятие, превращению «рыцаря-дворянина» в «сельского хозяина (помещика)». Это было политическое отражение происходившей одновременно экономической перемены, связанной с урбанизацией, расширением и ускорением товарного, миграционного и информационного оборота.

По мнению Броделя, например, французское дворянство в правление Людовика XVI «было охвачено настоящей страстью к деловым операциям. Именно оно более всего рисковало, более всего спекулировало. В сравнении с ним буржуазия — осторожная, боязливая, предпочитающая ренту — играла жалкую роль. Быть может, не стоит этому удивляться, ибо если французское дворянство только тогда ударилось в частное предпринимательство, то оно уже давно отважно спекулировало в другой сфере «крупных дел» — сфере королевских финансов и кредита (в качестве рантье)»[56].

Но главным было то, что говорил Зомбарт о государственных чиновниках, как об одном из ранних типов предпринимателя, начавших создавать капиталистический вид хозяйствования, «когда еще недоставало вышколенного персонала, и, дадим себе отчет в том, каким преимуществом обладало государство в лице своего чиновничьего аппарата перед частными предпринимателями, которые еще только должны были воспитать себе свой штат людей и надзирателей»[21].

В эпоху Просвещения символом богатства выступали финансисты и банкиры, многие из которых принадлежали к третьему сословию, что неизбежно вело к очевидному несовпадению иерархии богатств и иерархии сословий. В XVI в. барьер дворянского состояния преодолевался главным образом посредством судебного расследования, после простого выслушивания свидетелей, которые гарантировали, что данный человек «живет благородно» (т.е. на свои доходы, не занимаясь физическим трудом) и что его родители и родители его родителей тоже жили благородно, на виду у всех. Если к тому же в нотариальном акте «благородный человек» еще именуется и «оруженосцем», то у него имелись все шансы быть признанным принадлежащим к дворянству. Но, например, во Франции монархия, восстановленная Людовиком XIV, делается притеснительницей «дворянства мантии», требуя повиновения от своих чиновников. В XVII—XVIII вв. возникшая тенденция к замыканию родовитого дворянства перед лицом массового аноблиро-вания чиновников и буржуа постоянно ставила вопрос о том, как отличить дворянина от простолюдина. Вебер считал, что объяснение этой ситуации заключалось в следующем: «сословному порядку как таковому грозит опасность, если обычная экономическая деятельность и обычная экономическая власть как таковая может принести равную даже в соответствии с успехом еще и большую честь, чем на нее могли бы претендовать в силу своего образа жизни представители данного сословия. Оттого привилегированные представители любого сослов-

ного расчленения всегда со специфической остротой реагировали непосредственно на претензии чистой экономической деятельности, и делали это тем более остро, чем в большей степени они чувствовали опасность для себя»[58]. Поэтому королевской власти приходилось на практике «упорядочивать» массу подданных, социальный статус которых вдруг начал вызывать сомнения. Вновь сошлемся на Броделя, утверждавшего, что не было европейской страны, которая бы не знала в том или ином виде этого раздвоения наверху [социальной] иерархии и этих латентных или открытых конфликтов между классом, достигшим вершины, и классом, к ней поднимавшимся[59].

К концу XVII в. административная практика накопила известный опыт соотнесения всевозможных иерархий между собой. На примере Франции Людовика XIV Н.Е. Колосов показал, что именно в такой обстановке начинающейся бюрократизации управления, в результате сложной аналитической работы был выработан первый документ с описанием ранжирования государственных должностей, которые могли занимать дворяне, — Тариф первой капитации[60]. Главная трудность для авторов Тарифа заключалась в соотнесении «положений». Как, в самом деле, сопоставить титул и должность? Ведь даже для должностей не существовало единой иерархии. Должности делились на военные, судейские и финансовые (не говоря о более мелких категориях), и для каждой из этих групп имелась особая иерархия. В конечном итоге было выделено 569 рангов должностей, которые были сгруппированы в 22 класса[61]. Стремление к упорядочиванию и ранжированию явилось характерным проявлением свойственного данной эпохе стиля мысли. Рациональное пространство декартовых координат становится непререкаемой метафорой мира, в том числе сферы управления. Век Просвещения не благоприятствовал развитию сложных интеллектуальных моделей, скрывавших попытки найти компромисс между традициями общества привилегий и более современными представлениями о человеческой природе. Ведь, как указывает Э. Гидденс, «государство может освободиться от влияния традиций, меняясь под воздействием механизмов консолидированной власти. Тем не менее оно вынуждено уступать и соглашаться с ними в другом, ибо традиционные верования и установленные порядки сохраняют свои позиции за пределами основных центров сосредоточения государственных институтов»[62]. И действительно, в Европе, по утверждению Н. Хеншелла, в XVII в. наблюдается тенденция к росту профессионализма и бюрократизации. Теперь документы хранились в официальных учреждениях, начальство платило клеркам жалованье из фондов департамента, а не из своих собственных средств; поэтому возникало впечатление, что чиновники работали на государственное учреждение, а не на своего патрона. Это ощущение усиливает процесс замены отдельных должностей комиссиями[63]. Но имеющаяся социальная терминология оказалась слишком тесно связана с привычными способами думать и традиционными репрезентациями социального мира. По этому поводу Вебер утверждал: «рациональное отношение к действительности не только возникло в тесной связи с развитием естественных наук, но и осталось родственным ему по своему характеру научного метода»[64]. Научного материала в XVII в. решительно не хватало для формулировки новых идей, в том числе в отношении государственного управления и государственного аппарата.

По мнению М. Фуко, в XVIII в. благодаря выделению уровня реальности, который называется «экономика», проблемы управления и организации аппарата смогли наконец быть продуманными, осмысленными и просчитанными вне правовых рамок суверенитета. Целью и инструментом управления становится скорее население, чем мощь суверена. Переход от режима, где господствовали структуры суверенитета, к режиму, подвластному правительственным техникам, в XVIII в. вращается вокруг населения, а следовательно, вокруг возникновения политической экономии[65].

Действительно, как отметил А. Смелзер, в XVII—XVIII вв. формы правления европейских абсолютистских государств стали сложнее в связи с налогообложением и усилением контроля, что повлекло увеличение аппарата чиновников и упорядочивание их работы[66]. Не случайно М. Вебер увидел в формировании единой системы налогов и повинностей средневекового государства путь выстраивания централизованного собственного хозяйства князя с отделением в нем главы управления от средств самого правительственного дела, так что политическая власть уже не принадлежала никому, кроме князя[67]. С другой стороны, П. Бурдье показал, что в этот период «постепенно устанавливалась экономическая логика, совершенно особенная и базирующаяся на безвозмездном изъятии и перераспределении, функционирующем как основа трансформации экономического капитала в символический, ранее сосредоточенный в личности князя. Лишь со временем в налогах постепенно стали видеть дань, необходимую для удовлетворения потребностей получателя, высшего по отношению к персоне короля, т.е. потребностей «воображаемого корпуса», каким является государство»[68].

Важным в этой связи представляется размышление М. Хайдеггера в его книге «Положение об основании» о взаимосвязи понятия «разум» (лат. — ratio) и счета: «Если бы мы были в состоянии вынести этот вопрос в его полной значимости, то впервые смогли бы получить свидетельство того, что в качестве посыла судьбы бытия освещает и одновременно затеняет западноевропейскую историю»[69]. Хайдейггер считал, что в счете с чем-либо и расчете на что-либо нечто, таким образом рассчитанное, порождается для представления, а именно выносится в очевидное. «Ratio, — писал Хайдеггер, — означает учет; но учет в двойном смысле. Во-первых, учет предполагает счет как делание; а в ином смысле — то, что получилось в результате такого делания, т.е. нечто сосчитанное, произведенный и предъявленный учет, отчет. Ratio означает учет в широком смысле, в соответствии с которым в чем-то считаются с чем-то и рассчитывают на что-либо, так же, как мы говорим «причислять», не имея в виду при этом числа. В учете нечто подставляется, не произвольно и не в том смысле, что кто-то может подставить кого-то под подозрение; подставляется нечто, в чем как раз уже заключается то, что с какой-либо вещью дело обстоит так, как оно обстоит. Счет, ratio в качестве такой способности слышать является разумом. Ratio в качестве учета есть основание и разум»[70].

Исходя из приведенных утверждений, можно допустить, что с Нового времени, когда все в жизни западноевропейского человека стало подвергаться счету и калькуляции, те, кто непосредственно занимался счетом и калькулированием, а именно чиновничество, и становилось представителем разума. Гуссерль отмечал, что в этот период появляется мышление, позволяющее обрести истинный смысл предметов, благодаря искусству счетной техники по техническим правилам[71]. Вспомним также слова Вебера о том, что «“деловое” исполнение обязанностей означает в этом случае в первую очередь исполнение “не взирая на лица” на основе калькулируемых правил»[72]. Заключим вслед за Вольтером: небольшое число людей в хорошо организованной стране «заставляет работать большое число, содержится им и им правит»[73].

Итак, формирование бюрократии в XVIII в. базировалось на теоретических взглядах, отрицавших теологических характер власти и доказывавших необходимость модернизации государства Нового времени путем замены в управлении неэффективной аристократии на профессиональное чиновничество. Реализация этих идей неизбежно вела к созданию государственной службы.

  • [1] Валлерстайн И. Миросистемный анализ: Введение: Пер. Н. Тюкиной. — М., 2008. -С. 49.
  • [2] Ницше Ф. Так говорил Заратустра. По ту сторону добра и зла. — М., 2009.-С. 335.
  • [3] Лотман Ю.М. Идея исторического развития в русской культуре конца XVII — начала XVIII столетия // Проблема историзма в русской литературе концаXVII - начала XVIII в. — Л., 1981. - С. 83.
  • [4] Гидденс Э. Социология. С. 29.
  • [5] Кола Доминик. Указ. соч. С. 45.
  • [6] Тойнби Дж.А. Указ. соч. С. 213.
  • [7] Валлерстайн И. Указ. соч. С. 113.
  • [8] Хеншелл Н. Миф абсолютизма. — СПб., 2003. — С. 83.
  • [9] Бурдье П. Указ. соч. С. 131.
  • [10] Кревельд Мартин ван. Расцвет и упадок государства: пер. с англ. / Под ред. Ю. Кузнецова и А. Макеева. — М., 2006. — С. 115.
  • [11] Кревельд Мартин ван. Указ. соч. С. 115.
  • [12] Черкасов П.П. Кардинал Ришелье. — М., 1990. — С. 126.
  • [13] Бродель Ф. Указ. соч. С. 497
  • [14] Вебер М. Типы господства // Личность. Культура. Общество. — 2008. — Вып. 1 (№ 40). - С. 42.
  • [15] Виппер Р. Ю. Учебник истории. Ч. III. Новое время. — Рига, 1928. — С. 170.
  • [16] Бродель Ф. Указ. соч. С. 497
  • [17] Вебер М. Бюрократия //Личность. Культура. Общество. — 2007. — Вып. 1 (№ 34). - С. 22.
  • [18] Веблен Т. Теория делового предприятия: Пер. с англ. — М., 2007. — С. 208.
  • [19] Фуко М. Искусство государственного управления. С. 200.
  • [20] Вебер М. История хозяйства. Город. С. 313.
  • [21] Зомбарт В. Указ. соч. С. 125.
  • [22] Виппер Р. Ю. Учебник истории. Ч. III. Новое время. — Рига, 1928. — С. 170.
  • [23] Бродель Ф. Указ. соч. С. 548.
  • [24] Баскин М.П. Монтескье. — М., 1975. - С. 28.
  • [25] Птифис Ж.-К. Людовик XIV. Слава и испытания. — М., 2008. — С. 226.
  • [26] Вебер М. Бюрократия (продолжение) //Личность. Культура. Общество. — 2007. — Вып. 2 (№ 36). — С. 24.
  • [27] Монтескье Ш. Избранные произведения. — М., 1955. — С. 168.
  • [28] Гельвеций К.А. О человеке // Гельвеций К.А. Сочинения в 2 т. Т. 2 / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Х.Н. Момджяна. — М., 1974. — С. 446.
  • [29] э Хабермас Ю. Теория коммуникативного действия (фрагменты) //Личность. Культура. Общество. — 2003. — Т. V. — Вып. 1—2(№ 15 —16). — С. 261.
  • [30] Наиболее радикальные вдохновители и деятели Французской буржуазной революции не принимали положений этой концепции. — Примеч. авт.
  • [31] Вебер М. Типы господства //Личность. Культура. Общество. — 2008. — Вып. 2 (№41).-С. 37.
  • [32] Вебер М. Типы господства (окончание) //Личность. Культура. Общество. -2009. - Т. XI. - Вып. 2 (№ 48-49). - С. 12.
  • [33] Там же. С. 11.
  • [34] Токвиль Алексис де. Демократия в Америке. — М., 1992. — С. 99.
  • [35] Фишер К. История новой философии: Гегель, его жизнь, сочинения и учение / Предисл. В. Вандека и И. Тимоско. Т. VIII. 1-й полутом. - М.; Л., 1933.-С. 557.
  • [36] Там же. С. 11.
  • [37] Монтескье Ш. Указ. соч. С. 209.
  • [38] Там же. С. 321.
  • [39] Цит. по: Баскин М.П. Монтескье. — М., 1975. — С. 83—84..
  • [40] Цит. по: Рыжов К.В. Величайшие монархи мира. — М., 2007. — С. 127. 3 Длугач Т.Б. Подвиг здравого смысла, или Рождение идеи суверенной личности. - М., 2008. - С. 84.
  • [41] Цит. по: Баскин М.П. Монтескье. — М., 1975. — С. 83—84..
  • [42] Цит. по: Хеншелл Н. Указ. соч. С. 221.
  • [43] Шмитт К. Указ. соч. С. 84.
  • [44] Кола Доминик. Политическая социология: Пер. с фр. / Предисл. А.Б. Гофмана. — М., 2001. — С. 37.
  • [45] Вольтер. Собрание сочинений в 3 т. Т. 2. - М., 1998. - С. 236—237.
  • [46] Ламетри. Сочинения. — М., 1983. - С. 194.
  • [47] Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Культурология. XX век: Антология. - М., 1995. - С. 315.
  • [48] Гольбах П.А. Естественная политика, или Беседы об истинных принципах управления // Избранные произведения в 2 т. Т. 2 / Под общ. ред. Х.Н. Момджяна: Пер. с фр. — М., 1963. — С. 396—397.
  • [49] Парето В. Социалистические системы //Теоретическая социология: Антология: В 2 т.: Пер. с англ., фр., нем., ит. / Сост. и общ. ред. С.П. Баньков-ской. - М., 2002. - Ч. 1. - С. 284.
  • [50] Вебер М. Политика как призвание и профессия // Избранные произведения. - М., 1990.-С. 658.
  • [51] Парето В. Указ. соч. С. 271.
  • [52] Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Культурология. XX век: Антология. — М., 1995. — С. 318.
  • [53] Кареев Н.И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI—XVIII веков. - М., 2009. - С. 96.
  • [54] Токвиль Алексис де. Старый порядок и революция. — М., 2008. — С. 21.
  • [55] Леви-Строс К. Структурализм и экология // Первобытное мышление. — М„ 1994.-С. 342.
  • [56] Бродель Ф. Указ. соч. С. 481.
  • [57] Зомбарт В. Указ. соч. С. 125.
  • [58] Зомбарт В. Указ. соч. 152.
  • [59] Там же. С. 550.
  • [60] Колосов Н.Е. Как думают историки. — М., 2001. — С. 63.
  • [61] Там же. С. 155.
  • [62] Гидденс Э. Устроение общества. С. 281.
  • [63] Хеншелл Н. Указ. соч. С. 109.
  • [64] Вебер М. «Объективность» познания в области социальных наук и социальной политики // Культурология. XX век: Антология. — М., 1995. — С. 575.
  • [65] Фуко М. Искусство государственного управления. С. 204.
  • [66] Смелзер Н. Социология: Пер. с англ. / Научн. ред. изд. на рус. яз. проф. В.А. Ядов. - М., 1994.-С. 211.
  • [67] Вебер М. История хозяйства. Город. С. 71.
  • [68] Бурдье П. Указ. соч. С. 125.
  • [69] Хайдеггер М. Положение об основании. Статьи и фрагменты: Пер. с нем., глоссарий, послесл. О.А. Коваль, предисл. Е.Ю. Сиверцева. — СПб., 2000.-С. 177.
  • [70] Хайдеггер М. Указ. соч. С. 171, 176.
  • [71] Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию. С. 71.
  • [72] 3 Вебер М. Бюрократия (продолжение) //Личность. Культура. Общество. - 2007. - Вып. 2 (№ 36). - С. 15.
  • [73] Цит. по: Бродель Ф. Указ. соч. С. 480.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >