ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКИЕ РОДОВЫЕ ВЕРОВАНИЯ И КУЛЬТЫ

В комплексе древних религиозных представлений восточных славян существовал чрезвычайно архаический слой, возникший еще в отдаленную эпоху истории человечества, — вера во всеобщую одухотворенность окружающей природы. Очевидно, в сознании древних славян родовой эпохи окружающая природа воспринималась как часть сакральной родовой общины. Например, земля вокруг родового поселения, огонь, вода в колодцах воспринимались как место пребывания тотемных зверей и умерших доброжелательных предков-родственников. Другая же часть окружающей природы — лес, море, реки, озера и болота — считались местом пребывания враждебных «чужих» духов и «злых тотемов» опасных для человека.

Таким образом, в сознании наших предков-язычников весь окружающий мир был населен доброжелательными и вредными духами — берегинями и упырями. Берегини, согласно представлениям древних славян, — это «свои» умершие предки, члены сакрального рода. Они, по мнению наших предков, одновременно находились в земле, воде, воздухе и заботились о своих живых потомках. Отсюда и возник термин — «оберег», что означает «талисман, охраняющий предмет» [255, с. 354]. На оберегах у наших предков изображали дружелюбных в отношении человека мифологических существ-прародителей (священные животные, синтетические чудовища: семарглы, сирины, драконы и т.д.), небесные символы.

По мнению некоторых исследователей, древнеславянское слово «берегиня» происходит от слова «берег», и, таким образом, под данным термином наши предки понимали каких-то доброжелательных по отношению к людям водных мифологических существ [196, с. 8]. Вместе с тем, как свидетельствует ряд письменных источников, берегинями наши предки называли всех доброжелательных по отношению к людям существ, населяющих не только воду, но и воздух, землю, леса и т.д. Таким образом, более приемлемой представляется точка зрения Б.А. Рыбакова, согласно которой в сознании наших предков берегини были олицетворениями добра в целом [524, с. 36].

Вероятно, племенные и общенациональные тотемистические культы возникли у восточных славян на основе архаичных представлений о сверхъестественном единстве людей с окружающей природой — животными, деревьями и птицами и сложились еще в родовую эпоху. С верой в таинственных предков — прародителей у восточных славян был связан ряд тотемистических культов, в частности почитание медведей, бобров, туров, лошадей, хищных птиц, петухов.

В современной науке до сих пор не существует однозначной теории относительно происхождения и идейной сущности тотемистических верований древних сообществ. Например, Джеймс Джордж Фрезер видел первоисточник возникновения тотемистических верований в земледельческих культах аграрных божеств [622, с. 418—498]. Основатель структурного анализа К. Леви-Стросс считал, что в тотемизме прежде всего нужно видеть продолжение культа предков [382, с. 142,143]. По мнению Е. Дюркгейма, тотем — это элементарная форма божества и символ первобытного клана, в его лице клан чтит самого себя. Бог клана, тотемич-ный предок, не может быть ни чем иным, как кланом, но гипертрофированным, представленным в изображениях под чувственными видами растения или животного, служащего тотемом [677, с. 128].

По нашему мнению, наиболее соответствует фактологическому материалу интерпретация тотемизма, предложенная Зигмундом Фрейдом, согласно которой тотем — это животное, мясо которого поедается общиной или запрещено в пищу, безвредное или опасное, внушающее страх, находящееся в определенных отношениях со всем родом. Тотем, во-первых, является праотцом всей семьи, кроме того, ангелом-хранителем и помощником; он предсказывает будущее и охраняет своих потомков, даже если он опасен для других. Лица одного тотема связаны священным обязательством не убивать (или убивать) своего тотема и воздерживаться от употребления его мяса (или, наоборот, обязаны поедать его мясо). Признак тотема не связан с отдельным животным или отдельным существом, но связан со всеми индивидами этого рода. Время от времени устраиваются праздники, на которых лица одного тотема в церемониальных танцах изображают или подражают движениям своего тотема. Тотем передается по наследству по материнской или отцовской линии. Принадлежность к тотему лежит в основе всех социальных обязательств первобытных людей; с одной стороны, она выходит за границы принадлежности к одному племени а, с другой стороны, отодвигает на задний план кровное родство [621, с. 370, 371].

Как свидетельствует ряд письменных источников, в архаическом мировоззрении восточных славян прослеживается несколько характерных направлений в представлениях о тотемах. Некоторых из тотемных животных, видимо, считали предками-хранителями. Они считались членами одного с людьми сакрального Рода, таким образом, их убийство приравнивается к убийству близкого человека, а поедание их мяса — к каннибализму. Тотемы другого вида — предки-кормильцы, якобы не только оберегали своих потомков, но и «кормили» их, посылая в пищу подобных себе жертвенных животных. В ритуальном поедании мяса тотема второго типа наши предки видели почитание своего животного предка, выражение благодарности за проявленную заботу. В связи с этими представлениями мясо и кожа одних из предков — тотемов стали табу у восточных славян (медведи, бобры, лошади, некоторые птицы), употребление же мяса или жертвоприношения других тотемных животных (свиней, крупного рогатого скота), напротив, считалось допустимым и даже необходимым действием.

Имеющиеся письменные источники, данные археологии, этнографии и фольклористики свидетельствуют о том, что древние славяне почитали также животных, которых нельзя отнести ни к первому, ни ко второму типу тотемов. Например, таких сакральных в древности птиц, как вороны, древние славяне не считали ни предками, ни тем более покровителями. В памятниках древнерусской письменности, фольклорных источниках эти птицы всегда враждебны главным героям, хотя и наделены сверхъестественной силой. Вероятно, вороны, почитаемые соседствующими с древними славянами финно-угорскими племенами, превратились в олицетворений духов-покровителей чужих народов, враждебных нашим предкам. Таким образом, третьим типом животных-тотемов, почитаемых древними славянами, можно назвать животных, якобы наделенных сверхъестественной силой, но враждебных древним славянам. Условно их можно назвать «антитотемами».

Кроме животных, реально существующих в природе, почитали древние славяне фантастических существ, которые в сознании древних славян совмещали в своем облике характерные черты различных животных — тотемов и людей. Это собаки с птичьими крыльями, птицы с человеческими головами, кони с львиными головами и т.д. Многочисленные изображения таких фантастических существ на восточнославянских памятниках материальной культуры IX—XIII веков свидетельствуют о том, что в сознании наших предков они считались разновидностью благожелательных берегинь.

Среди тотемов-хранителей следует назвать медведей, лошадей, бобров и некоторых птиц. Так, во всех областях восточнославянского мира даже в раннехристианскую эпоху была распространена вера в дедушку медведя, который в народном сознании считался предком-храните-лем. Даже в раннехристианскую эпоху сохранилось табу на употребление в пищу его мяса. Так, в «Послании Феодосия Печерского к князю Изяславу о вере варяжской», документе XI века, автор с большим негодованием предъявляет обвинение латинянам в том, что они едят «удав-ленину, мертвечину и медвежину» [70, с. 337].

Подобно мясу, табу у восточных славян — язычников накладывалось и на шкуру косолапого зверя. Так, в источнике XIII века «Вопрошани-ях Кирика» новгородский епископ позволяет носить медвежью шкуру: «А пъртъ делячи, въ чомъ хотяше ходити. Нетуть греха, хоч и в медведице» [11, с. 387].

О существовании в сознании восточных славян сакральной связи между медведями и потусторонним миром свидетельствует наличие в некоторых восточнославянских погребениях Северо-Восточной Руси остатков медвежьих лап или их глиняных муляжей. Подобные обереги

встречаются в погребениях Приладожья, Подболотьевского могильника, костромских курганах, новгородских сопках [272, с. 26]. Глиняные лапы и металлические кольца составляют главный инвентарь славянских захоронений Ярославских и Владимирских курганов X века. По мнению И.В. Дубова, медвежьи лапы и металлические кольца представляли собой плату за покровительство бога смерти — медведя на пути в «подземный мир» [272, с. 27]. Медвежьи когти, зубы и кости находят в значительном количестве также в новгородских сопках [603, с. 127].

Почитание языческих божеств, генетически связанных с культом медведя продолжалось в землях летописных тиверцев в Поднестровье вплоть до середины XII века. Так, при раскопках Екимауцкого городища исследователи обнаружили руины языческого святилища, разрушенного вместе с поселением в середине XII века. Внутри святилища исследователи обнаружили просверленные медвежьи клыки [616, с. 143].

В народе запрет есть медвежатину сохранился вплоть до начала XX века. Медведь у восточных славян считался животным чистым, ведущим свое происхождение «от самого Бога». Его образ якобы не может принимать нечистая сила. Украинская легенда рассказывает о божественном происхождении медведя: «Сначала какой-то старый дед сделал человека богом, а потом медведем. Так медведи от людей и пошли плодиться оттого человека, что был богом. Таким образом, первый медведь был богом» [310, с. 132].

Человеческое происхождение медведя отражено во многих восточнославянских поверьях. Считается, например, что под кожей медведь выглядит как человек: самец — как мужчина, а медведица — с грудью, как у женщины. Думают, что у медведя человечьи глаза, ступни с пальцами такие, как руки и ноги человека В некоторых местностях существует убеждение, что медведь понимает человеческую речь и даже сам иногда говорит; он постится весь Рождественский пост — сосет лапу в берлоге. Медведь и ведет себя как человек: умеет ходить на двух ногах, любит плясать под музыку, умывается, радуется и горюет, любит своих детей. Медведи воруют женщин, приходящих в лес за ягодами, берут их в жены и даже имеют от них детей. Как и люди, медведи любят мед и водку [380, с. 108].

Вера в медведей — берегинь хорошо прослеживается на примере народных обрядов XIX — начала XX века. Например, чтобы усмирить лихого домового и предотвратить негативное влияние нечистой силы, крестьяне еще в начале XX века просили медвежьего поводыря обвести зверя кругом двора или обкуривали медвежьей шерстью дом и хлев. На конюшню вешали медвежью голову, будучи убежденными, что это защитит лошадей от проказ домового. Лихорадку лечили таким способом: клали больного лицом к земле и заставляли медведя перейти через него так, чтобы зверь непременно коснулся его спины своею лапой [529, с. 55].

В начале XIX века в крестьянской среде существовало поверье, согласно которому медведь якобы мог указать роженицам пол их будущего ребенка. В одном из сборников того времени находим следующее: «и чреватые женки ведмедеви хлеб дають из руки, если рыкнет — девица будет, а молчит — отрок будет» [173, с. 338, 339].

Таким образом, можно предположить, что в медведях восточные славяне видели какого-то своего предка — берегиню, враждебного «нечистой силе» и доброжелательного к своим потомкам — людям.

Помимо медведей, почитали, видимо, наши предки и бобров. Так, подобно медвежатине, мясо бобров было запрещено употреблять в пищу. По крайней мере, в «Послании преподобного Феодосия Печерского к князю Изяславу о вере варяжской» и ряде других источников, осуждающих католическую веру, авторы обвиняют своих оппонентов-католи-ков в том, что они «ядят бобровину и хвост бобров» [70, с. 337]. Особенно возмущало авторов подобных источников то, что католики употребляли в пищу бобровину в постные дни, приравнивая ее к рыбе: «Попове их ядять в говение бобровину; глаголють бо, яко от воды есть и рыба вся-ка есть» [70, с. 339, 340].

Скорее всего, табу на употребление в пищу бобровины, возникнув еще в языческую эпоху, сохранилось и после принятия восточными славянами христианства. На тот факт, что в языческую эпоху восточные славяне почитали бобров, видя в них зооморфний образ какого-то бога, указывает и глосс к «Беседе Григория Богослова об идолах». Так, в данном источнике при перечислении всех языческих обычаев, широко распространенных у наших предков в XI веке, находим следующее: «Ов реку богинею нарицает и зверь, живущий в ней яко бога на-рицает» [111, с. 93, 94]. Единственным более-менее крупным зверем, как верно заметил Б.А. Рыбаков, в реках Древней Руси был бобер [523, с. 213]. Таким образом, и речь в источнике, скорее всего, идет об этом животном.

В языческих курганах Северо-Восточной Руси исследователи часто фиксируют останки бобров [272, с. 26; 603, с. 127]. Очевидно, подобно медведям, этих животных считали проводниками в царство мертвых. Особенно часто кости этих животных исследователи фиксируют в новгородских сопках и длинных курганах кривичей [603, с. 127; 272, с. 26]. Скорее всего, бобры в сознании восточных славян, подобно медведям, считались предками-хранителями.

У древних славян, особенно полабских, также значительно был выражен тотемистический культ коня — берегини. Конь, видимо, у древних славян считался олицетворением солнца и использовался часто как оракул. Например, в «Жизнеописании» Оттона Бамберзского рассказывается о неком священном коне, с помощью которого одно из славянских племен якобы узнавало волю своих богов. Если это племя готовилось к вооруженному походу, то священное животное проводили сквозь ряд копий и, судя по его поведению, предсказывали последующие события [23, с. 358].

По словам Саксона Грамматика, священные лошади являлись олицетворением древнеславянского бога Святовида и почитались многими местными племенами на острове Рюген [149, с. 44, 45]. Гадание с помощью лошадей было известно и другим славянским народам. У чехов сохранилось предание: когда отправлены были послы искать жениха для княжны Любуши, то белый конь привел их к пахарю Премислу, пал перед ним наземь и своим ржанием указал на будущего властителя чешского народа [47, с. 9].

Лошади, с помощью которых узнавали волю богов, видимо, считались у древних славян священными. Согласно сообщениям Аль-Масу-ди, у древних славян существовали особые лошади, которых использовались лишь во время военных походов, а в другое время они свободно паслись на лугах. Если кто-то садился на такого коня в мирное время, то его немедленно убивали [366, с. 79].

Языческое святилище, посвященное какому-то языческому божеству, генетически связанному с культом лошади-тотема, существовало в языческую эпоху у славян Борщевской культуры. У селения Нижний Воргол Елецкого района Липецкой области было обнаружено святилище IX—XI веков. Длина площадки — около 12 м, ширина — 6 м. В центре площадки находилась яма диаметром 50 см, глубиной около 40 см. Возле ямы лежала часть скелета лошади, среди костей найдено три железных наконечника стрел.

Площадка была окружена высоким валом. В валу была выкопана яма округлой формы, на дне которой находился слой золы, здесь лежала голова лошади, возле нее 94 астрагала (из них 37 просверленных) и фрагменты от двух сосудов боршевского типа [438, с. 203—209].

Есть основания утверждать, что у древних русичей существовал запрет на употребление в пищу мяса лошадей, сохранившийся в полной мере и в раннехристианский период. По крайней мере, в Уставе князя Ярослава Мудрого предусмотрено наказание за употребление в пищу «кобылины» [21, с. 89]. Феодосий Печерский в одном из своих посланий с глубоким возмущением обвиняет латинян в том, что они едят все нечистое, в том числе и мясо лошадей [70, с. 337].

Табу на употребление в пищу мяса лошадей возникло у наших предков, вероятно, еще в праславянскую эпоху. Так, в хозяйственных ямах поселений Черняховской археологической культуры кости лошадей исследователи фиксируют в единичных случаях, тогда как остатки крупного рогатого скота и свиней составляют до 90 процентов всего остеологического материала [632, с. 81]. Ничтожно малое количество костей лошадей фиксируется исследователями и среди остеологического материала славянских поселений второй половины I века н.э. [182, с. 73; 491, с. 52, 53].

Конь зафиксирован у восточных славян так же, как строительная жертва. Во время раскопок древнего Новгорода были обнаружены конские черепа в основании ряда срубов, датируемых X—XIV веками [177, с. 61 ]. Череп коня в качестве строительной жертвы был найден археологами в фундаменте древнерусского срубного жилища XI—XII веков в Киеве на Ярославском проспекте [301, с. 158]. Очевидно, наши предки использовали лошадиные черепа при строительстве жилищ для того, чтобы обеспечить свои новые дома предками-покровителями.

Отражением языческого представления о волшебном коне-береги-не стали некоторые народные обычаи, сохранившиеся почти до начала XX века. Так, во многих областях восточнославянского мира существовал обычай бросать лошадиные головы в костры вдень святого Иоанна Предтечи, а также в воду в жертву водяному [292, с. 65].

По поведению лошадей предсказывали будущее. Так, в Лаврентьевской летописи сообщается о том, что перед гибелью князя Глеба Владимировича его конь «поскользнулся в рове и надломи ногу», и это знамение, по словам автора летописи, было «не на добро» [81, с. 135]. Отголоски подобных верований находим и в Галицко-Волынской летописи. Согласно данному источнику, незадолго до смерти князя Даниила Романовича во время военных учений под ним «падеся конь» [82, с. 801].

Если лошади фыркают в дороге, то, по мнению белорусов, это предсказывает успех и радостную встречу по приезду. У лужичан девица, желающая узнать, выйдет ли она в течение года замуж, отправляется в полночь к дверям конюшни и, если услышит там лошадиное ржание, принимает это за добрый знак. На Руси существовала поговорка: «конь ржет — к печали (при расставании с родственниками), ногою топает — к погоде» [173, с. 312].

Среди восточных славян была распространена вера в то, что лошадь-предок сопровождает умерших до загробного мира. Курганы с останками лошадей зафиксированы археологами в восточной части Новгородской области, а также в Ярославской, Владимирской областях, в юго-восточном Приладожье [236, с. 87]. Особенно свойственным был обряд погребения XI—X веках для некрополей древнерусских городов Киева, Новгорода, Ярославля, Чернигова, Смоленска и т.д., а также могильников, расположенных возле этих племенных центров — Гнездовско-го, Михайловского, Тимиревского, Петровского, Шестовицкого [282, с. 77—83]. Интересно, что останки лошади чаще всего фиксируют в погребениях мужчин [537, с. 103].

Археологические данные находят подтверждение со стороны письменных источников. Так, в «Житие Константина Муромского» неизвестный автор, например, с возмущением пишет о том, что древние славяне «кони закаляющей по мертвых» [24, с. 231].

В Поднестровье вплоть до начала XX века было принято втыкать кобылью голову на плетень в огороде, «чтоб все родило». Повсеместно у восточных славян был распространен обычай устанавливать на крыше деревянные изображения лошадей — так называемые коньки. В русских и украинских селах еще до недавнего времени коньки украшали не только кровли домов, но и размещались внутри изб около печи и по обеим сторонам божницы (полки в переднем углу, на которую ставили иконы) [173, с. 311]. Довольно распространены были у наших предков амулеты — подвески в виде бронзовых гребней, украшенных миниатюрными головами коней, смотрящих в разные стороны [526, с. 55].

Таким образом, конь в архаичном сознании наших предков считался тотемом-хранителем, одним из зооморфных образов предков — берегинь.

Почитали древние славяне и некоторых птиц. Так, тотемом — хранителем, очевидно, был и петух. Образ петуха был связан с представлением о «границе времени», то есть символической черте между ночью (миром мертвых) и днем (миром живых). Древнеславянское название петуха — «кур» звучит так же, как диалектное «кур» в значении «дым», «огонь» в современных Псковской и Тверской областях России. Украинское «кур» — «запах». Выражение «красный петух» означаетогонь [613, с. 422].

Согласно письменным источникам, в жертву упырям и берегиням, а позже и некоторым богам наши предки приносили именно кур. Так, в «Слове некоего Христолюбна» — источнике начала XII века, в частности, находим следующее: «и вероютъ въ Пероуна и въ Хърса и въ Сима и въ Регла... и коуры режуть и огневи моляться же ся, зовуще его Сва-рожичем» [119, с. 374].

Схожие обряды описал неизвестный автор славянской вставки к «Слову об идолах» Иоанна Златоуста: «Адрузии (молятся) Перуну, Хо-урсу и куры им режуть» [126, с. 89].

Сведения отечественных письменных источников согласуются с сообщениями иностранных авторов. Так, согласно данным Льва Диакона, воины князя Святослава Игоревича, совершив обряд кремации над погибшими воинами и убитыми пленными, задушили нескольких младенцев и петухов и утопили их тела в водах Истра [51, с.78]. Схожие данные подает Константин Багрянородный в своем сочинении «Об управлении империей». Согласно данному источнику, восточные славяне-язычники приносили в жертву священному дубу — олицетворению какого-то небесного бога живых петухов на острове Хортица [48, с. 49].

В Сербской Крайне сохранилось предание, в котором сообщается о неком волшебном петухе — берегине, который создал всю землю: «...в давние времена земля была пуста, ничего на ней не было — только камень. Это не понравилось богу, и он отправил туда своего петуха, чтобы он оплодотворил землю. Кочет сел в пещере и снес чудесное яйцо, из которого полились семь рек; они наводнили равнины, и вскоре все кругом зазеленело, запестрело цветами и преисполнилось всяких плодов; без забот, счастливо жили в том раю люди. Высоко на небе сидел божий кочет и каждый день возглашал смертным когда они должны пробуждаться от сна, когда трудиться и когда приступать к трапезе. Непрестанный крик петуха надоел наконец народу. “Мы сами знаем, когда и что нам делать!” — говорили люди и стали молить бога, чтобы освободил их от беспокойной птицы. И божий кочет исчез с неба, и нарушился прежний порядок жизни, настали болезни и насилия. Безумие овладело людьми, они пошли к чудесному яйцу и стали бросать в него камни и волшебный петух вернулся к людям [173, с. 258, 259].

Очевидно, по языческим канонам мясо кур использовали в пищу только во время поминальных праздников. В другие дни употребление этих птиц было запрещено. Испанский автор арабского происхождения Аль-Бекри сообщает в одном из своих произведений, что восточные славяне боялись есть мясо курей, опасаясь вызвать гнев богов [36, с. 54].

В языческую эпоху были известны специальные священные места, где русичи поклонялись «священным петухам», которые якобы за это предупреждали своих «потомков» об опасности. Так, в Угличе, по преданию находился «петушиный камень». Он располагался возле церкви Николая Чудотворца на Петушиной улице. Камень имел размеры 8x4 аршин. На нем были видны два птичьих следа. По преданию, на камне иногда в полночь появлялся петух и своим пением предвещал какое-нибудь несчастье. Накануне гибели царевича Дмитрия, перед изгнанием местных горожан в Сибирь, перед нашествием поляков он троекратно пел [272, с. 105]. Одна из довольно сложных скульптурных композиций была найдена на берегу реки Буж (Буш). На камне пещеры обнаружили барельефное изображение мужчины, молящегося перед священным деревом, на котором сидит петух [238, с. 38].

Еще в XVIII веке в Древене было принято в день святого Иоанна ставить специальное «петушиное дерево». Ставили его обычно женщины, на верхушку прикрепляли мертвого петуха. В Иванов день под руководством местного старосты вокруг дерева крестьяне водили хороводы, гоняли скот, пьянствовали. В последующие дни к дереву подходил один из местных стариков, который став на колени проводил какие-то языческие обряды [329, с. 156].

Ю.А. Жарнов, проанализировав случаи фиксации костей кур в языческих погребениях восточных славян-язычников, обратил внимание исследователей на тот факт, что куриные кости вместе с останками лошадей и собак фиксируются археологами в мужских, дружинных захоронениях. По мнению ученого, петух в сознании древних славян считался мужским тотемом [282, с. 84, 85].

Неслучайно воины князя Святослава, по данным Льва Диакона, приносили в жертву петухов после захоронения погибших в Доростольской битве [51, с. 78]. По мнению И.К. Дуйчева, жертвенные птицы должны были стать символом будущего возрождения погибших воинов [274, с. 72].

Как рецидив кремации, обычай класть в могилы куриные тушки сохранился до XIX века в некоторых районах России [289, с. 345, 346]. Подобный обычай был зафиксирован также в нескольких районах Чехии и Польши [676, с. 56, 151].

В селах Восточной Болгарии, вокруг Варны и Бургаса, до нашего времени 20 января (или 2 февраля) отмечают особый семейный праздник— «Петльовден». Этот день был посвящен здоровью детей, но только мальчиков и называется мужским праздником. Центральным обрядовым действом, совершаемым на празднике, было приношение в жертву петуха (в некоторых поселениях — только черного цвета), мясо которого коллективно употребляли в пищу. Это жертвоприношение сопровождалось особым церемониалом [274, с. 72].

В народном сознании петухи как олицетворение огня имеют возможность очищать человеческое жилье и некоторые вещи от враждебных людям сил. До нашего времени дошел обычай в некоторых районах Украины и России выносить белье и одежду недавно умершего человека в курятник, чтобы петухи очистили их от нечистой силы [289, с. 349]. Хорошим средством защитить будущий дом от негативного влияния считалась у жителей Курской области и Белоруссии голова петуха, положенная в фундамент здания [289, с. 315].

Таким образом, возможно, наши предки как в языческую, так и в раннехристианскую эпоху почитали петуха, считая его мужским тотемом, своим зооморфным предком и олицетворением света и огня.

С культом предков, очевидно, было связано почитание всех птиц. У восточных славян, как и у многих соседних народов, была распространена вера в то, что души умерших людей как своих «хранителей», так и чужих «упырей» превращались в птиц. Автор «Радзивилов-ской» летописи изобразил мертвецов — «навьев, избивающих поло-чан» в виде антропоморфных демонов с крыльями и птичьим перьями [138, с. 97]. Автор восточнославянского глосса к «Слову Иоанна Златоуста об идолах» сообщает о том, что «навьи», прилетающие к своих потомкам в поминальные дни париться в бане, оставляли на золе птичьи следы [126, с. 89].

В сознании наших предков души умерших знали то, что было скрыто от людей, и поэтому восточные славяне часто наблюдали за птицами, пытаясь предсказывать свое будущее. Митрополит Кирилл II уже в XIII веке в одном из своих произведений жаловался на то, что его паства «веруетъ в поткы и в датля, и в вороны, и в синици когда где хощешь поити, которая попереди поиграеть, по станешь послушающе, правая или левая, ли да еще ны поиграешь по нашей мысле то мы не собе гла-голеше, добро ны потка си, добро ны кажешь, ркуще окаянный, а когда ны будеть поити на долгый вон путь, мы послушаемъ потке» [63, с. 142].

Впрочем и сами христианские авторы верили в то, что птицы-предки могли предсказывать будущее. Так, автор Лаврентьевской летописи сообщает, что «знаменья бывают в небеси звездами и птицами» [81, с. 162]. В Тверской летописи 1452 года находим: «Было поток много свиристелей, по городу стада летали велики, садилися по церквям и хоромам». Далее летописец объясняет эти чудеса тем, что в недалеком будущем тверской князь Дмитрий Шемяка должен был потерпеть поражение от московского князя Василия Васильевича и отдать свой город на разграбление [87, с. 494].

О птицах-предках, предсказывающих будущее, сообщается и в «Слове о полку Игореве». Так, при перечислении всех плохих примет, предшествующих поражению новгород-северского князя Игоря Святославича, упоминаются и птицы: «Уже нещастья его подстерегают птицы по дубравам» [39, с. 4]. Среди амулетов-подвесок, зафиксированных при раскопках древнерусских поселений и погребений IX—XII веков, довольно распространены были амулеты-ключи, украшенные изображениями птиц [526, с. 55].

Верования в птицу — душу предка, прилетающую к человеку перед его смертью, долгое время сохранилось во всем восточнославянском мире. В народном сознании крик ворона или филина на крыше чьего-то дома предвещает в этом доме покойника. Птиц, случайно залетевших в окна дома, особенно воробьев, воспринимали как предвестников смерти [253, с. 100].

Возможно, вера в то, что птицы — это души умерших предков, существовала и в древней Германии. Титмар Мерзенбургский, например, в своей Хронике сообщает о том, как германская королева Матильда, обращаясь к умершим предкам с просьбой даровать выздоровление от тяжелой болезни своему мужу, кормила всех окрестных птиц [147, с. 23].

Во время поминальных праздников еще в начале XX века во многих восточнославянских областях было принято рассыпать зерно на могилах или перекрестках дорог, чтобы накормить покойников — птиц [289, с. 357]. В Белоруссии существовал обычай выпекать особое печенье в виде птиц, которое носило название жаворонки. Его пекла мать в день похорон своего ребенка. В Полесье до сих пор о каких-либо птице, летавшей по полю, говорили, что это «душа летит» [380, с. 482].

Таким образом, у восточных славян в языческую эпоху было распространено представление о том, что души умерших предков превращаются в птиц и могут в своем новом зооморфном обличье предсказывать будущее.

В мифологии наших предков существовали представления о «вещей птице — вороне». Наши предки, очевидно, связывали его не с дружелюбными берегинями, а со злонамеренными упырями. Славянская народная традиция приписывает данным птицам родство с темными божествами — Стрибогом и Чернобогом. В сознании наших предков он, вероятно, был своего рода антитотемом. Имя ворона в древнеславянской языке было табуировано. Древнеславянский термин «вран» буквально означает «черный». Вызывает интерес также единство слов «ворон» — в значении «птица» и «вороной — конь черного цвета» [612, с. 353].

Вороны в представлениях восточных славян считались вестниками болезни, смерти и проводниками в царство мертвых. Подобная ассоциация довольно четко прослеживается в «Слове о полку Игореве», в котором киевский князь Всеслав перед своей смертью видел сон, в котором вороны несли его в царство мертвых [39, с. 8].

В народном представлении конь черного цвета считался «нечистым» и имеющим связь с потусторонним миром. Таких лошадей запрещалось использовать в брачных церемониях. В Подолье еще в начале XX века верили, что нечистая сила может принимать облик черного ворона; через чей двор перелетит каркающий ворон, там будет падеж скота [ 173, с. 257].

Таким образом, в архаичном сознании наших предков-язычников существовали сакральные животные, которые якобы обладали сверхъестественной силой, но враждебно относились к людям. В частности, к числу таких антитотемов относили воронов.

Другой тип тотемов-предков представлен животными, мясо которых активно употреблялось в пищу. Это крупный рогатый скот и свиньи. Этих животных, по-видимому, связывали с предками — кормильцами, которые якобы заботились о своих потомков, посылая им съедобных животных-сородичей. Особым почитанием среди тотемов данного типа у наших предков пользовался бык, особенно его дикий родственник — тур. Культ предка — тура, от которого зависел успех на охоте, а впоследствии прибыль в скотоводстве, возник, вероятно, еще в дого-сударственную эпоху. Неизвестный восточный географ IX века, проживший некоторое время в земле вятичей, сообщил в своем труде, что у последних существовал достаточно сильный культ быка [518, с. 264, 265].

В летописях некоторых индоевропейских народов упоминаются легенды о происхождении первых крупных городов в местностях, на которых указывает волшебный небесный бык-тур. Так, в литовских хрониках упоминается легенда, согласно которой местный князь Гедимин, охотясь на Кривой горе, убил большого тура и, радуясь этому, назвал это место Туровой горой. На этом же месте князю якобы приснился сон, где он увидел железного волка, в животе которого выло еще сто ВОЛКОВ. Языческий жрец объяснил Гедимину, что какой-то крупнейший бог советует построить здесь большой город. Впоследствии князь построил там город Вильно — будущую столицу Литвы [129, с. 176].

Некоторые черты тотемистического культа быка просматриваются у воинственных богов полабских славян. Титмар Мерзенбургский, например, писал, что в поселке Редерариум Сварожич — бог неба и света — имел храм из дерева, который поддерживался в основании рогами быков [363, с. 202].

В Саксонской Хронике описывается идол другого полабского бога солнца и войны — Радегаста, храм которого находился в Ретре. Согласно сообщению автора данного источника, идол вместо головы имел щит, на котором была изображена бычья голова. В жертву этому богу, по данным Гемольда, приносили быков и овец [363, с. 203]. Оттон Бамберзский свидетельствует, что в главном храме города Щецина хранились рога туров, украшенные драгоценными камнями [23, с. 355].

Тотемистический культ дикого быка — тура существовал и у восточных славян. На это указывают, в частности, данные топонимики. В Северо-Восточной Руси существовали озера с названиями Волотур, Воловий Глаз, поселок Турово. Известно, что в Киеве на Подоле существовал языческий храм «Турова божница», позднее на его месте была построена христианская церковь [173, с. 235, 236]. Обрядовые действия в честь тура проводились в крестьянской среде вплоть до XVIII века. Автор славянской вставки к «Левиотике» (источник XVI века) называет Тура языческим богом, почитаемым во время праздника Коляды [62, с. 313,314].

О поклонении Туру упоминает и «Синопсис» Иннокентия Гизеля: «До сего дня на тех же своих богопротивных сборищах какого-то Тура — сатану и иных богомерзких идолов поминают» [99, с. 15]. Таким образом, Тур был связан с праздником солнца — младенца Коляды — и имел исключительную популярность у восточнославянских народов вплоть до XIX века.

Российский исследователь XVIII века М.Д. Чулков утверждал в своей «Абевеге русских суеверий», что он непосредственно был свидетелем народных обрядов, связанных с поклонением Туру [640, с. 209].

Письменные источники подтверждаются и археологическими данными. Среди остеологического материала древнерусских святилищ подавляющее большинство составляют кости крупного рогатого скота. В захоронениях восточнославянской знати довольно часто встречаются кости коров. Кроме того, при раскопках второго Збручского святилища были найдены останки ребенка рядом с костями теленка (ноги теленка располагались копытами возле детского черепа) [576, с. 83]. Такое расположение останков теленка и ребенка позволяет трактовать их как символ возрождения ребенка, гарантию его будущей жизни.

Турьи рога, видимо, считались у наших предков оберегами. Археологи зафиксировали интересный обычай класть в фундамент древнерусских срубов турьи рога, чтобы уберечь свое жилье от наводнения. Так, согласно данным археологии, в 983 году на месте жилого дома, разрушенного наводнением был построен новый жилой сруб. Под северо-восточный угол строители положили два турьих рога, которые должны были уберечь новое здание от разрушений [250, с. 27].

Связь крупного рогатого скота с погребальным культом и представлениями о потустороннем мире прослеживается и на примере народных обрядов и обычаев XIX—XX вв. Так, у восточных славян существовал обычай дарить корову попу или бедняку после похорон. На Украине и у западных славян верят, что крупный рогатый скот оплакивает смерть своего хозяина. В некоторых областях домашние животные даже сопровождают гроб с телом хозяина до церкви [547, с. 57—59].

Таким образом, Тур считался у славян прародителем людей, защитником и кормильцем своих потомков, и был связан со всеми уровнями архаического мировосприятия — небесным, земным и особенно подземным, потусторонними мирами.

Другим предком — кормильцем был кабан. Подобно быку, кабан считался у восточных славян одним из олицетворений мужского начала, жизненной силы и плодородия. У западных славян, в частности руян, кабан считался животным олицетворением Святовида. Местные жители верили, что перед началом большой войны Святовид в виде огромного кабана выходил из моря и странствовал по окрестностям: «Обманывая себя, они с давних времен убеждены, что когда им угрожает жестокая и продолжительная война, тогда из вышеупомянутого моря выходит большой кабан с белыми и блестящими клыками, из волн, и при страшном землетрясении он бегает по болоту» [147, с. 482].

Существовал культ вепря и у восточных славян. На это указывает находка в Поднепровье двух дубовых столбов — идолов VIII—IX веков, в которые были вставлены кабаньи клыки. В языческую эпоху этим столбам поклонялись наши предки и, вероятно, приносили им кровавые жертвы [196, с. 52—56].

В древности просверленные кабаньи клыки считались у восточных славян амулетами-оберегами. Клыки-амулеты неоднократно находили в курганных погребениях Поднепровья. В киевских некрополях они были зафиксированы как в рядовых, так и в дружинных срубных захоронениях. В 1892 году во время раскопок в бывшей усадьбе Кривцова (ул. Десятинная) в пяти языческих захоронениях были собраны четырнадцать кабаньих клыков, причем еще несколько клыков нашел хозяин усадьбы. Кабаньи клыки часто находили вместе с другими ритуальными предметами: при погребении с конем, в срубном захоронении, открытом на северо-восток от Десятинной церкви в 1909 году. Встречаются они и при раскопках киевского городища (в садах при Десятинной церкви на месте древнего капища) [303, с. 139].

Не раз находили клыки, кости и кабаньи головы в курганных захоронениях жителей севера Руси. Подобные амулеты-обереги активно использовали и после принятия христианства на Руси, о чем свидетельствует найденный во время раскопок в Вжище кабаний клык с надписью: «Господи, помози рабу своему Фоме» [196, с. 56].

Археологи часто фиксируют кости свиней и в погребениях восточных славян языческой эпохи. Вероятно, это остатки тризн по умершим. О торжественном употреблении мяса свиней во время восточно-славянских праздников и ритуалов многократно сообщается в летописях и былинах.

Наряду с коровами и мелким рогатым скотом свиньи, видимо, часто приносились в жертву духам умерших предков и языческих божеств. Кости свиней фиксируются исследователями в жертвенных ямах многих восточнославянских языческих храмов, а в некоторых случаях они соседствуют там с останками людей. Так, в одной из жертвенных ям Ро-венского святилища были обнаружены кальцинированные кости людей и необгоревшие кости свиней [579, с. 87—90].

Использовали, вероятно, тела свиней и в качестве строительной жертвы. Подобная практика была настолько распространенной в ранехри-стианскую эпоху, что и православные иерархи не видели ничего греховного в том, чтобы крестьяне клали туши свиней в фундамент нового дома. Так, автор одного из восточнославянских Новокононов XIII века обращается к своей пастве со следующим предостережением: «При постройке домов имеют обыкновение класть человеческое тело в качестве фундамента. Кто положит человека в фундамент, тому наказание — 12 лет церковного покаяния и 300 поклонов. Клади в фундамент кабана» [306, с. 109].

Таким образом, можно предположить, что важное место в мифологии наших предков как в родовую, так и в последующую раннехристианскую эпоху занимал кабан, в котором наши предки видели предка — кормильца и защитника от нечистой силы.

В мифологическом сознании наших предков язычников особую роль играли тотемы — синкретические существа, очевидно почитаемые восточными славянами как особая разновидность предков-берегинь — олицетворений вооруженного добра и проводников в царство мертвых. Среди памятников древнерусского искусства широко представлены подвески — амулеты в виде фантастического зверя. У него широкая грудь. На чуть вытянутой шее поднята голова, увенчанная ушами — лунниця-ми. В изображении сочетались черты животного с чертами птицы. В одних случаях ноги раздвинуты, и можно догадаться, что изображен четвероногий зверь, иногда это зверь с птичьим туловищем [534, с. 267].

Примером фантастического существа, изображенного на памятниках древнерусской культуры, может послужить изображение дракона на монетоподобной подвеске, найденной в одном из погребений могильника XI—XIII веков в урочище Козьмовка между селами Автуничи и Лемешивка Городнянского района Черниговской области. На подвеске было зафиксировано стилизованное изображение зверя с птичьими крыльями и головой дракона [194, с. 181].

Изображения грифонов встречается в композициях древнерусских храмов. Древнейшее изображение кентавра зафиксировано на резной деревянной колонне XI века в Новгороде. Кентавр, окруженный плетеным орнаментом, частью которого стал и его хвост. Ноги у него звериные, крылья — птичьи, рукой он держит себя за хвост. Кентавры изображены также на стенах Дмитриевского собора во Владимире. Первый из них в одной руке держит меч, другой держит себя за хвост. Второй кентавр также держит в одной руке меч, в другой зайца. Фантастическое существо, скачущее с булавой и миндалевидным щитом, изображено на костяном футляре, найденном в слоях XII века города Пскова. Ноги кентавра лошадиные, конское туловище перехвачено широким орнаменто-ваним поясом. Подобные изображения можно было увидеть на стенах Георгиевского собора в Юрьеве Польском. Один из кентавров в острой шапке с опушкой и в рубашке с застежками, обернувшись назад, держит топор. Коронованные кентавры держат в руках зайцев. Ноги у кентавров звериные, хвосты лошадиные [635, с. 100, 101]. Изображения грифонов были характерны для орнаментов южнославянских христианских храмов. В частности, в Болгарии X—XIII веков грифоны изображались в интерьерах храмов в значении берегинь [200, с. 85].

По мнению А. В. Чернецова, грифоны представляли собой в сознании наших предков доброжелательных духов — обитателей верхнего мира и райского сада [635, с. 117]. Данную гипотезу подтверждает тот факт, что грифоны всегда изображались с животными в лапах, с головами, поднятыми вверх на вытянутых шеях, ни один из них не изображен раздирающим или даже когтящим животных; создается впечатление, что грифоны переносят зверей вверх. Интересно, что храм Покро-ва-на-Нерли, на стенах которого было изображено большое количество синтетических существ — грифонов, семарглов, сирин и т.д., был памятником сыну Андрея Боголюбского Изяславу, погибшему в походе на волжских болгар. Исходя из этого, можно предположить, что грифоны в сознании устроителей храма должны были сопровождать погибшего княжича в загробный мир.

После христианизации восточнославянских земель грифонов часто изображали на стенках саркофагов и гробов, особенно детских. Так, на боковых сторонах детского саркофага XIII века, найденного в одном из древних могильников Винницкой области, четко видны изображения синтетических тотемов — хранителей — симаргла и грифона [546, с. 235].

Некоторые современные исследователи связывают синтетических существ с греческой или византийской традицией. Так, В. В. Даркевич видит в изображениях на стенах Димитровского собора подвиги Геракла [260, с. 101, 102]. По мнению А.В. Чернецова, изображения грифонов на культурных памятниках Древней Руси имеют византийские корни [635, с. 103].

Возможно, некоторые сюжеты греческой мифологии были использованы древнерусскими мастерами при оформлении христианских храмов, но вряд ли чужеродные верования смогли за короткий промежуток времени распространиться по всей восточнославянской территории и существовать еще много столетий после распространения христианства. Скорее всего, иностранные мифологические сюжеты наложились на автохтонные, местные культурные традиции, связанные со странными синтетическими существами. Так, Адам Бременский, например, утверждал, что видел многочисленные изображения фантастических существ у восточных славян на стенах домов [ 1, с. 36]. В одной из древнерусских Кормчих книг второй половины XIV века находим следующий текст: «Над вратами же домов у православных христиан воображаемых зверей и змиев и никаких неверных храбрых мужей поставляти не подобает [208, с. 17].

До нашего времени дошло имя одного из доброжелательных синтетических существ. Так, почти до XVI века в народной среде верили в крылатого пса Переплута — защитника растений и покровителя моряков. По мнению М. Фасмера, имя данного божества — берегини происходит от двух слов — «пере» и «плыть», то есть тот, кто помогает умершим перейти грань между миром миром живых и загробным миром [614, с. 239].

Таким образом, в мифологическом сознании наших предков языческой эпохи синтетические существа были предками — берегинями и проводниками в мир мертвых, они символизировали вооруженное добро и противостояли упырям — «чужим покойникам».

В целом можно прийти к выводу, что в сознании восточных славян-язычников существовал широкий слой представлений о зооморфных предках — берегинях. С разными тотемами у восточных славян были связаны различные верования. Некоторые из животных (медведи, бобры, лошади, некоторые птицы) считались тотемами-хранителями и предками людей. Их мясо было запрещено использовать в пищу. Другие тотемные животные (коровы, свиньи) считались предками-кормителя-ми. Этих животных также почитали в восточнославянском обществе, но их мясо активно употребляли в пищу как в повседневной жизни, так и во время праздников и ритуалов.

Некоторых почитаемых среди восточных древних славян животных, например воронов, считали не доброжелательными предками, а враждебными людям упырями. Особой разновидностью тотемов — предков в сознании восточных славян были синтетические существа — олицетворения вооруженного добра и проводники в царство мертвых.

С культом упырей и берегинь у наших предков было тесно связано почитание духов — олицетворений природных стихий. Наиболее почитаемыми из них были русалки — виллы, которые считались хозяйками воды.

Возможно, что культ вилл — русалок у восточных славян и литовцев представлял собой отражение культа упырей. Неслучайно древнерусское слово «вилла» близко по происхождению литовскому слову «vela», что означает «бить, догонять, преследовать» [612, с. 314]. Термин «русалка» исследователи считают производным от слова «русло», подчеркивая этим связь русалок с водной стихией [613, с. 314].

Южные славяне, в частности болгары, поклонялись Морскому царю, от которого зависели путешественники и купцы. Морской царь считался повелителем рыб и морских животных, от него зависел успех в рыбной ловле и даже количество осадков. В болгарском сочинении X века «Разумник» находим следующее: «Существует водяной царь. Когда он опускается в морские глубины, за ним следуют рыбы и все его воеводы. И тогда наступает засуха. Когда же морской царь снова поднимается из глубин, тогда начинает бить вода с деревьев и камней, ее впитывают в себя тучи и орошают землю» [89, с. 55—57].

В фольклоре восточных славян также упоминается морской царь. В частности, он популярен в былинах и сказках. Так, в древнерусской былине «Садко», в частности, рассказывается о том, как морской царь сделал богатым купцом понравившегося ему гусляра по имени Садко. Потом главный герой со своей женой во время морского похода попал в шторм. Чтобы не погибли все участники похода, новгородцы решили с помощью жребия выбрать одного из собратьев по несчастью в жертву морскому царю. Жребии, согласно источнику, представляли собой деревянные дощечки с именами участников похода. Для изготовления жребиев, согласно былине, использовали дуб и липу [8, с. 462—465]. Возможно, что этот сюжет отражает древний обычай приношения жертв божествам моря.

Почитали наши предки также духов рек и озер. Из водных источников древние славяне брали воду для своих нужд. Они ловили рыбу и охотились возле рек и озер. Реки часто становились и основными торговыми путями для наших предков. Вместе с тем «водные духи» могли быть и враждебны человеку. Разлившаяся река могла уничтожить урожай или, наоборот, «уйти в землю» во время засухи, утопить человека, оскорбившего речных духов. Не удивительно, что наши предки пытались задобрить «упырей и берегинь», живших в воде, специальными подарками. В древнерусских письменных источниках можно прочитать о молитвах водным стихиям и гаданиях возле воды, о лечении водой и жертвоприношениях воде, в том числе и человеческих. Воде славяне поклонялись во всех ее видах: морю, рекам, озерам, дождю небесному и даже колодцам.

О принесении древними славянами жертв «речным нимфам» упоминает еще византийский историк VI века Прокопий Кесарийский: «Славяне, почитают реки, и нимф, и некоторые иные божества и приносят жертвы всем им, и по внутренностям этих жертв гадают» [80, с. 23, 24]. Схожую информацию подает и автор Новгородской первой летописи, описывая верования полян времен князя Кия: «И бяху ж поляне; жру-ще озером и кладязем и рощением, яко ж прочий погани» [58, с. 105].

В «Поучении» епископа Белгородского восточные славяне дохристианской эпохи обвиняются в том, что «по диявольскому наущению приносили жертвы лугам, колодцам и рекам» [72, с. 259].

Обычай приношения жертв духам рек и озер сохранился в полной мере и в раннехристианскую эпоху. Автор «Слова некоего Христолюб-ца», например, возмущался тем, что его соотечественники «верят в вилы, ихже числом тридесят сестриц, глаголят окаянные невигласы и мнят богинями и кладут им требы и короваи им молять и куры режуть» [119, с. 374]. В славянском глоссе к «Беседе Григория Богослова об испытании града» находим следующее: «Ов реку богинею нарицает» [7, с. 324]. Древнерусский автор XII века в «Слове о казнях Божьих» негодует: «жрут студеницам и рекам и веруют в боги в реках» [115, с. 36, 37].

Запрет молиться у воды или приносить жертвы речным духам — виллам содержится в «Уставах» князя Владимира и князя Ярослава, древнерусских Кормчих книгах XII—XVI веков, «Грамоте новгородского князя Всеволода новгородскому владыке или Софийскому собору» и многих других восточнославянских письменных источниках.

Особым почитанием у восточных славян пользовались источники и колодцы, которые в сознании наших предков были связаны с небесными источниками и дождем. Главной целью языческих обрядов вблизи источников и колодцев было вызвать дождь во время засухи, поскольку в понимании язычника земная вода была тесно связана с водой небесной, и почитание духов земного источника обязательно должно было повлиять на появление небесной влаги — дождя. Согласно логике язычников, чтобы открыть закрытые небесные «источники», посылающие дождь, необходимо было открыть земные ключи.

В древнерусском глоссе к «Слову Иоанна Златоуста об идолах» описывается и процедура данных жертвоприношений: «А инии курей в водах потапляют, а инии к источникам приходяше молятся и в воду их мечут» [126, с. 89]. Согласно «Житию Константина Муромского», в колодцы и источники бросали монеты: «Где рекам и озерам требы кла-дуть, где источникам кланяются и сребреницы в ня поверзающе» [24, с. 128].

В «Хронике Козьмы Пражского» сообщается о том, что древние чехи еще долгое время после принятия христианства продолжали приносить в поминальные дни в жертву духам родников и колодцев скот. Так, согласно данному источнику, чешский король Бржетислав запретил по вторникам и средам перед праздником Троицы забивать животных вблизи родников и приносить их в жертву злым духам [47, с. 36, 37].

Еще в начале XX века крестьяне во время сильной засухи в Полесье и Карпатах в колодец бросали, сыпали или лили все, что только можно: зерна мака, льна, пшеницы, ржи, гороха, капусту, чеснок, лук, соль, хлеб, борщ, цветы, деньги, целые и битые горшки, освященную воду. Обычай сыпать в колодец зерно имел чисто магическое значение — высыпание множества мелких зерен мака или льна должно было вызвать обильный дождь. Если хотели, чтобы дождь был большим, сыпали горох. Иногда в засуху в селе и в ближайшей округе находили заброшенные старые колодцы, расчищали их и читали молебены, набирали из них воду и обливались ею. Иногда с этой же целью раскапывали источники на дне высохшей реки или вспахивали плугом ее русло [163, с. 64, 65].

Уважительное отношение к воде отмечено запретами плевать и мочиться в воду, считалось, что нарушитель плюет в глаза самому Богу или своим родителям. Вблизи от воды запрещалось говорить или делать что-нибудь плохое, поскольку вода может «обидеться» и отомстить [163, с. 65].

Таким образом, в языческой мифологии восточных славян определенную роль играли духи-олицетворения водных источников, которые в сознании наших предков были тесно связаны с упырями и берегинями. Восточные славяне почитали все водные источники: моря, реки, озера и ручьи, считая что от них зависит жизнь родового поселка и его благополучие.

Восточнославянские письменные источники сообщают о почитании древними славянами огня. Огонь у наших предков считался чистым и святым. Даже христианские авторы признавали «святость огня». В славянской вставке в «Поучению Кирилла Философа» мы находим следующее: «Все есть на земле огневи покорено и земля, и железо, и деревья и вода» [74, с. 235]. В глоссе к «Слова святого Григория об огне» находим: «Огнь творит спорынью сушит и зреет нивы, того ради окаянные кланяются на полдень обративше» [110, с. 97].

К огню относились как к живому существу, которое требует к себе бережного и уважительного отношения и не терпит пренебрежения. Обидевшись, огонь якобы жестоко мстил людям. У восточных славян имеются верования и предрассудки, связанные с огнем. Так, до огня старались не дотрагиваться ножом или топором, чтобы «не поранить», в него запрещалось плевать, мочиться и кидать различные грязные вещи. Нельзя было заметать в печи той метлой, которой метут полы. Разжигание огня сопровождали молитвой, в этот момент прекращались ссоры и ругань. Нельзя гасить огонь, затаптывая его ногами. Его следовало задуть или прижать рукой. В лесу и в поле часто оставляли непогашенные костры, давая огню возможность потухнуть самому по себе, и делали вовсе не по небрежности, а из опасения прогневать священную стихию [163, с. 69].

Огонь в сознании наших предков представлял собой доброжелательное по отношению к людям сверхъестественное существо. Его культ был тесно связан с почитанием предков — берегинь.

Таким образом, основой древнеславянского языческого мировоззрения родовой эпохи была вера во всеобщую одухотворенность природы, тесно связанная со всем жизненным укладом наших предков. В архаичном сознании наших предков свой родовой мир противостоял чужому, враждебному миру — источнику постоянной опасности.

Существование человека в сознании наших предков родовой эпохи представляло собой бесконечное движение внутри сакрального круга, в котором жизнь в реальном мире переходила в существование в мире мертвых, и наоборот. Весь мир для наших предков — язычников был населен добропорядочными и злонамеренными духами — берегинями и упырями. Духи — берегини — это, прежде всего, свои умершие предки, которые из иного мира продолжали заботиться о своих живых потомках. Своими предками восточные славяне считали не только умерших дедов-берегинь, но и многих реальных и фантастических животных — тотемов, которые оберегали своих потомков, посылали им еду, предупреждали об опасности, защищали от чужих «упырей».

С культом берегинь было тесно связано почитание природных стихий — воды и огня, которые, в свою очередь, считались местом пребывания упырей и берегинь.

Родовые верования и культы, сложившиеся за много тысячелетий до возникновения древнерусского государства, продолжили существовать еще долгое время после принятия христианства, оставаясь наиболее консервативной частью народного мировоззрения.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >