СЛУЖИТЕЛИ ЯЗЫЧЕСКОГО КУЛЬТА

В системе восточнославянского народного мировоззрения в середине I века н.э. возникло одно важное звено, которое якобы объединяло между собой мир людей с сакральным миром покойников и богов. Это были профессиональные служители языческого культа. Восточно-славянские жрецы в сознании восточных славян стали связывающим звеном между реальным миром живых людей и сакральным миром богов.

У древних славян уже в середине I века н.э. существовала как строго регламентированная погребальная обрядность, сохранившаяся в общих чертах вплоть до конца X века, так и своеобразная устоявшаяся храмовая архитектура и атрибутика. Все это никоим образом не могло существовать без профессиональных служителей культа — хранителей знаний, языческих обычаев и обрядов.

Действительно, трудно себе представить, чтобы властитель рода или племени — старейшина лично содержал в надлежащем порядке языческие святилища и священные рощи, осуществлял контроль за соблюдением всех языческих ритуалов, составлял специальные календари и метеорологические прогнозы, лечил свою паству и при этом оставался фактическим правителем рода или племени. Скорее всего, в этот период времени уже существовала элитная общественная группа профессиональных жрецов — носителей духовных традиций, подчиненных родовой знати — племенным и родовым старейшинам.

О том, что во второй половине I века н.э. у древних славян уже были профессиональные жрецы, свидетельствуют и найденные в древних культурных слоях Ладоги, Любши, Новых Дубровников и некоторых других древних восточнославянских поселений специальные жертвенные ножи с волютообразным наконечником [428, с. 148—152]. Подобные археологические памятники находят и при раскопках славянских городищ на территории Польши [536, с. 195].

О существовании у восточных славян в конце IX — начале X века профессиональных служителей языческого культа сообщают и восточные авторы. Согласно данным источникам, восточнославянское жречество было чрезвычайно влиятельным. Служители языческого культа, по свидетельству восточных авторов, в тогдашней восточнославянской иерархической системе находились даже выше правителей-князей. Так, Ибн-Даста сообщает о восточнославянских жрецах следующее: «Есть у них (русов. — Лет.) знахари, из которых иные управляют царями будто они их начальники. Случается, что они приказывают принести жертву творцу их тем, чем они пожелают: женщинами, мужчинами, лошадьми. И если знахари приказывают, то не исполнить их приказ никак нельзя» [454, с. 398.]

Данные Ибн-Дасты подтверждает и неизвестный среднеазиатский автор IX века: «Большую власть у них имели волхвы, которые пользовались правом ритуального убийства мужчин и женщин» [520, с. 29].

Сообщения арабских авторов вполне подтверждаются данными археологии. Так, при раскопках Шумского и Гнилопятского святилищ вокруг усадьбы-землянки местных служителей археологи обнаружили остатки специальных сараев для хранения большого количества зерна [514, с. 233—237]. По-видимому, местные служители языческого культа были главными распорядителями всех запасов зерна крестьян из окрестных поселений, а значит, властителями их жизни и смерти.

В отечественной историографии существуют две противоположные точки зрения относительно существования и значимости древнеславянского языческого жречества в дохристианский период. Согласно первой точке зрения, доминировавшей в дореволюционный период, у восточных славян не было служителей культа или их роль была незначительной. Этого мнения, в частности, придерживались Н.И. Костомаров и М.С. Грушевский, которые считали, что все жреческие функции у восточных славян выполняли князья, бояре или просто главы семей [363, с. 253; 246, с. 328]. По мнению Л. Нидерле, на Руси существовал круг богов, но без касты жрецов, без крупных культовых центров [448, с. 281].

Д.И. Иловайский признавал существование у восточных славян дохристианской эпохи жреческого сословия, но считал, что оно не достигло иерархического устройства и не имело влияния на общественные дела [314, с. 78].

С резкой критикой подобной точки зрения выступил польский археолог Г. Ловмянский. По его мнению, у восточных славян на этапе государственности сформировался иерархически организованный социальный слой языческих жрецов, управлявший религиозной жизнью всех восточнославянских племен [681, с. 159].

Значительные успехи отечественной археологической науки, в частности, открытие восточнославянских городищ-святилищ, во многом изменили точку зрения исследователей советской эпохи. Так, согласно мнению Б.А. Рыбакова, у наших предков существовала достаточно влиятельная социальная группа жрецов — волхвов. Волхвы имели сложную иерархию и устав, руководили религиозными обрядами, хранили древние предания и мифы и разрабатывали аграрно-заклинательную символику [523, с. 5]. Схожего мнения задолго до Б.А. Рыбакова придерживался Н.М. Никольский. Он считал, что восточнославянские языческие жрецы играли значительную роль в жизни восточных славян вплоть до конца XIII века [451, с. 29].

С точкой зрения Б.А. Рыбакова и Н.М. Никольского согласны большинство современных исследователей. По мнению В.М. Рычки и А.П. Моци в Киевской Руси дохристианского периода роль языческих жрецов была весьма значительной. Они, по мнению данных исследователей, на этапе становления государственности уже были структурированы в иерархически организованный социальный слой и получали поддержку от земных властителей [443, с. 29]. Эту точку зрения вполне разделяли О.М. Рапов и Б.А. Тимощук [503, с. 270; 582, с. 120].

Письменные источники, характеризующие как языческий, так и раннехристианский период в жизни восточнославянского общества, свидетельствуют о существовании у наших предков достаточно влиятельной социальной группы, связанной с языческим культом.

В целом, всех представителей языческого культа, играющих определенную роль в религиозной жизни восточных славян раннего средневековья, можно условно подразделить на несколько групп. Первую группу составляли восточнославянские профессиональные служители культа — жрецы, которые выступали в летописях под названием волхвов, обла-копрогонников, чародеев. Ко второй группе можно отнести кудесников — жрецов и шаманов неславянских — финно-угорских и балтийских племен. И наконец, третью группу составляли скоморохи — профессиональные музыканты, актеры, бесноватые, поводыри медведей, также играющих определенную роль в языческом культе. Они, очевидно, были обязательными участниками всех языческих праздников, игрищ и т.д.

М.С. Грушевский, проанализировав летописный эпизод с предсказанием смерти князю Олегу, пришел к выводу, что в языческую эпоху термины «маг» и «чародей» были синонимами [246, с. 65]. В советское время эту гипотезу отстаивал М.Д. Попов [484, с. 91]. И.П. Сахаров распределял всех причастных к восточнославянской языческой традиции на «чародеев», то есть тех, кто накладывал чары, «знахарей», кто лечил людей, и «ворожеев» — тех, чьей специальностью было гадание [529, с. 47—138]. По мнению Н. Забелина, «жрецы» были у наших предков посредниками между людьми и богами в дохристианский период, «колдуны» — после принятия христианства [288, с. 198].

Жрецы в древнерусском языке были общим названием всех профессиональных служителей культа. Они считались у наших предков главными посредниками между людьми и страшным миром богов, толковали различные знамения природы, оглашали волю сверхъестественных сил, гадали. Жрецы не только следили за священными рощами и храмами, находившимися под их управлением, но и исподволь влияли на все стороны жизни тогдашнего восточнославянского общества.

В особо важных случаях, когда народ или отдельные знатные лица нуждались в указаниях богов, жрецы приступали к религиозным обрядам: разжигали огонь, возносили молитвы, приносили жертвы, затем по голосу жертвенного животного, по пламени огня и по направлению дыма предсказывали будущее; или выводили посвященных богам животных из храма и по их походке, ржанию, принятию или непринятию корма возвещали волю богов.

В древнеславянских источниках термин «жрец» употребляется крайне редко. Исключение составляет лишь «Слово некоего Христолюб-ца», в котором сообщается об уничтожении «жреца идольского числом 300» [119, с. 24]. В других раннехристианских источниках существование языческих жрецов старательно замалчивалось. Летописцы избегали этого термина в летописях и других письменных источниках, видимо желая создать впечатление, что таковых вообще не существовало. Слово «жрец» (жрица) часто сознательно заменяли на слова «волхв», «колдун», «ворожей», «волшебник».

Сам термин «жрец» («жрица») имеет славянское происхождение и происходит от слова «жьрать», «жерети», то есть приносить жертву божеству. Близкие по звученням слова означают «приносить жертву», «жертвовать», «пожирать», «восхвалять» [613, с. 63]. Этимологический анализ свидетельствует о главных функциях жрецов: восхваление богов, регламентация языческих праздников и ритуалов, которые сопровождались у наших предков хмельными пирами и жертвоприношениями. Согласно сообщениям Ибн-Фадлана, описавшего похороны знатного руса, жрецами могли быть не только мужчины, но и женщины [32, с. 97]. Данные Ибн-Фадлана подтверждаются данными этимологии. В древнерусском языке слово «жрица» употреблялось в том же значении, что и жрец [613, с. 63]. В одном из поучений Серапиона Владимирского против язычества наряду с «колдунами» и «волхвами» упоминаются и «волшебницы», которые с помощью бесов влияют на род человеческий [128, с. 452].

В Дании (окрестностях поселения Фюркат) было найдено захоронение женщины-славянки, исполняющей при жизни жреческие функции. Покойная была положена в кузов от тележки. Скелет лежал на спине в окружении предметов личного пользования: чаши, кубка, рога для питья, подвесок восточнославянского типа. Кроме того, в могиле была обнаружена шкатулка с глинными фигурками, остатки свиной челюсти, жреческий нож, кучка совиного помета и семена белены (их использовали для одурманивания жертв и как составную часть ведьмовских мазей) [505, с. 137].

Одной из функций языческих жрецов у наших предков было составление специальных календарей, в которых указывалось время сева и жатвы яровых злаков и других культур, оптимальные сроки дождей, для вызова которых предусматривались специальные «моления», распорядок важнейших годовых праздников и т.д. В сознании наших предков существовала вера в способность этих людей вызывать дожди или, наоборот, прекращать их с помощью специальных обрядов. Неслучайно восточнославянских жрецов наши предки часто называли «облако-прогонниками».

Ритуальные предметы с изображениями древнеславянских языческих календарей, составленных специальными жрецами, были зафиксированы археологами в разных областях славянского мира. В частности, в 1967 году А.В. Бодянским была найдена емкость с двумя рядами символических знаков [191, с. 172—174]. По мнению современных исследователей, эти изображения представляли собой древний языческий календарь [523, с. 225].

Обеспечение надлежащих погодных условий и, следовательно, хорошего урожая, скорее всего, было одной из главных обязанностей восточнославянских языческих служителей культа. В «Уставе князя Владимира», «Уставе князя Ярослава» и последующих сводах законов XI—XII веков категорически запрещается обращаться к волхвам в случае засухи или наводнения [20, с. 23, 31].

Вместе с тем практика обращения к языческим служителям культа, видимо, продолжила существовать и в более поздний период. Например, уже в XIII веке епископ Серапион в своем «Слове о маловерии» укорял свою паству в том, что «...волхвам веру имеют, где се есть в Писании, еже человек владеет обильем или скудостью? Вызывает дождь или теплоту» [127, с. 13—15]. В другом поучении Серапиона находим следующее: «Молитесь вы колдунам и чтите их и жертвы приносите им — пусть правят общиной, ниспустят дожди, тепло принесут, земле плодить повлияют» [128, с. 450].

После принятия христианства восточные славяне требовали обеспечения надлежащих природных условий и от христианского духовенства. Например, когда в 1230 году в новгородской земле возник голод, то начался ропот против высшего духовенства, а архиепископа Арсения выгнали из города за то, что «было тепло долго» [58, с. 67—71].

Жрецы, очевидно, были обязательными распорядителями похоронных и поминальных обрядов. Так, в древнеславянской Кормчей книге XII века, например, категорически запрещается присутствовать «кудесникам» и «волхвам» на погребениях и поминках [107, с. 1104]. В «Грамоте новгородского князя Всеволода новгородскому владыке или Софийскому собору» упоминается «колдовство в сватовстве» [15, с. 382].

Очевидно, в течение нескольких веков после принятия христианства присутствие на простонародных свадьбах было привилегией не христианских священнослужителей, а языческих жрецов. В XII веке митрополит Иоанн жаловался Якову Чорноризцю: «По боярах токмо и князем венчание, а простые люди поймают с плясанием, гудением и плесканием» [409, с. 382].

Языческие жрецы считались хорошими врачами. Они знали свойства многих трав и минералов, аккумулируя свои знания на протяжении веков. Неслучайно арабские авторы IX—X веков называют их вол-хвами-лекарями.

Некоторые строки отечественных летописей и сообщения зарубежных авторов позволяют прийти к выводу, что восточнославянские жрецы знали и использовали в своих целях наркотические вещества. Так, Ибн-Фадлан в своих «Записках путешественника» сообщает о том, что девушка, предназначенная в жертву «знатному русу», во время похорон «смеялась и пела» [32, с. 97]. Во время поминальных обрядов в честь погибшего князя Игоря в Киеве жертвы, которых несли к месту казни, также согласно «Повести временных лет», «веселились гордяшеся» [67, с. 29]. Согласно сообщению Прокопия Кесарийского, древние славяне использовали в бою отравленные стрелы. Раненные отравленными стрелами славянские воины, в свою очередь, тотчас же бежали к своим лекарям или принимали противоядие [80, с. 103].

Вероятно, существовали у древних славян-язычников и зачатки хирургии. Так, при раскопках славянских могильников дохристианской эпохи исследователи фиксировали останки покойников со следами лечения сложных переломов конечностей и ребер и даже черепа со следами трепанации [186, с. 37].

При раскопках языческого святилища XII—XIII веков в российском городе Плеск недалеко от главной ямы (собственно святилища) археологи зафиксировали другую, меньшую по размерам. Кроме обломков глиняных горшков здесь нашли также фрагмент бронзовой цепи, накрытый куском переплавного железа. По мнению ученых, вторая яма представляла собой нечто вроде больницы. В этом городе жрецы святилища «изгоняли болезни из местных жителей» и «закрывали их в святилище» [601, с. 52, 53].

Данные археологии находят подтверждение со стороны письменных источников. Так, в древнеславянской Кормчей книге конца XI века категорически запрещается призывать волхвов, которые «в помощь себя бесов призывают в оуставления страдания и немочи» [107, с. 1106]. О том, что подобная практика существовала в XI веке даже в Киеве, свидетельствует «Житие Спиридона Проскурника и Олимпия Иконника». Согласно данному источнику, некий киевский вельможа (в период правления князя Всеволода Ярославовича) заболел проказой и неоднократно обращался за медицинской помощью к киевским волхвам [44, с. 174].

Известны случаи, когда в христианскую эпоху за помощью к волхвам обращались и древнерусские князья. Так, согласно Первой новгородской летописи, к языческим жрецам обращался полоцкий князь Брячеслав. Его сын Всеслав считался рожденным от «колдовства». Кроме того, на голове у него была язва «язвенна», которую лечили языческие жрецы — волхвы. В частности, известно, что именно волхвы надели на него повязку и велели не снимать до конца жизни [58, с. 151].

Практика приглашения волхвов в случае болезни кого-то из членов семьи сохранилась вплоть до конца XVII века. Уже в «Грамоте Михаила митрополита белгородского и обоянского к Никодиму архимандриту Курского Знаменского монастыря» 1673 года сказано: «Многие люди волхвов и чародеев в дом к себе к малым детям и к больным младенцам призывают, а они всякое волхование чинят» [529, с. 28].

Особый интерес в отношении изучения языческой медицины в Древней Руси вызывает летописная былина «Исцеление Ильи Муромца». Согласно данному источнику, русский богатырь Илья после того, как «тридцать лет пролежал сиднем сидячи не вставаючи», был исцелен некими бродячими лекарями — «каликами перехожими».

Предположение о том, что былинного богатыря излечили христианские монахи, не выдерживает никакой критики. Во всех списках данной былины полностью отсутствуют атрибуты христианства. Гости богатыря не крестятся и не божатся, а вспоминают лишь «мать сырую землю». В конце былины они исчезают, «как бы их и не бывало» [8, с. 35—44]. Все это больше напоминает поведение языческих волхвов, чем мона-хов-христиан.

Сюжет былины об исцелении Ильи Муромца неожиданно нашел подтверждение в ходе экспертизы мощей преподобного Ильи комиссией Минздрава УССР в 1990 году. Так, в поясничном отделе исследуемых останков было зафиксировано искривление позвоночника вправо, вспомогательные отростки на позвонках защемляли нервы спинного мозга. Былинный богатырь мог, действительно, долгое время «лежать на печи» из-за болезни позвоночника. Вместе с тем вторую половину жизни он провел в военных походах, на что указывают многочисленные травмы рук, ног и ребер. Погиб Илья Муромец также вследствие удара в грудь стрелы или копья [629, с. 162].

Все это полностью соответствует многочисленным былинным рассказам о подвигах Ильи Муромца. Таким образом, парализованного юношу Илью некие лекари, калики перехожие, излечили от тяжелой болезни и дали ему возможность совершить свои многочисленные подвиги. Болезнь былинного богатыря практически не поддается лечению и в современных условиях. Этот факт подразумевает наличие в Древней Руси довольно квалифицированных врачей, обладающими определенными представлениями о строении тела человека и даже некоторыми навыками хирургии.

После изгнания большей части волхвов, функцию врачей взяли на себя иностранцы и христиане — монахи. Так, в «Житии Агапита — лекаря» рассказывается о монахе Киево-Печерского монастыря по имени Агапит, который с успехом лечил как монахов своего монастыря, так и прихожан: «Бъсть никто вот Юрьева пострижеся, именем Агапитъ, при бляженъм отце нашем Антонии ...онъ же большой, покрыва свою святость, болныа исцъляше вот своея яди: мняся тъм и врачевное зелье подаваа, и тако здрави бываху молитвою его; тако и россии блаженый Агапитъ... помагаше болным...». Пациентом Агапита, согласно «Житию», стал и князь Владимир Всеволодович Мономах [44, с. 128—130].

Сам термин «жрец» близок к термину «жребий» в смысле «дальнейшая жизнь, судьба». Словосочетание «мой жребий» означал «моя судьба» [536, с. 163]. Воля жрецов, считающихся посредниками между людьми и богами, считалась священной. По крайней мере, летописец, описавший предсказание волхвами и кудесниками князю Олегу смерть от своего коня, не видит ничего необычного в последующем осуществлении пророчества. В рассказе нет ни тени сочувствия к князю, ни недоверия к предсказаниям жрецов. Все события в данной легенде описываются как нечто само собой разумеющееся. Если христианские летописцы с опаской относились к пророчествам жрецов, то что же говорить о простых людях.

Даже в XI веке автор древнеславянского глосса к «Слову Григория Богослова об идолах» обвиняет своих соотечественников в том, что они «чтят яко бога волхование» [111, с. 384]. Митрополит Кирилл II также в одном из своих поучений обвиняет своих современников в том, что какое бы дело они не задумали, всегда слушают птиц или «текут к волхвам» [560, с. 242, 243].

Таким образом, древнеславянские жрецы имели значительное влияние на сознание наших предков дохристианской эпохи. Они содержали в порядке священные рощи и языческие храмы, восхваляли богов и умерших предков. Восточные славяне видели в языческих жрецах посредников между миром людей и миром богов и приписывали профессиональным служителям языческого культа сверхъестественные черты: возможность влиять на погоду, плодородие земли и будущий урожай. Жрецы-прорицатели, по мнению наших предков, знали будущее и могли лечить свою паству.

Древнеславянские письменные источники свидетельствуют о том, что у восточных славян дохристианской эпохи доминировали несколько наиболее влиятельных групп языческого жречества. Среди них особенно выделяются волхвы и чародеи. По мнению Б.А. Рыбакова, наши предки называли волхвами жрецов Велеса («волхв» от«волохатый», «волосатый», то есть одетый в медвежью шкуру). Медвежий культ у восточных славян, по мнению Б.А. Рыбакова, был тесно связан с культом Велеса-Волоса [524, с. 407]. В древнерусском языке «волхв» — «волосатый», «косматый», «волоха» — «шкура», «волух» — «коровий пастух». Волхво-вание было связано с «колдовством», то есть обращением к воде («воло-ге», «влаге»), которым занимались волхвы — «облакопрогонники», якобы имеющие возможность воздействовать на дождевые облака с помощью волшебства — «священной чары» [612, с. 345].

Термин «волхв» близок к древнерусским словам «вещун», «вещий». Согласно мнению отечественных филологов, слова «вещать» и «ведать» имеют общее происхождения и близки к некоторым европейским терминам: немецким «vettar», готтским «vitan», англосаксонским «witan» скандинавским «vita», означающими слово «мудрец». В славянских языках слова, образовавшиеся от корня «вед», означают «знание», «предсказание», «пророчество», «волшебство», «врачевание». «Вече» («вещать») — народное собрание, суд; «вещба» употреблялось не только в значении волшебства или предсказания, но имело юридический смысл [173, с. 256, 257].

Этимологическая близость терминов «волоха» (в значении «воловья шкура), «волос» (волосатый, мохнатый) к словам «волхв», «волхва» отмечают также В.В. Иванов и В.Н. Топоров [313, с. 53, 54]. Н. Забелин придерживался точки зрения, согласно которой термин «волхв» происходит от имени древнеславянского языческого бога Волхова, которому якобы в старые времена поклонялись древние славяне [287, с. 200].

Несколько иной точки зрения придерживался М.Ю. Брайчевский, который считал, что терминами «вълхвъ», «вълхви» наши предки называли всех языческих жрецов, противопоставляя их христианскому духовенству [200, с. 258]. К похожим выводам пришел и М.С. Грушевский. По его мнению, термин «волхв» происходит от слов «вещий», «ведающий» и означает всех служителей древнерусского языческого культа [246, с. 328].

По мнению С.М. Соловьева, сначала волхвами называли финских жрецов, и сам институт волхвов был перенят от финских племен, поскольку волхвы появляются только на финском севере [555, с. 108].

Больше всего подтверждений находит гипотеза Б.А. Рыбакова. В ряде письменных источников жрецы Велеса названы волхвами. Так, в «Житии Авраамия Ростовского» повествуется о существовании в Ростове в конце XI века каменного идола бога Велеса, с приставленными к нему волхвами [26, с. 224].

Сходные данные находим в сравнительно позднем, но очень важном документе — «Сказание о построение града Ярославля». Согласно данному источнику, недалеко от Ростова на берегах Волги в конце X века было поселение Медвежий Угол, жители которого почитали бога Велеса. Этому богу, согласно «Сказанию», был посвящен идол и «волхв приставлен» [104, с. 7, 8].

Ни в одном из древнерусских письменных источников волхвами не названы жрецы других восточнославянских языческих богов. Например, Густынская летопись, сообщая некоторые детали функционирования языческих храмов Перуна, называет местных жрецов «служащими иериями», не употребляя термина «волхв» [82, с. 257]. Избегает подобного термина и Димитрий Ростовский в своей «Летописи», называя адептов Перуна жрецами [130, с. 28].

Вместе с тем в некоторых древнерусских текстах словами «волхв», «волхвы» называются иноземные языческие жрецы. Например, «лютым волхвом» назван иностранный чародей Аполонитяник, который якобы творил чудеса в Византии» [81, с. 40]. Вероятно, древнерусские авторы называли иностранных жрецов волхвами, поскольку видели в них аналог отечественных служителей Велеса, считавшиеся у восточных славян также чародеями и предсказателями.

При раскопках языческого святилища Велеса XII—XIII веков в российском городе Плеск был найден обломок глиняного горшка с четким изображением волхва. Перед нами фигура человека в рубахе с большими рукавами. Его локти разведены в разные стороны. В левой руке человек держит бубен. На его голове конусообразная шапка с полями. По мнению местных археологов, перед нами изображение местных волхвов — служителей святилища Велеса [600, с. 345].

В Киеве в жилом квартале, появившимся в конце X века на нижних террасах Старокиевской горы, было найдено шиферное пряслице со стилизованным изображением волхва в треугольном головном уборе [330, с. 44].

К сожалению, большинство письменных источников не сообщают ни об иерархии волхвов — жрецов бога Велеса, ни об их уставе, ни об источниках финансирования восточнославянских храмов Велеса и их служителей. Лишь в Иоакимовской летописи находим туманный намек на существование у жрецов Велеса определенной иерархии. Так, в данном источнике упоминается некий Богомил Соловей — глава всех языческих славянских жрецов, возглавивший сопротивление против христианизации Новгорода. Богомил Соловей не мог быть главой жрецов Перуна, поскольку главным служителем культа этого бога был сам князь Владимир. К тому же, согласно летописи, новгородцы под руководством Богомила Соловья защищали языческие храмы в самом городе (храм Перуна находился за городом, возле современного поселения Пидьба в урочище Перинь, и летопись ничего не сообщает о сопротивлении новгородцев в этой местности).

Косвенным доказательством широкого распространения культа Велеса в Новгороде является то, что после введения христианства и построения на месте разрушенного святилища Велеса христианского храма святого Власия в нем стал служить Илья — первый архиепископ Новгорода [58, с. 37].

Вероятнее всего, именно капища Велеса защищали новгородцы в первую очередь. Таким образом, и Богомил Соловей представлял древнерусских волхвов-адептов Велеса. Дальнейшая судьба главы культа Велеса неизвестна. Ни в одном из письменных источников он больше не упоминается. Возможно, что после разгрома языческих храмов и изгнания жрецов Соловей ушел со своими сторонниками из Новгорода в лесные чащи.

В письменных источниках нет никаких данных о процедуре посвящения в жрецы у восточных славян. Храмы западных славян, согласно данным католических миссионеров, содержали в порядке специальные жрецы, избранные из числа окрестных жителей с помощью жребия [147, с.136].

К сожалению, отечественные письменные источники дают мало информации относительно данной проблемы. Исключение составляет лишь «Сказание о построении града Ярославля», в котором сообщается о том, что жреца Велеса община выбирала из своей среды с помощью жребия: «И вельми почтен бысть сей волхв у языцев. Но люто и истязуем бываше, егда огнь у Волоса преста: волхва по тем же дне и часе реши кермети, и по жребию избра иного, а сей закла волхва и, ражже огнь, сожига в сем труп его, яко жертву точию дьяволу возвеселити сего грозна бога» [104, с. 7, 8].

Данный источник освещает другой очень важный аспект существования служителей языческого культа — существование специального жесткого жреческого устава. Так, в ряде письменных источников имеют место неясные намеки на суровые наказания представителей восточнославянского жречества в случае халатного отношения к своим обязанностям. Самым ранним упоминанием каких-то наказаний нерадивым жрецам является сообщение арабского путешественника Ибн-Фадлана. Согласно этому источнику, двух младших жриц — «дочерей» верховной жрицы — ангела смерти ждала жестокая казнь в случае, если они допустят побег девушки, предназначенной в жертву умершему князю [32, с. 97].

Схожие данные находим в описании языческой службы в святилище Перуна вблизи Новгорода из Густынской летописи: «Ему же яко богу жертву приношаху и огонь неугасающий зъ дубового древия непристанно паляху; аще ли бы случилося за нерадениемъ служащего иерия сему огню угаснути, такового иерия без всякого суда и милости убиваху» [82, с. 257].

Все эти данные хорошо согласуются с сообщениями немецких хронистов о жрецах западных славян, которые вели уединенную и целомудренную жизнь и были почитаемы всем окрестным населением, но за малейшее нарушение местных обычаев их сжигали живьем [610, с. 176]. Таким образом, у восточнославянских жрецов накануне принятия христианства существовал довольно жесткий устав.

Возможно, что жрецов «скотьего бога» содержала община, которая почитала данное божество. Так, согласно данным археологии, после принятия христианства и массового исхода язычников на территорию нынешней Западной Украины в данной местности появились большие города — святилища, где находились языческие храмы и жили служители языческого культа. В домах жрецов не было обнаружено никаких сельскохозяйственных или иных орудий труда, что может свидетельствовать о том, что жрецы выполняли только религиозные функции. С городами-святилищами граничили поселения простых крестьян, население которых и содержало жрецов [582, с. 115, 116].

Из текста «Сказания о построение града Ярославля» также логически вытекает, что волхв, который обслуживал капище, получал определенную часть туши, принесенной в жертву Велесу. Кроме того, жрецы у древних славян были главными распорядителями народных праздников и торжеств, руководили погребальными и поминальными обрядами, следили за погодой, лечили свою паству, гадали о будущем. За совершение всех религиозных функций они, вероятно, также получали определенную плату.

Очевидно, у древних славян дохристианского периода существовала та же система финансирования рядовых служителей культа, что и в представителей христианского духовенства уже в христианский период. Так, английский коммерсант Джильс Флетчер сообщает следующие данные относительно содержания сельских священников в XVI веке: «Что касается до платы, которую получали священники, то у них нет обычая давать священнику десятину хлеба или чего другого, но он должен зависеть от добросовестности своих прихожан и собирать, как умеет, на пропитание доходы от молебнов, исповедей, браков, погребений и так называемых молитв за живых и усопших, потому что, кроме общей службы в церквах, каждому частному лицу священник обыкновенно читает еще особенную молитву по какому бы то ни было поводу или делу, собирается ли он куда ехать, идти, плыть водою или пахать землю — словом, при всяком его деле. Молитвы эти не приспособлены к обстоятельствам дела, но выбираются случайно из обычных церковных молитв, однако их считают святее, когда они произносятся священником, чем когда читаются кем-либо самим» [137, с. 114].

Таким образом, служители Велеса — волхвы были самым влиятельным из жреческих кланов на Руси в раннесредневековой период. Они имели довольно жесткий устав и определенную иерархию. Волхвы регламентировали похоронные и поминальные обряды, предсказывали будущее.

Большой интерес вызывает группа служителей языческого культа, которую восточные славяне называли чародеями. Этимология данного термина указывает на их связь с языческим культом. Так, в древнерусском и некоторых западнославянских языках термин «чара» означает — «посуда для ритуальных действий». В древнеиндийском языке «сагш» — котелок для сбора пожертвований. Близкий по звучанию греческий термин означает «миска для жертвенных приношений». Слова, производные от древнерусского слова «чара»: «чародей», «очаровывать» в большинстве древнеславянских языков означает «люди, занимающиеся колдовством», «колдовать», «наводить порчу», «гадать» и т.п. [615, с. 316]. В древнерусском языке данный термин употребляется также в значениях «волшебное средство», «лекарство», «яд», «злое зелье», а у чехов «сага», «сагса» — «священная вода» [173, с. 208].

Таким образом, в сознании восточных славян чародеи были близки к волхвам. Вместе с тем, как свидетельствует ряд древнерусских источников, для наших предков понятия «чародей, чародейство» и «волхв, волхвование» не были синонимами. Во многих письменных источниках XI—XVI веков «чародейство» и «волхвование» перечислялись как различные преступления против церкви.

Например, в «Слове об исходе души» митрополита Киприана при описании преступлений против церкви — «мытарств» мы находим следующее: «а се тринадцатое и четырнадцатое мытарства — чародейство и волхование, потворы и наузы» [565, с. 173, 174]. Как видим, автор данного источника видел определенную разницу между «чародейством» и «волхованием».

Подобное мы встречаем также в «Церковном правиле митрополита Иоанна Иакову Черноризцу», «Слове о посте», материалах Московского Стоглавого собора и многих других источниках [141, с. 228, 229; 123, с. 503,504; 92, с. 18].

Интересно, что славянская Кормчая книга по списку 1282 года и «Домострой» называют чародеев «облакопрогонниками» [42, с. 381; 19, с. 24]. Митрополит Даниил, кроме того, советует строго наказывать «глаголемых облакопрогонников — чародеев» [76, с. 536—527].

Облакопрогонниками восточные славяне называли тех, кто, по их мнению, мог сверхъестественным путем регулировать осадки и тем самым влиять на урожай и плодородие земли. Таким образом, чародеи, скорее всего, специализировались на обеспечении надлежащих погодных условий (прежде всего, вызов дождя).

На связь чародеев с водой указывает и этимология данного термина. Древнеславянское слово «чара» употреблялось также и в значении слова «вода» [255, с. 705]. В связи с этим Б.А. Рыбаков высказал логичное предположение, согласно которому чародеи в понимании наших предков, — это жрецы, которые гадали у воды и руководили дождевыми облаками с помощью колдовства с водой [523, с. 175].

Данную гипотезу подтверждает текст древнеславянской Кормчей книги XIII века. В данном источнике мы находим довольно подробное описание «чародеяний». Так, неизвестный автор описал процедуру гаданий с помощью воды следующим образом: «чаровници сии суть, иже поют дьявольские псалмы, поведают тайное, когда изольют воск или олово» [107, с. 1105]. Таким образом, с помощью фигур, образовавшихся на воде после выливания в «священную чашу» воска или олова, волшебники предсказывали будущее.

В одном из «Поучений» Серапиона Владимирского преподобный упрекает своих соотечественников за их веру в то, что чародеи «ниспосылают дожди, тепло приносят земле, плодить помогают чародейки и чародеи с помощью бесов» [128, с. 450]. Кормчая книга XIII века также угрожает наказанием тем, кто накладывает чары в бурю [ 107, с. 1103].

В Неревском раскопе древнего Новгорода найдены девять деревянных ковшей — чар, с помощью которых, вероятно, местные чародеи совершали свои обряды. Они были выложены вокруг места, где некогда находился идол одного из языческих божеств [519, с. 295].

Деятельность волшебников была, по-видимому, тесно связана также с традицией жертвоприношения детей. В особых случаях (вероятно, во время стихийных бедствий, засухи или болезни высокопоставленных соотечественников) чародеи приносили детей в жертву и использовали их кровь для своих обрядов. Во всяком случае, в Кормчий книге XIII века мы находим следующее: «Аше чаровници с чарованием неким пускают кровь детям и умерщвляют их [107, с. 1107].

Данные неизвестного автора Кормчей книги находят подтверждение в «Слове о ротах и клятвах» Моисея, настоятеля Выдубицкого монастыря: «Приводяще, закалывают сына перед матерью. Слуги ж тоя матери своего брата по святому крещению, пьют кровь заколеного сына материного тоя. Жертву приносят бесам и недуги лечат чарами» [114, с. 409].

В сознании восточных славян чародеи имели также тайную власть над чувствами (обаянием) людей. Неслучайно во многих письменных источниках слова «чародей» или «обаятель» выступают как синонимы. Так, в одном из письменных источников находим следующее: «Приличные человеки любови ради иногда к чародеям ходят, чародеи же волшебство творяще бесов призывая и чаруют мужа и жену, те же приводят чародеев в дом свой. Чародей же может створити некое деяние на расслабление оудам на прекращение болезни и на продление ее и на чрезмерное возлежание» [107, с. 1104].

Таким образом, чародеи представляли собой группу служителей языческого культа, связанную с какими-то влиятельными восточнославянскими языческими божествами, культ которых был тесно связан с водой и плодородием земли. Эти божества должны были также иметь отношение к обрядам инициации детей, личной жизни и здоровью людей.

В Киевской Руси жили не только восточные славяне, но и другие народы, которые имели свою особую систему верований и своих служителей культа, играющих значительную роль в религиозной, политической и социально-экономической жизни своих племен. Есть основания предполагать, что кудесники — жрецы и шаманы неславянских племен, некогда живших на территории Киевской Руси, обслуживали интересы не только представителей финно-угорских и балтийских племен, но и восточных славян.

Слово «кудесник» финского происхождения — «кудес» — «колдун», «кудеса» — «колдовство» [613, с. 400]. Данным термином наши предки называли колдунов и шаманов балтийских и финно-угорских народов, живших на окраинах Руси [564, с. 1357].

По мнению Т. Нарбута, у балтийских племен именно жрецы, а не князья имели реальную власть. В пользу своей точки зрения ученый приводит отрывок из одной средневековой литовской хроники: «Князь (Шк^Б) занимался военными делами и защитой племени от врагов. Верховный жрец (Криве) заведовал не только делами богослужебными, но был верховным судьей и фактически правителем. Жрецы балтийских народов имели строгий устав, их безжалостно убивали в случае его нарушения или болезни на том основании, что слуги литовских богов должны не стенать, но смеяться, потому что бедствие человеческое причиняет скорбь богам и людям. Большая часть верховных жрецов заканчивала свою жизнь добровольным сожжением для уменьшения гнева богов. Безбрачие было необходимым условием для Криве и для всех подчиненных ему жрецов» [685, с. 105].

В. Татищев, ссылаясь на средневекового хрониста, сообщает, что балтийскими народами управляли не местные князья, а верховный жрец их языческой церкви — Криве: «Криве, которого за папу имели, ибо как папа правит вселенской церковью правоверных и по его велению и указу не только пруссы, но и литовцы, и прочие народы, как например ливские земли, управляемые были. В столь большом он был уважении, что не только сам или кто от родственников его, но и посланник с его посохом или другим известным знаком, переходя границы единоверных, от королей, дворян и простого народа весьма почитаемы были» [571, с. 228].

Под «другими народами» средневековый хронист вполне мог понимать и крупнейший восточнославянский племенной союз кривичей, получивший свое название от имени верховного жреца балтийских народов Криве. В VII—VIII веках произошло вторжение восточнославянских племен на этнические территории балтийских и финно-угорских народов на севере и северо-востоке Руси [273, с. 17]. Пришельцы могли воспринять религиозные системы местных племен, в частности их традицию, связанную с почитанием местного жречества.

Влияние балтийских и финно-угорских племен на религиозные воззрения восточных славян может быть прослежено на примере погребальной обрядности. В большинстве случаев восточные славяне при погребении умерших клали их на место захоронения головой на запад. Вместе с тем в захоронениях наших предков дохристианской эпохи наблюдается определенное количество так называемых меридианных трупопо-ложень и погребений с восточной ориентацией. Исследователи связывают данный факт с влиянием балтийских и финно-угорских племен. Значительное количество восточной ориентации трупоположений наблюдается в курганах радимичей. Изменение ориентации трупоположений зафиксировано исследователями также в некоторых захоронениях древлян, кривичей, новгородских словен, курганах Волго-Клязьминского междуречья [534, с. 155, 162, 168, 172, 190].

В культурном слое северных восточнославянских городов X—XIII веков, в частности Новгорода, археологи зафиксировали значительное количество ритуальных жезлов — атрибутов власти жрецов прибалтийских народов. А. В. Чернецов связывает ритуальные жезлы, в том числе и языческие, с византийской традицией [636, с. 84].

Вместе с тем, как справедливо заметил Б.А. Рыбаков древнейшие жезлы заканчивались изображением голов языческих балтийских богов [519, с. 495]. Данный факт убедительно свидетельствует в пользу гипотезы, согласно которой жрецы балтийских народов значительно влияли на религиозную жизнь восточных славян.

В период раннего средневековья жрецы балтийских и финно-угорских народов считались хорошими прорицателями. Адам Бременский, например, описывая Курляндию, сообщает следующее: «Все там кишит прорицателями, авгурами... Со всего мира съезжаются туда за пророчествами, а особенно часто из Испании и Греции» [1, с. 33].

Очевидно, что и восточные славяне были высокого мнения о языческих служителях культа своих северных соседей и часто обращались к ним за помощью. Кудесники не считались чужаками у восточных славян. Неслучайно смерть князю Олегу от своего коня предсказал не восточнославянский волхв, а иноземный кудесник.

В нескольких древнерусских летописях сообщается о приключениях некоего новгородца, который, вероятно не доверяя местным предсказателям, обращался за помощью к чудским кудесникам: «Случися некоему Новгородцу придти в Чудь, и прииде к кудеснику, хотя волхвований от него. Он же, по обычаю своему, хотя начата, и начат призывати бесы в храмину свою. Новгородец же той седе на пороге тоя храмины. Кудесник же лежаше, оцепенев и шибе им бес. Кудесник же встав, рече Новгородцу: бози не смеют приидти, нечто имаши на себе, его же боятся. Он же воспомяну на себе крест; и отшед, поставя крест, кроме храмины тоя. Он же начат призывати опять бесы; бесы же, метавше им, пове-даша, чего ради пришел есть?» [84, с. 201].

Согласно данным археологии, жрецы и шаманы балтийских племен, действительно, имели значительные знания в области медицины. По остаткам костей в погребениях балтийских народов языческой эпохи прослеживаются случаи лечения сложных переломов, проведение трепанации черепа, заживления ран. Вероятно, кудесники хорошо знали лечебные травы и растения, имеющие наркотические свойства. По крайней мере, листья и семена наркосодержащих растений зафиксированы исследователями во многих захоронениях балтийских народов [444, с. 63—71].

Таким образом, жрецы финно-угорских и балтийских племен — кудесники играли значительную роль не только в религиозной жизни своих народов, но влияли на обычаи и верования восточных славян.

Самой многочисленной и малоисследованной группой служителей языческого культа являются летописные скоморохи. В древнерусском языке слово «скоморох» (женский вариант «скоморошка») означает «музыкант», «дудочник», «сопельщик», «волынщик», «гусляр», «человек, который зарабатывает себе на жизнь танцами, песнями, шутками», «актер». «Скоморошьи песни» — «веселые песни, потешные, забавные». «Ско-морошити» и «скоморошничать» — «зарабатывать скоморошеством, музыкой или танцами, песнями, смешить и веселить людей» [255, с. 593].

Письменные источники XI—XVII веков свидетельствуют о том, что данным словом наши предки называли странствующих музыкантов, танцоров, певцов, поводырей медведей, бесноватых, без которых, вероятно, не обходилось ни одно торжество. Особенно распространены были игры скоморохов во время некоторых языческих ритуалов. Запрет нанимать «нечестивых танцоров» и «гудцов с сопельщиками» во время русалий содержится практически во всех славянских кормчих книгах до XVIII века.

Согласно древнерусским письменным источникам, скоморохи приходили всегда со своими музыкальными инструментами, наряжались в маскарадную одежду, пели, танцевали, кривлялися и творили разные «позоры». Самое активное участие принимали скоморохи в языческих праздниках и религиозных обрядах (свадьбы, погребения и поминки).

Н.М. Карамзин считал, что древнеславянские скоморохи были частью жреческого сословия [324, с. 58]. По мнению А.Н. Афанасьева, скоморохи представляли собой отдельную социальную группу, причем достаточно многочисленную, но к жрецам не относящуюся [173, с. 336]. Оригинальную точку зрения относительно происхождения института скоморохов выразил Н. Забелин. Согласно его мнению, скоморохи происходят от какого-то мифического народа «скомахов», которые якобы жили на нижнем Дунае в V и VI веках и представляли собой разновидность цыган [287, с. 55, 56]. По мнению Б.А. Рыбакова, скоморохи, гусляры — это синонимы волхвов [523, с. 813].

Достаточно авторитетной в дореволюционный период была гипотеза о заимствовании института скоморошества нашими предками у других народов, в частности греков. По мнению Е. Максимова, скоморохи впервые пришли на Русь при княгине Ольге, одновременно с христианскими монахами [406, с. 5].

Вместе с тем, как свидетельствуют письменные источники и данные археологии, институт скоморошества возник задолго до возникновения славянской государственности. Возможно, что восточнославянские скоморохи находились среди славянских воинов в гуннском войске самого царя Атилы. Так, согласно сообщениям греческого историка V века Приска Ритора, долгое время находившегося в греческом посольстве при Атиле , среди гуннов попадались странные люди со славянскими именами: Борис, Влад, Боян, Скотан — непохожие на других кочевников. Они стригли себе волосы, носили рубашки, вышитые узорами (крашениной), парились в банях, освещали свои жилища лучиной, встречали своего государя хлебом-солью, пили мед и квас. Этих людей, по словам Приска Ритора, развлекали специальные скоморохи и песенники [408, с. 83].

Согласно «Истории» византийского автора конца VI—VII веков Те-офилакта Симмокаты, византийцы еще в начале VII века встретили во Фракии нескольких странствующих музыкантов, пришедших откуда-то с севера. Музыканты заявили, что воевать они не могут, а зарабатывают себе на жизнь тем, что играют на лирах [136, с. 140].

К VI веку археологи относят фигурки танцующих человечков из Мартыновского клада, найденного в Поросье. Человечки одеты в рубашки, расшитые ритуальными узорами славянского типа, на голове у них странные головные уборы, не имеющие аналогов среди других подобных находок. Ноги расставлены в танце, руки упираются в бока [534, с. 72].

Древние фигурки танцующих человечков или их изображения на памятниках материальной культуры в рубашках, вышитых сакральными символами, в ритуальных головных уборах встречаются в разных уголках славянского мира. Примером в этом отношении может послужить новгородская свинцовая фигурка танцующего человечка, с большими усами, в длинной рубашке, найденная в культурном слое XII века, псковское изображение на небольшой свинцовой бляшке XII века танцующего человечка с поднятыми вверх руками, аналогичная металлическая фигурка в сакральной вышитой рубашке до колен с городища Зубцова XI века и др. [534, с. 286]. Известны были подобные металлические миниатюрные культовые фигурки и у западных славян [231, с. 330].

Некоторые исследователи пришли к выводу, что данные фигурки символизируют иностранных богов: финно-угорских, аланских или аварских [160, с. 286, 287; 465, с. 22; 162, с. 10-23; 491, с. 100; 680, с. 42-55]. Решительно выступил против теории иноземного происхождения фигурок пляшущих человечков Б.А. Рыбаков. По его мнению, данные фигурки символизируют домовых у восточных славян [520, с. 81].

Можно предположить, что ряд подобных изображений имеет постороннее, неславянское происхождения, но большая их часть, безусловно, связана со славянской традицией. В пользу данной гипотезы свидетельствует, во-первых, фиксация подобных находок на всей восточнославянской территории от Поросья и Приднестровья на юге до территории новгородских словен и кривичей на севере; во-вторых, относительная устойчивость традиции (некоторые фигурки были найдены в культурных слоях XII века); в-третьих, наличие подобных фигурок в различных культурных археологических слоях балтийских славян.

Некоторые исследователи видят в этих фигурках изображения громовержца — Перуна [534, с. 226]. Между тем в соответствии с рядом письменных источников Перун в сознании наших предков был грозным карающим божеством. Его обычно изображали с оружием в руках, но никак не танцующим.

Не находит подтверждения и гипотеза Б.А. Рыбакова, согласно которой данные фигурки изображают предков-домовых. В письменных источниках, изображениях на памятниках материальной культуры, в народных верованиях и традициях покровители рода — берегини так же, как и злонамеренные упыри, нигде не изображались танцующими в сакральных рубашках и в ритуальных головных уборах. Радзивилов-ская летопись, например, рисует нам «навьев» — мертвецов, истребляют жителей Полоцка в виде демонов-птиц. Схожим образом описываются предки — берегини и в славянском глоссе к «Слову Григория Богослова об идолах». Многочисленный этнографический материал, содержащий представления наших предков о домовых, нигде не сообщает о сакральных танцах последних. Скорее всего, фигурки танцующих человечков, найденные в разных областях славянского мира, изображали скоморохов во время ритуальных танцев.

Изображения танцующих человечков в скоморошьих нарядах можно найти на серебряных и золотых предметах из боярских кладах XII— XIII веков. Например, в 1966 году в западной части старой Рязани был найден клад, состоящий из серебряных украшений. Среди них были обнаружены браслеты с изображениями танцовщицы, гусляра, дудочника. На одном из браслетов изображена целая композиция: в левом углу браслета — танцовщица, в средней части — гусляр и человечек, пьющий из чаши. Танцующая девушка одета в вышитую рубашку. Она пьет из чаши и одновременно танцует (ножка девушки, обутая в изящный сапожок, поставлена на каблук). У колен женской фигурки изображена львиная маска. Мужчина — русалец сидит на пне. На нем колпак и короткий кафтан, покрытый узором из птичьих лап. В левой руке он держит короткий жезл или свирель, а правой подносит ко рту чашу [262, с. 211 ].

В Волковыске на детинце «Шведская гора» в культурном слое, относящемуся к концу XI — началу XII века, была обнаружена шахматная фигурка, вырезанная из кости. Она изображает стоящего человека, в левой руке которого находится инструмент, напоминающий своим видом барабан — цилиндрический корпус с двумя мембранами, перевязанными тесьмой. В правой руке руке музыкант держит стержень, предназначенный для удара по инструменту [251, с. 276].

В 1961 году в окольном городе Новогрудка на полу богатого дома XII века была найдена вырезанная из оленьего рога уховертка длиной 10 см. Верхняя часть ее представляет собой фигуру музыканта, сидящего на скамье кубической формы. Перед ним на подставке стоит трехструнный инструмент трапециевидной формы; струны его натянуты на доску, а сам инструмент напоминает вертикально поставленные гусли [251, с. 276, 277].

Во всех случаях музыканты одеты в рубахи, украшенные сакральными узорами и перехваченные поясом. У них, как правило, изображены длинные волосы и остроконечные шапочки на голове.

Согласно материалам Московского Стоглавого собора, скоморохи собирались в артели и ходили по всей Руси большими толпами, иногда нападали на дорогах на путников и грабили их. Скорее всего, скоморохи имели собственный устав и определенную иерархию. Основной функцией скоморохов, вероятно, было с помощью музыки и танцев приводить людей в состояния экстаза во время народных праздников и ритуалов. Для этой цели скоморохи использовали хмельные напитки и наркотические вещества. Пьянство во время игрищ скоморохов стало главной причиной их критики со стороны представителей христианского духовенства. Изображения ритуальных чаш можно найти во всех композициях, изображающие скоморохов.

Трудно сказать, в каких взаимоотношениях находились скоморохи и профессиональные жрецы. Скоморохи не были прикреплены к каким-либо языческим храмам и вели вольный образ жизни. Вместе с тем ритуальные игры и пляски скоморохов составляли неотъемлемую часть восточнославянского языческого культа.

Музыкальные инструменты выполняли у наших предков роль оберегов. Не случайно их находят в восточнославянских захоронениях дохристианской эпохи. Согласно сообщениям арабского путешественника Ибн-Фадлана, во время погребения знатного руса в могилу к нему положили музыкальный инструмент [32, с. 97].

В древнерусской былине о новгородце Садко — гусляре рассказывается о том, как главный герой пытался своей игрой на гуслях умилостивить морского царя. Согласно источнику, своей игрой перед Ильменским озером Садко «порадовал» его владыку, и тот в благодарность сделал Садко состоятельным купцом [8, с. 455—457]. Купец Садко Сы-тич — историческая личность. Он упоминается в нескольких летописях как меценат, финансирующий строительство православной церкви Бориса и Глеба на Волошской улице, где некогда находился храм Велеса [519, с. 300].

Особый интерес вызывают маски скоморохов — так называемые личины и хари, которые они одевали во время своих выступлений. Они представляли собой изображения диких и домашних животных — коров, свиней, овец, коз, медведей, волков и лисиц. Остатки этих масок фиксируют археологи в культурном слое многих древнерусских городов. Вероятно, скоморохи пытались имитировать поведение жителей «иного» мира — мира животных, связанных с культом Велеса. Ритуальные маски изображались на серебряных браслетах, при раскопках в Новгороде найдены и настоящие кожаные маски [523, с. 614].

В мировой истории переодевание служителей культа в специальные маски — изображения языческих богов было весьма распространенной практикой. Например, на территории нынешней Дании у местных викингов X века существовал языческий праздник Йоль в честь громовержца Тора. Во время этого праздника жрецы одевались в вывернутую мехом наружу одежду и надевали маски с изображениями Одина, Тора и различных животных. Игрища с песнями, танцами и скоморохами существовали и у западных славян. В частности, об этом сообщает средневековый хронист Эбо, описывая языческие обычаи дохристианского Во-лына [231, с. 326]. Очевидно, какое-то ритуальное значение имели и ритуальные пляски скоморохов во время праздников и торжеств. Во многих районах Европы танцы и высокие прыжки якобы должны были положительно влиять на погоду и способствовать хорошему урожаю [569, с. 34].

Скоморохи играли на свадьбах, причем не только в дохристианский период, но и долгое время после принятия христианства. Вот что, например, сообщает неизвестный автор «Слова некоего Христолюбца»: «И егда же оу кого ихъ боудеть бракъ, творять съ бубны и съ сопелеми и многими чюдесы бесовскими» [119, с. 375].

В «Слове о мудрости» Кирилла Туровского — источнике XIII века — находим: «...бесстудная словеса и плясание, еже в пиру и на свадьбах и в павечерницах, и на игрищах и на улицах и еже басни бают и в гусли гудуть» [112, с. 530].

В материалах Московского Стоглавого Собора указано: «...в мирских свадьбах играют глумотворцы и арганники и смехотворны и гусельники, и бесовские песни поют; и как к церкви венчатися поедут, священник со крестом едет, а перед ним со всеми теми играми бесовскими рыщут, а священницы им о том не возбраняют» [92, с. 391]. В дохристианский период, по данным арабских авторов X века, в частности Гардизи, скоморохи-музыканты присутствовали на погребении умерших и играли на своих инструментах во время сжигания тела покойного [454, с. 395].

Схожие данные сообщает и Ибн-Даста. Согласно его «Книге драгоценных сокровищ», русы веселятся при сжигании покойников и играют на музыкальных инструментах. Их свирели, по данным того же автора, длиной в два локтя, лютня восьмиструнная [31, с. 265]. В Материалах Московского Стоглавого собора содержатся такие строки: «В троицин-кую субботу по селом и по погостом сходятся мужи и жены на жальниках (кладбищах) и плачутся по гробом с великим кричаньем, и егда начнут играти скоморохи, гудцы и перегудницы, они же от плача пре-ставше начнут скакати и плясати и в полони бити и песни сотонинские пети» [92, с. 391].

Скоморохи-музыканты находили себе приют во дворцах восточно-славянских князей в раннехристианский период. Последние не видели особого греха в играх скоморохов. По крайней мере, так утверждает неизвестный автор «Слова о царях, князьях и властителях» — источника середины XII века. Неизвестный русский книжник, критикуя в этом произведении в первую очередь своего князя Романа, утверждает, что восточнославянские князья проводят всю свою жизнь «с рабами, смехе и веселии, с игрецами», которые не отходят от властителей даже когда они спят» [125, с. 227].

В «Житии св. Феодосия» рассказывается о том, как святой осуждал князя Святослава за «мусикийские гласы»: «...во един от дней прииде к нему (князю) преподобный, и яко вииде в храм, идеже седяше князь, се виде многих играющих пред ним: овых гуслные гласы испущающих, иных органные писки гласящих, иных же иные мусикийские, и тако всех веселящихся, яко же обычай есть пред князем. Преподобный же, подле князя седя, зряще долу поник; та же мало восклонся, рече к нему: будет ли сипе во оный век грядущий? Князь же от слова преподобного умилився, прослезися мало и повеле абие престати играющым, и оттоле аще когда повелеваше тем игры творити и услышал бы пришествие преподобного, то всегда повелеваше им паки тихо стати и молчати» [44, с. 55].

Очевидно, чаще всего скоморохи присутствовали на народных праздниках, имеющих языческое происхождение. Целью ритуальных танцев и игры на музыкальных инструментах во время народных праздников было положительное влияние на плодородие земли и урожай. Представители христианского духовенства относились с неприязнью к светской музыке, песням, танцам и переодеваниям во время народных праздников, поскольку справедливо считали их обязательной составной частью языческих обрядов.

Христианские авторы подвергали беспощадной критике народные игрища, но институт скоморошества оказался на удивление живучим и просуществовал вплоть до середины XVII века. В «Повести временных лет», например, автор возмущается тем, что люди, называющие себя «христианами», живут «поганьски»; дьявол, говорит он, искушает людей «...всячьскыми льстьми, превабляя ны от Бога трубами и скомо-рохы, гусльми и русальи. Видим бо игрища утолчена и людий множьст-во, яко упихати начнут друг друга, позоры деюще от беса замышленого дела, а церкви стоять пусты» [67, с. 73].

Во время языческих праздников, как свидетельствует ряд письменных источников (в частности, «Слово о твари»), происходило жесткое соперничество между православным духовенством и гуслярами, руководивших игрищами. В данном источнике автор констатирует, что народ неохотно ходит в церковь. Но если люди увидят «...плясцы или гуд-ци, или игрець позоветь на игрище или на какое сборище идольское — то вси тамо текут и радуются» [ 124, с. 31, 32].

Строго осуждает неизвестный автор древнерусского глосса к «Слову Григория Богослова об идолах» «бубенное плескание, свирельный звук, плясанье сотонино» [ 111, с. 380]. В «Слове о казнях Божьих» осуждаются «трубы, скоморохи и иные игры, гусли, свирели, плясанье, смех» и т.п. [115, с. 34]. Нечто подобное находим и в «Слове некоего Христолюбна» — песни, танцы и музыка отнесены к одному разряду со «службой идольской»: «не подобает крестьяном игр бесовьских играти, еже есть: плясанье, гуденье, песни мирьские и жертвы идольские [119, с. 374].

Осуждается скоморошество и в славянских глоссах к «Слову о возвращении вспять на языческие дела Ефрема Сирина» — источнике второй половины XI века: «...не подобает играти и глумитися... яко ходити на игрище со идолослужители имать часть. И паки той же рек: Христу зовущу пророки и апостолы и евангелисты, и от многих людей мало приходят; егда же диавол позовет гусльми и плясци и песиьми неприязненными, тогда мнози собираются на то. Егда заповестся пост и бдение, то вси ужаснутся и отпадут, и вси яко мертви будут; и аще нарекутся пирове или вечеря, или гусли, или свирели, или песни неприязне иныя, то вси готови будут и убудятся и потекут, друг друга зовый, и стекутся на злый той путь и борются на злем том собрании, не якоже Христианом подобает, но якоже поганым» [108, с. 30—34].

Ситуация совсем не изменилась в XIV—XV веках. В «Сказании о русалиях св. Нифонта» (источник XIV века) читаем: «...якоже труба гла-сящи собираеть вой, молитва же творима совокупляеть ангели божий; а сопели, гусли, песни неприязньскы, плясанья, плесканья сбирають около себе студные бесы; держай же сопелника, в славь любляй гусли и пенья, плесканья и плясанья, чтить темного беса». Далее описываются видения св. Нифонта, как бесы радуются при встрече с «сопельни-ком» и тянут вслед за ним толпы народа «овы плясати, а другые хлопать вспевающе»; вместе с ними танцуют и бесы. Деньги, даваемые за игру и пляску, по словам автора сказания, являются «жертвой дьяволу» [102, с. 207-209].

Достаточно популярны скоморохи оставались и несколько веков спустя. В «Поучении философа, епископа Белгородского», авторство которого приписывают русскому монаху Григорию, жившему в XV веке, сообщается о том, как во время праздников наши предки «упиваются, а затем играют, пляшут, в сопели сопут, кличут бесов» [72, с. 255]. Очевидно, христианская церковь имела возможность уничтожить институт скоморошества у восточных славян лишь в ХУЛІ веке. По крайней мере, с этого периода в трудах русского христианского духовенства прекращается осуждение «сатанинских танцев и песен».

Среди скоморохов были и поводыри медведей. Есть основания предполагать, что медведей в специальных клетках содержали при храмах бога Велеса. Так, в «Сказании о построении града Ярославля» сообщается о том, как жители Медвежьего Угла, почитавшие бога Велеса, спустили на князя Ярослава Владимировича медведя, когда тот подошел к языческому капищу [104, с. 7, 8].

На Руси в эпоху раннего средневековья скоморох — поводырь медведя был достаточно узнаваемой фигурой. В древнерусском варианте «Саги о Тидрике Бернском» — источнике конца XI — начала XII века — рассказывается о том, как два героя саги, решив не отличаться от местных восточных славян, переоделись скоморохами. Один из них, Вильдивир, облачился в медвежью шкуру и стал на четвереньки, другой — Изунг надел на него ошейник и повел этого лжемедведя, играя по очереди на арфе и скрипке [95, с. 161, 162].

Поводыри медведей находили себе применение согласно «Поучения Митрополита Даниила» и в начале XVI века. В этом документе митрополит категорически запрещает водить медведей для забавы» [76, с. 320].

Против тех же обычаев предостерегает и царская окружная грамота 1648 года; она требовала, чтобы православные не приглашали к себе скоморохов с домрами, волынками и всякими играми, чтобы медведей не водили и никаких бесовских действ не творили; и по ночам на улицах и полях, и во время свадеб песен не пели и не плясали и в ладоши не хлопали, и скоморошьих нарядов и личин на себя не накладывали. Все эти действия, по словам грамоты, указывают на забвение Бога и православной веры; а потому воеводам предписывалось отбирать у всех музыкальные инструменты, ломать и жечь, а тех, у кого они найдутся, бить батогами и ссылать в самые отдаленные города [528, с. 99, 100].

В 1636 году патриархом Иосифом дано было указание поповскому старосте и тиуну наблюдать, чтобы на христианские праздники не было в Москве бесчинств; ибо вместо «...духовного торжества и веселия восприимше игры и кощуны бесовские, повелевающе медведчиком и скомрахом на улицах и на торжищах и на распутиях сатанинские игры творити и в бубны бити, и в сурны ревети и руками плескати, и пляса-ти и иная неподобная деяти» [173, с. 343].

Впрочем, «медвежьи забавы» были популярны не только среди простого люда. Травля человека медведем было любимым развлечением русских царей. Джильс Флетчер — английский купец, неоднократно приезжавший в Россию в XVI веке, пишет: «Большая потеха есть бой с дикими медведями, которых ловят с помощью ям и капканов и держат в железных клетках, пока царь не пожелает видеть это зрелище. Бой с медведем происходит следующим образом: в круг, обнесенный стеной, ставят человека, который должен сражаться с медведем, как умеет, потому что бежать некуда. Когда спустят медведя, то он прямо идет на своего противника с раскрытой пастью. Если человек с первого раза дает промах и подпустит к себе медведя, то подвергается большой опасности, потому что дикий медведь весьма свиреп, и это свойство дает преимущество ему над охотником. Нападая на человека, медведь поднимается обыкновенно на задние лапы и идет к нему с ревом и раскрытой пастью. В это время если охотник успеет ему всадить рогатину в грудь между двумя передними лапами (он, конечно, успевает) и утвердить другой конец ее у ноги так, чтобы держать его в направлении к рылу медведя, то, конечно с одного раза убивает его. Но часто случается, что охотник дает промах, и тогда лютый зверь или убивает, или раздирает его зубами и когтями на части. Если охотник хорошо выдержит бой с медведем, его ведут к царскому дворцу, где он напивается допьяна в честь государя, и в этом вся его награда за то, что он рисковал жизнью для потехи царской. Чтобы пользоваться этим удовольствием, царь кормит ловчих, для ловли диких медведей» [137, с. 143].

Таким образом, скоморохи — поводыри медведей играли весомую роль в религиозной жизни наших предков как в дохристианский период, так и спустя много веков после принятия христианства.

Среди скоморохов, очевидно, существовала еще одна большая группа людей — так называемые бесноватые или калеки, то есть люди, больные эпилепсией или имеющие определенные психические отклонения или физические недостатки. Ввиду своей неполноценности, эти люди не могли приносить пользы обществу и поэтому находили себе пищу, собирая милостыню, путешествуя с толпами скоморохов. Наши предки считали, что эти люди имели сверхъестественные способности. В частности, им приписывали способность знать будущее, влиять на погоду, накладывать проклятия или, наоборот, излечить человека от тяжелой болезни.

В украинском и русском языках слово «калеки» означает «больные» или уроды; а также лишенные какого-либо члена вследствие болезни, несчастного случая или с рождения. «Калечища, калека» в песнях и сказках — «нищий»; «паломник, странник; милосердный богатырь», «калика» — «прохожий, ищущий подаяния, ночлега и в то же время способный на богатырские похождения» [255, с. 305].

После принятия восточными славянами христианства и образования так называемого «двоеверия» культ «бесноватых скоморохов», вобрав в себя традиции христианского аскетизма, превратился в культ так называемых юродивых, просуществовавший у восточных славян вплоть до XVIII века. О «юродивых» сообщается, в частности, в «Киево-Печерском патерике» (в «Житии святого Исакия»), многих летописях и других письменных источниках.

Английский купец Джильс Флетчер, побывавший в России во времена правления Бориса Годунова, приводит в своей книге «О государстве Российском» следующий рассказ: «Кроме монахов, у них есть особенные блаженные. Они ходят совершенно нагие, даже зимой в самые сильные морозы, кроме того, что посередине тела перевязаны лохмотьями, с длинными волосами, а многие еще с веригами на шее или посередине тела. Их считают пророками и весьма святыми мужами, почему и позволяют им говорить свободно все, что они хотят, без всякого ограничения, хотя бы даже против самого Бога. Если такой человек явно упрекает кого-то в чем бы то ни было, то ему никто не перечит, а только говорят, что заслужили это за грехи; если же кто из них, проходя мимо лавки, возьмет что-нибудь из товаров, то купец, у которого он что-либо взял, считает себя возлюбленным Богом и почитаемым святым мужем» [137, с. 118, 119].

В Москве и в других крупных восточнославянских городах убогих брали во дворцы знати и называли «верховными богомольцами». Эти старцы пели духовные песни, стихи и рассказывали сказки. У царя Алексея Михайловича старцы жили вблизи его личных комнат. Когда один из них (Венедикт Тимофеев) умер в 1669 году, его отпевали два патриарха, два архимандрита, десять священников, двенадцать диаконов и без счета певчих. Сам царь был на похоронах и раздавал щедро милостыню [406, с. 224, 225].

Б.А. Рыбаков высказал предположение, согласно которому восточнославянские поэты — скоморохи составляли языческие летописи, отрывки из которых вошли в «Повесть временных лет» и другие отечественные источники. В частности, исследователь обратил внимание на тот факт, что в летописных легендах, в которых сообщается о гибели князя Олега и мести княгини Ольги, применяется эпический союз «и», разделяющий мелкие эпизоды и этапы развития действия. Этот самый союз использовался поэтами-сказителями при пересказе былин [523, с. 452].

Поэты-сказители нашлю себе применение в восточнославянском обществе и в христианскую эпоху. Так, в «Слове о полку Игореве» упоминается поэт-сказитель Боян. Есть основания предполагать, что он был довольно состоятельным человеком. Так, большая надпись, состоящая из 14 строк на стене Киевского Софийского собора, сообщает о покупке княгиней Всеволожей какой-то Бояновой земли, за которую княгиня заплатила огромную на то время сумму денег — семьсот гривен. Десятая часть этих денег — семьдесят гривен была внесена в казну Софийского собора как церковная десятина, что, возможно, и послужило поводом зафиксировать на стене эту торговую сделку [318, с. 152]. Княгиня Всеволо-жа жила в то же время, что и новгород-северский князь Игорь Святославич. Таким образом, возможно, что и хозяином «бояновой земли» был тот самый Боян — скоморох, певец, современник княгини Всеволожи и Игоря Святославича, которого упоминает автор «Слова о полку Игореве».

Таким образом, древнерусские скоморохи были неотъемлемой частью восточнославянского языческого культа. Институт скоморошества имел достаточно сложную структуру и не утратил своей популярности в течение многих веков после принятия христианства, с успехом конкурируя с христианской церковью. Скоморохи в своей основе были творческими людьми. Они стали родоначальниками народного песенного искусства и хореографии, мифологической поэзии и, возможно, даже летописания.

В целом же восточнославянские служители языческого культа играли значительную роль в религиозной и социально-экономической жизни восточнославянского общества VI—XII веков. Жрецы содержали в порядке священные места: рощи, святилища и языческие храмы, регламентировали земледельческие работы (устанавливали время сева, сбора урожая и т.д.) и ритуалы (свадебные, похоронные и поминальные обряды), лечили наших предков, предсказывали будущее. Наиболее авторитетной группой восточнославянских жрецов были волхвы — жрецы бога Велеса. Волхвы имели свою иерархию и достаточно жесткий устав.

Служители Велеса следили за святилищами своего божества, регламентировали погребальные и поминальные обряды. Возможно, что именно волхвы были носителями жреческого права.

Большим авторитетом у наших предков пользовались также чародеи — профессиональные служители языческого культа, чьей специализацией было обеспечение надлежащих природных условий (в первую очередь регулирование осадков), а также обеспечение плодородия земли. Чародеи в сознании наших предков имели возможность влиять наличную жизнь и здоровье людей. Определенную роль в структуре восточнославянского языческого жречества играли служители культа неславянских народов, входивших в состав Киевской Руси. Жрецы и шаманы балтийских и финно-угорских племен — кудесники значительно влияли на сознание не только своих соплеменников, но и восточных славян.

В общей структуре служителей восточнославянского языческого культа немалую роль играли скоморохи — странствующие музыканты, певцы, танцоры, бесноватые, поводыри медведей. Скоморохи были важной неотъемлемой частью народных языческих ритуалов и праздников вплоть до XVIII века.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >