Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Политология arrow Мировое комплексное регионоведение: Введение в специальность

Заключение. Территория России в пространствах глобализирующегося мира

Различение явлений территории и пространства — основополагающих понятий мирового комплексного регионоведеня — особенно существенно для оценки места России в эволюции международных и глобальных отношений, а также перспективных проблем, возникающих для нее на взаимопересечении глобализации, территории, пространств и развития в современном мире.

Основы регионоведения заложены Вестфальской системой (1648), означавшей прорыв европейских отношений и политики (в отличие от остальной части мира) в сферу пространств. Вот основные вехи этого процесса. XVI—XVII вв. — формирование «государства как института насилия» (создание регулярных армии, полиции, судебной и пенитенциарной систем) и окончательный переход высшей власти от духовных к светским институтам. XVIII в. — образование первых республик и разделение властей, первые конституции, идея прав человека, парламенты. Все это — организация территорий, пространства. XIX в. — колониализм возрождает погоню за территориями, но и стремится ввести их в некоторые из пространств, утвердившиеся в странах Европы и европейских международных отношениях. XX в. — мощнейший прорыв в пространства: государственное регулирование ранее стихийного рынка, социальное государство, начало его эколого-регулирующих функций и ответственности, становление системы международных организаций. К XXI в. в международных отношениях ставятся проблемы дееспособности государства, его социальной и иной эффективности как института, борьбы с коррупцией и отмыванием денег, международной ответственности государства. Как следствие, постепенно все больше обозначается двуединая, противоречивая тенденция одновременно вхождения государств в систему глобализирующегося мира, но и их противостояния (пока по большей части неявного) влиянию глобализации, которое размывает институт государства.

Таким образом, мировое развитие последних 300 с лишним лет шло в направлении все более плотного пространственного насыщения территорий и сопровождалось им. Что здесь причина, что следствие, однозначно определить невозможно; корректнее говорить о динамической взаимодетерминации прямых и обратных связей территориальных и пространственных аспектов социально-исторического процесса. Но тенденция закономерна: устойчивая организация территории и жизни общества на ней создает множество пространств и выражается в нем. Правомерно полагать, что исторически сложившаяся культура народа, страны есть (помимо прочего) плотность, характер и содержание пространств на соответствующей территории.

Это насыщение происходило прежде всего в наиболее развитой части мира и проецировалось оттуда в другие регионы — изначально (в период классических капитализма и колониализма) во многом по принципу «всех под одну гребенку», с течением времени — все более диверсифицированно по странам и проблемам-объектам политики, характеру используемых при этом средств-пространств и сочетанию в них нарастающего универсализма со все большим многообразием его конкретных проявлений и приложений. С этой точки зрения глобализация означает не просто появление пространств, организующих и (или) призванных организовать по единым нормам и принципам территории жизни и деятельности человека в масштабах земного шара, но начало интеграции таких пространств (возникающих в разное время как ответ на разные потребности) в целостный комплекс.

Место России в этом процессе определено внутренним развитием страны с 1917 г.: вначале растянувшейся на 73 года попыткой создать «общество нового типа», а затем внутренними и международными последствиями разрыва с социализмом и радикалистско-го поворота к «рыночной экономике» без ясного понимания того, какие социальные, духовные и политические структуры должна будет обслуживать (или может вызвать к жизни) такая экономика, если и когда ее удастся сформировать, более того, при своеобразном продолжении вульгарной трактовки марксизма, когда считается, будто все перечисленные структуры должны обслуживать экономику, а не наоборот.

Одним из следствий социальных экспериментов XX в. стало то, что страны — арены таких опытов оказались в значительной мере или полностью исключены как из складывавшихся в западной части мира пространств, так и из процессов их создания. Взаимная изоляция по практическим и идеологическим причинам долгое время поддерживалась и Западом, и Востоком. При этом со стороны «реального социализма» эволюция политико-идеологических взглядов на меру допустимости и необходимости каких-либо развитых отношений (и регулирующих такие отношения пространств) с Западом прошла ряд этапов.

На первом этапе кажущаяся близость мировой революции делала отношения с «обреченным» миром капитала бессмысленными и ненужными. Но очень скоро стало ясно, что без таких отношений, причем в широком их спектре, не обойтись; они сдвинулись с мертвой точки с массой предосторожностей с обеих сторон. С окончанием Второй мировой войны в СССР утвердилось мнение, согласно которому развитие «мировой системы социализма» приведет к образованию качественно новых международных отношений, т.е. собственного комплекса пространств (на языке мирового комплексного регионоведения) вначале рядом с миром капитализма, а в исторической перспективе — вместо него. Но перспектива вела себя подобно линии горизонта, а потому идеи мирного сосуществования (середина 1950-х — середина 1980-х) и нового политического мышления (1985—1991) стимулировали появление нового подхода: внутри себя каждый из двух миров живет по собственным законам, но в отношениях между ними совместно создается некий свод норм и правил (т.е. тех же пространств), регулирующих как взаимоотношения Востока и Запада, так и в перспективе их отношения с «третьим миром» в вопросах, равно важных для «первого» и «второго» миров (таких, как Договор о нераспространении ядерного оружия — ДНЯО).

С распадом СССР утратила актуальность не только эта схема, но и многие из тех договоров и взаимопониманий, что были достигнуты в ее рамках между бывшим Советским Союзом и западными странами в 1970—1980-е гг. К примеру, можно вспомнить судьбу Договора об ограничении систем ПРО. Россия хотя и заявила себя как правопреемница СССР и была признана в этом качестве, полностью сохранить и развить созданную СССР систему соглашений с Западом не смогла, причем отнюдь не только (как принято считать) вследствие ее военного и экономического ослабления. Составившие эту систему договоры СССР с западными странами были не просто обычными межгосударственными соглашениями, но зарождавшейся системой пространств между двумя мирами, каждый из которых идеологически и на практике отрицал другой.

Однако это только одна сторона проблемы. Наивно полагать, будто пока Запад насыщал свои территории востребованными им пространствами, другие регионы и страны отставали в таком насыщении, а нынешние пространственные различия между ними и Западом имеют чисто количественную природу. Отнюдь. В бывшем СССР на протяжении активной жизни почти трех поколений также происходило насыщение территории собственными пространствами. Ими были контроль партии над всеми сторонами жизни общества, централизованная плановая экономика, сверхзарегули-рованные общественные отношения. Как бы ни относиться сейчас к этим явлениям, невозможно не признать, что они обладали всеми признаками пространств, притом достаточно устойчивыми. Что это именно так, доказывает растянувшийся на полтора десятилетия процесс дезинтеграции страны: «постсоветское пространство» — не просто «территория бывшего Союза», но все еще не преодоленные до конца рудименты былых пространственных отношений между разными его частями.

Длительность и сложность их преодоления показывает: пространство — это вся сфера реальных отношений и фактических норм, средств и механизмов их регулирования, которую нельзя свести к отдельным их формам, будь то официальные (формальные) или неформальные, основанные на праве или обычаях, даже «понятиях» и т.п. Пространство включает в себя элементы всего перечисленного в своей, территориально уникальной и только данному пространству присущей пропорции. Так, в Российской Федерации у каждой из автономных республик свои договорные отношения с Центром — основанные на единых Контитуции и принципах, но все-таки свои. На «постсоветском пространстве» у каждой из стран СНГ свои отношения с РФ и друг с другом. Даже в отношениях России с каждым из граничащих с ней государств — членов ЕС есть собственная специфика, например на границах с одними странами действует таможенный «зеленый коридор» для грузового транспорта, с другими — нет. В связи с этим пространство можно еще определить как «привязанное» к данной территории сочетание универсальности общих принципов организации жизни и (или) отдельных сфер деятельности с конкретным практическим приложением этих принципов «здесь и сегодня».

Главный вопрос, поставленный в бывшем СССР на пересечении модели автаркической экономики и политико-идеологических представлений и интересов, — это вопрос«территориального развития», освоения новых районов страны как основы экстенсивного типа хозяйствования. Экспансия капитализма на ранних этапах его эволюции обеспечивалась колониализмом. СССР с его огромной территорией имел возможность решать «технически» аналогичную задачу в пределах своих границ. Тем интереснее, что оба пути экстенсивного освоения территорий дали сходные конечные результаты, позволяющие сделать вывод: если при данном уровне финансово-экономического, технического и другого развития общества невозможно плотное пространственное насыщение территории, неизбежно деструктивное обратное влияние «низкоплотных» пространств на общество, экономику, их эволюцию, территориальную целостность политико-организационной системы, которую стремятся удержать элиты и правительства. И бывший СССР, а до него колониальные империи западноевропейских стран распались по одним и тем же пространственным причинам, хотя по разным социальным и иным. Видимо, современный уровень социально-исторического развития в целом не позволяет добиваться такой пространственной плотности крупномасштабных территорий, при которой сверхбольшие социально-территориальные системы оказывались бы надежно управляемыми и стабильными.

Демонтировав СССР, Россия поставила себя перед выбором:

  • • сохранять приверженность международно-политическому наследию социализма, начатым им пространствам в отношениях с Западом;
  • • входить ли в созданную ведущими западными странами систему пространств, пытаясь при этом оговорить для себя возможно более приемлемые условия;
  • • остаться ее аутсайдером в период, когда Запад стремится трансформировать эту систему пространств в глобальную и легитимировать ее в этом качестве;
  • • или принять участие в какой-то иной пространственной системе, не противостоящей западной, но способной эффективнее обеспечивать интересы ее участников в отношениях с наиболее развитыми странами

Политика РФ 1992—2000 гг. фактически вобрала в себя что-то от каждого из этих вариантов, одновременно неизбежно сталкиваясь с присущими каждому из них негативными для России сторонами. Так, попытки удержать стратегические соглашения с США наталкиваются на совершенно иной «вес» России в мире по сравнению с бывшим СССР и пока материализуются в постепенное «сползание» от паритета с США в перспективе скорее к французскому варианту собственных ядерных сил сдерживания. Растянувшееся на полтора десятилетия вступление в ВТО, идея четырех общих пространств в отношениях РФ и ЕС, так долго продержавшейся после распада СССР, демонстративно лицемерной поправки Джексона—Вэника в США и ряд других, более частных примеров четко указывают на коммерчески и политически вполне естественное нежелание Запада получить еше одного конкурента в области высоких технологий гражданского применения. Остаться аутсайдером легко в прежней системе международных отношений; в глобальной это было бы рискованно: аутсайдер в городе — бомж, лицо с номинальными правами, но с минимумом возможностей их обеспечения и без сколь-либо респектабельного статуса. Стратегическое партнерство-альянс с Китаем и (или) Индией как альтернатива глобализации имеют наряду с положительными отрицательные стороны и неопределенности. У общих пространств в рамках СНГ и (или) взаимоотношений России, Белоруссии, Казахстана и тем более Украины весьма специфическая природа, и пока эти пространства взаимоотношения остаются во многом декларацией.

С начала 2000-х гг., если судить по практическим действиям России, а не только по публикациям в СМИ и научно-политических изданиях, фактически отвергнуто аутсайдерство по отношению к глобальному миру. И справедливо: такой выбор оставлял бы Россию и ее территорию на усмотрение внешнего мира, в котором легитимация западной системы пространств как глобальной — уже во многом состоявшийся факт, и повышал бы вероятность того, что рано или поздно станет необходимой военная защита территории, вряд ли возможная на протяжении длительного времени без серьезных потерь для развития страны. Выбор в пользу создания российской системы пространств во внешнем мире рядом с западной, с последующим налаживанием отношений между двумя системами, периодически заявляет о себе в выступлениях российских национал-патриотов. Но со стороны России такой выбор в реальности плохо оснащен содержательно, а малейшие его признаки встречают со стороны США и ЕС и будут встречать все нарастающее сопротивление. Выбор в пользу вхождения в западную систему пространств и (или) попытки создать «альтернативную» систему не исключают одно другого хотя бы потому, что все основные партнеры России по каждому из этих вариантов уже являются членами ВТО, куда вошла и РФ.

За время социалистического эксперимента в СССР и за 1990-е гг. система пространств западного мира не стояла на месте, и изменить в ней что-то в интересах развития отношений с Россией уже нередко трудновыполнимая техническая и правовая задача, даже если оставить в стороне ее политические аспекты. Всевозможные «правила игры» в западном мире не только отличаются от таковых в России (а они отличаются); этих правил больше (и намного); они стабильно аккумулировались на протяжении последних 250, иногда и более, лет (когда Россия неоднократно и радикально меняла свои внутренние правила); в основном они все-таки соблюдаются. Как следствие, пространственная плотность территории в западной части мира существенно выше данного показателя в России. Задача присоединения к пространствам западного мира по меньшей мере не проще выравнивания возможностей в сферах технологий, насыщенности коммуникациями, жизненного уровня и т.д., доказательством чему служит длительность и сложность переговоров о вступлении России в ВТО.

Задача формирования общих пространств поставлена в политике России во взаимоотношениях с Евросоюзом и тремя государствами СНГ: Белоруссией, Казахстаном и Украиной. К проблеме создания совместных пространств также фактически сводятся задачи закрепления Союза РФ и Белоруссии, членства России в ВТО и сохранения стратегической стабильности в отношениях с США.

Белоруссия, Казахстан и Украина — три наиболее развитых государства СНГ и республики бывшего Союза, экономика которых тесно (по сравнению с другими новыми независимыми государствами) связана с экономикой Россией, и наоборот. Уровень развития взаимосвязей позволил дальше всего продвинутся как в демонтаже изживших себя (пост)советских пространств, так и в постановке целей и задач уже на основе современных реалий. Если в 1990-е гг. провозглашалась явно химерическая цель «сохранить все ценное, что оставалось от бывшего СССР» (как можно сохранить часть, если исчезло целое?), то в настоящее время ставится реалистическая задача создать экономический, правовой и иной задел под будущие отношения и развитие «четверки».

На первый взгляд масштабы взаимной заинтересованности должны были бы сделать решение задачи создания общих пространств сугубо техническим. На практике процесс идет долго и непросто, а с Украиной, теперь уже ясно, будут особые сложности. Прежде всего невозможно создать искомое пространство умозрительно. Вначале должны сложиться и образовать некий практический фундамент соответствующие отношения: тогда станет ясно, каких правовых, экономических, фискальных, прочих норм, средств, механизмов требует их регулирование. Иной подход означал бы попытку втискивания жизни в абстрактные умопостроения, столь блестяще и совсем недавно провалившуюся в бывшем СССР.

Формированию устойчивой основы отношений внутри «четверки» мешают прежде всего незавершенность процессов передела собственности и власти в каждой из стран. В России и Украине приход новых групп и сил к власти повлек за собой серьезные перемены в этих сферах. В Белоруссии и Казахстане нужно ожидать аналогичных процессов. Естественно, что при смене собственников и (или) политических и иных приоритетов меняются и конкретные цели и задачи, в том числе в межстрановых связях. Так, возникла перспектива «переговоров с нуля» по газовому консорциуму России, Украины и, видимо, Германии — вопросу, казалось бы, решенному при президенте Украины Януковиче, но в скором времени породившему изменение политической власти в Украине и драматические события в российско-украинских отношениях.

Другая причина — стремление государств и правительств поставить финансовое обеспечение экономических процессов под свой контроль, сделать его максимально прозрачным. Интересы (фискальные, борьбы со всякого рода преступностью и др.) государства в этой ситуации очевидны, логичны и законны. К тому же в современном мире эта задача выдвигается на первый план в деятельности международных финансовых институтов, политике наиболее развитых стран; государства «четверки» приняли на себя ряд международных обязательств (по борьбе с отмыванием денег и др.). С научной точки зрения, однако, постановка задачи «сделать все финансовые потоки прозрачными» не отвечает ни реалиям хозяйственной жизни в мире (не только в России и (или) СНГ), ни стратегическим интересам ведущих государств. Помимо экономики официальной существуют экономики «неофициальная», «теневая» и «преступная», причем первые две не обязательно противозаконны. Если неофициальная и (или) теневая экономики составляют от 25 до 50% (такие цифры чаще всего называют применительно к экономикам России и других стран СНГ), то попытка создать общее пространство, на котором будут игнорироваться эти реалии, заведомо обречена на провал. Адекватного решения проблемы учета неформальных экономик в общем экономическом пространстве пока не видно.

Принимая во внимание все названные факторы, правомерно полагать, что в середине 2000-х гг. СНГ проходит еще один критический период своей эволюции. Первый, в начале 1990-х гг., характеризовался стремлением элит постсоветских государств (особенно новых групп в составе элит) всячески форсировать «разбегание» из бывшего СССР. На том этапе СНГ служило целям «цивилизованного развода» республик бывшего Союза, т.е. его задачей был прежде всего демонтаж бывшего советского пространства. После достижения этой цели, однако, распад СНГ не произошел, хотя логично было этого ожидать. Но для многих стран СНГ Россия — не только важный рынок, но и источник получения энергоресурсов по доступным для них ценам; России же дешевле отчасти субсидировать ряд стран СНГ, чем столкнуться с массовой социально-экономической дестабилизацией и гражданскими войнами по всему периметру своих границ. Кроме того, существуют тесные связи неформальных и теневых экономик стран СНГ. Как к ним ни относиться, но эти экономики дали населению физически выжить после распада Союза. И хотя в официальных межгосударственных отношениях в области интеграции сделано немного, а выполняются из подписанного считанные соглашения, новые пространства СНГ возникали преимущественно в неформальной сфере. Кризис Содружества во многом связан с тем, сумеют ли правительства стран оформить эти вынужденно неформальные отношения и пространства как официальные межгосударственные или череда «разноцветных» революций воспрепятствует их признанию либо очень надолго затянет его.

В долговременном, стратегическом плане встает проблема роли третьих стран и сил и влияния требований «прозрачности» на характер их действий. В США и на Западе в целом немало лиц и групп, настороженно относящихся к развитию сотрудничества и интеграционных процессов в СНГ, готовых видеть в таких процессах лишь «стремление» России возродить былые Союз, империю или нечто подобное. ЕС — главный партнер РФ, на него после расширения приходится уже более половины внешнеторгового оборота РФ. Причем партнер такой, который по окончании холодной войны и ликвидации СССР наиболее дискомфортен для РФ в политико-идеологическом отношении и при этом неразрывно связан с РФ общей границей, проблемами безопасности, историей. Расхождения между Россией и ЕС в подходах к ряду гуманитарных проблем и практика «двойных стандартов» общеизвестны. Гораздо меньше внимания обращается пока на тот принципиальнейший факт, что социоэкономическая модель ЕС восходит к идеям ответственности государства перед человеком и обществом, социальной справедливости, социализма (в европейском его понимании) и социал-реформизма. Российская же модель пока повторяет раннеамериканскую и объективно отрицает европейские подходы и ценности в этой сфере.

Как ведущая «четверка» СНГ (теперь уже переставшая существовать де-факто и де-юре), так и Евросоюз (тем более отношения РФ с ним) — территориально крупнейшие международные регионы современного мира. Это качество в обоих случаях сообщает им Россия, для которой отношения с ее партнерами входят в разряд приоритетных. Для партнеров это не всегда так: только Белоруссия критически зависит от экономических связей с РФ; для Украины и Казахстана зависимость велика, но не критична. Для ЕС она вообще ничтожна и составляет значимую величину только применительно к импорту российского газа. Такое положение объективно означает, что Россия в гораздо большей степени, чем названные ее партнеры (за исключением Белоруссии), заинтересована в создании пространств, способных обеспечить стабильность отношений на этих направлениях, их эффективность для развития экономики РФ.

Идея общего европейского экономического пространства (ОЕЭП) возникла как идея (а не конкретный план или проект) в начале 2001 г. В конце того же года приступила к работе «группа высокого уровня», составленная из представителей России и ЕС. В задачу группы входила трансформация этой идеи в некий план конкретных действий. Через примерно год ее работы стало очевидным, что ОЕЭП не может быть создано в отрыве от сфер, теснее всего соприкасающихся с экономикой: права и практики его применения (в терминологии ЕС — «свободы, безопасности и правосудия», в российской — «внутренней безопасности»), межгосударственных и международных отношений («внешней безопасности»), а также научных исследований, образования и культуры. В мае 2003 г. на XI Санкт-Петербургском саммите «Россия—ЕС» идея четырех общих пространств обрела характер стратегической программы развития взаимоотношений.

Проблема, обозначившаяся сразу, — это то, как будущие пространства могут и (или) должны соотноситься с положениями действующего между РФ и ЕС Соглашения о партнерстве и сотрудничестве (СПС). В заявлении участников XI саммита четко сказано, что «поэтапное развитие этих пространств должно происходить в рамках Соглашения о партнерстве и сотрудничестве»[1]. Иными словами, за основу взят подход «вначале отношения, потом пространства», с чем нельзя не согласиться. Тогда логичен и неизбежен вопрос, какую именно деятельность должны будут регулировать будущие пространства?

Для России характерен акцент на экономических отношениях и внешней (международной) безопасности. Рядом с расширившейся НАТО, даже развивая с ней партнерство и сотрудничество, Россия все-таки не чувствует себя в полной безопасности и имеет для этого основания. Но евроатлантическое направление безопасности определяется прежде всего отношениями с США и НАТО, роль ЕС тут минимальна. Пространство с участием России претерпевает глубокую трансформацию по сравнению с периодом 1970—1980-х гг. В отношениях с ЕС у России есть и другие вопросы внешней безопасности (международные терроризм, оргпреступность, предотвращение и урегулирование конфликтов в сферах общих интересов). Но и все они вместе взятые по значению для России пока, видимо, еще далеко уступают комплексу отношений в системе «Россия— США— НАТО». Однако трудно не согласиться с теми, кто доказывает, что создание общего пространства внутренней и внешней безопасности России и ЕС — «дело отдаленного будущего», «отдаленная перспектива», требующая не только нового политического мышления и особой степени доверия, определенного временного задела, но и новой договорно-правовой базы между Россией и ЕС.

Применительно к экономике в самой России, а тем самым в ее отношениях с ЕС с 1990-х гг. происходит политическое столкновение двух подходов («моделей развития») и стоящих за ними мощных групп интересов. Причем это столкновение именно политическое, оно не сводится лишь к интересам тех или иных групп, но прямо «выходит» на вопросы, например, о целях, стратегии развития страны и ее места в мире в долговременной перспективе.

Согласно одной из таких «моделей» будущее России — это ее роль экспортера все более дефицитных энергоресурсов, природного сырья, а вскоре, возможно, и ресурсов экологических (квоты на выбросы, питьевая вода и др.). Смысл такого подхода можно выразить словами «жизнь территорией», имея в виду опору всей хозяйственной жизни в первую очередь на природные богатства страны. Де-факто это «подбирание» созданного природой, требующее относительно несложного пространственного оформления: где и что брать, как транспортировать, кому принадлежат права собственности и распоряжения. В этом случае курс рубля по отношению к ведущим мировым валютам (доллару, евро, юаню — не важно) регулируется прежде всего в интересах добывающих отраслей, корпораций, регионов и стоящих за ними групп. Такая ориентация курса сдерживает развитие других (особенно экспортоориентированных) секторов экономики. В перспективе аккумулируется эффект «ножниц цен»: продукция перерабатывающих отраслей по определению не может быть дешевле сырья, из которого она изготовлена. Все это давно описано в экономической литературе, подтверждено опытом десятков стран, включая бывший СССР и саму Россию. Но как основа экономики страны такая модель, безусловно, возможна, тем более что в ближайшие 10—15 лет заместить доходы от экспорта сырья и энергоресурсов доходами из каких-то иных сопоставимых источников вряд ли реально.

Другой подход построен на тезисе о необходимости развивать главным образом производство товаров и услуг, не отказываясь от экспорта природных ресурсов, но основывая стратегию развития страны на производящих секторах экономики. Этот путь и есть собственно «развитие» в отличие от первого, дающего лишь экономический рост; можно вспомнить пример Саудовской Аравии — крупнейшего нефтеэкспортера и богатой страны, которую, однако, даже ее правители не считают «развитой». С идеей этого подхода никто не спорит, она самоочевидна, как и трудности на пути ее реализации: нужны инвестиции, технологии; мировые рынки товаров и услуг давно поделены; выход на них не заказан, но сложен, проблематичен и требует времени. Главное же, если в первом случае экономика, вся жизнь страны и ее связи с внешним миром опираются прежде всего на территориальный фактор, то во втором — уже на фактор пространственный, на организацию жизни, хозяйства, политики. Первая модель для России — «синица в руках», вторая — «журавль в небе». Первая оптимальна для авторитаризма, коррупции, прочих явлений — спутников массированного перераспределения, при ней неизбежного. Вторая не гарантирует избавления от этих недугов, но меньше страдает ими и легче от них лечится. Первая способна потенциально создавать проблемы в отношениях с партнерами по международным пространствам или, при строгом следовании международным обязательствам России, внутриполитические и внутриэлитные сложности в самой стране. Вторая органично вписывается при необходимости сотрудничества в международные и глобальные пространства.

Евросоюз с конца 1980-х гг. делает в своей политике акцент на переходе бывших «коммунистических стран» в категорию рыночных демократий; позднее этот подход был распространен им и на Россию. Иначе говоря, для ЕС главное — не текущие экономические отношения (они ЕС в целом устраивают), но отношения будущие в обеспечивающем их политическом, правовом комплексе, включая сферу безопасности: по существу, пространства будущих развития и интересов Союза. Отсюда повышенное внимание ЕС к качеству развития государств бывшего соцсодружества, что выражается, в частности, в упоре на проблематику прав человека, «европейских ценностей», включая «человеческую безопасность» — качество, от которого в конечном счете будут зависеть безопасность и экономика самого ЕС и всего континента. На идейном уровне с этим подходом тоже мало кто спорит. Официально Россия «подписалась», и не раз, под всеми названными ценностями.

Проблемы начинаются на уровне конкретных экономических интересов. В целом продолжая исторически сложившийся и закрепленный в последние 15 лет тип экономических отношений с Россией (покупать энергоресурсы и сырье, по возможности дешевле; продавать все остальное, по возможности дороже), ЕС, хочет он того или нет, объективно способствует консервации в России первой, «территориально зависимой» модели ее развития. А значит, и сохранению внутрироссийских отношений и пространств, которые возникли на основе этой модели и ее обслуживают, включая такие элементы этих пространств, как авторитарные структуры, основанные на коррупции системы отношений. Иными словами, в целом разделяемые Россией ценностные подходы Евросоюза вступают в противоречие с коммерческо-экономическими интересами самого же ЕС; следствием этого противоречия становится затруднение для России разрыва с прошлым и создания общих с ЕС пространств.

Очевидно, что в идеале выйти из этого замкнутого круга можно, прервав его стихийное начало принципиально новой долговременной общей стратегией развития ЕС и России как единого целого. Предполагаемым целым может быть концепция совместного (общего) пространства развития с последующими проектированием и осуществлением необходимых для этого специальных пространств (экономического, правового и др.). Реализация подобного варианта ставит проблему способности сторон проводить в жизнь соответствующую стратегию на продолжении десятилетий, как это делали государства — члены «Общего рынка»/ЕЭС/ЕС с 1960 г. При этом для России главным вызовом была бы необходимость стабильного целенаправленного внутреннего приспособления к внешней среде; для Евросоюза — необходимость не менее стабильно и целенаправленно проводить стратегию развития за границами его стран-членов и в беспрецедентных для ЕС масштабах.

Но если создание четырех общих пространств в отношениях с ЕС — задача на десятилетия, то модель совместного пространства развития пока вообще не более чем гипотеза. Вопрос о таком пространстве ни одной из сторон не ставился и даже в предварительном порядке, видимо, не изучался. Кроме того, на этом пути стороны столкнутся, помимо прочего, каждая со специфическими собственными пространственными препятствиями.

Такие препятствия видятся на нескольких качественно разных уровнях. В пределах соответственно России, «четверки», СНГ и (или) ЕС они связаны прежде всего со стратегическим выбором конкретного типа развития страны, группы стран на длительную перспективу. В отношениях России с ее партнерами по общим пространствам это проблема того, как при укреплении и развитии рыночных начал защитить слабых, но жизнеспособных участников рынка и соответствующих пространств. Речь в данном случае идет как о странах (Россия уступает ЕС и находится по отношению к нему в таком же положении, в каком страны СНГ — по отношению к ней самой), так и о территориях в пределах РФ и некоторых других государств. Особые проблемы ставит реальное или будущее участие партнеров в пространствах глобального уровня, и существующих, и потенциально возможных.

Пространственные проблемы ЕС — тема отдельная, в условиях расширения Союза, интеграции в него новых стран-членов, конституционного оформления ЕС не могут не возникать связанные с этим пространственные проблемы, в свою очередь, производные от избираемой или реальной стратегии его развития.

Постановка задач развития требует особого выделения пространств, на которых развитие реализуется и от которых зависят его возможность, характер, направленность, результаты. Развитие не тождественно экономическому росту: первое — явление качественного, второй — количественного порядка. Развитие — социо-экономическое и культурное освоение некоторой территории, которое на длительных (30 и более лет, срок активной жизни минимум одного поколения) отрезках времени приводит к росту на ней численности населения и плотности антропогенных коммуникаций и инфраструктур (пространств). Экономический рост — важен, но это лишь одна из предпосылок развития: он может обеспечиваться без роста численности населения или при ее сокращении; может вести к экологическому разорению территории, что вряд ли совместимо с этикой и целями развития. Экстенсивный рост способен на каком-то этапе стать помехой развитию, что доказано опытом бывшего СССР.

Фетишизация экономического роста присуща не только централизованной плановой экономике (где «вал» — критерий ее успехов), но и (нео)либеральной идеологии, в которой он трактуется как прямое следствие свободных рыночных сил, а главный его критерий — тоже «вал», только выраженный в финансовых параметрах. Нельзя возражать против роста; однако сам по себе он не только не решает социальных, иных проблем, но способен усиливать межрегиональное и межстрановое расслоение. В глобальных масштабах акцент на достижении роста, измеряемого в финансовых показателях, — оптимальный способ «менять, ничего не меняя». Создавая иллюзию движения вперед, рост консервирует ранее достигнутые общественные отношения, препятствует становлению нового. Такие ситуации нельзя изменить только посредством модернизации (социальной, экономической, политической), которая сама по себе способна служить целям как развития, так и обеспечения политических оснований, позволяющих создавать и поддерживать условия и темпы экономического роста, благоприятные для его «моторов». Собственно развитие предполагает появление новых отношений, институтов и проч. и их интеграцию в ранее созданные системы. Именно собственное развитие вызывает к жизни новые пространства, которые, в свою очередь, продвигают развитие.

Каждая из трех тенденций (рост, модернизация, развитие) имеет свои территориально-пространственные компоненты. Цели участников отношений и пространств могут быть направлены как на достижение роста, модернизации или развития, так и на затруднение продвижения к этим целям других субъектов мировых экономики и политики. Подобное затруднение может диктоваться и коллективными международными действиями (экономические санкции ООН), и политико-стратегическими соображениями некоторых государств (эмбарго, удержание рынков, конкурентная борьба, запреты и ограничения на экспорт определенных видов из-делений, технологий). Задачами могут быть получение непосредственной отдачи (экономической, политической, иной), воздействие на направленность, темпы, характер, возможность роста, модернизации, развития тех или иных государств и групп государств.

В связи с этим «пространство развития» может трактоваться двояко: как пространства территорий, развитие в которых происходит приоритетно, характеризуется определенной направленностью и т.п. (тогда это понятие близко к категории «территориальное развитие»); как пространства, наличие и качество которых абсолютно необходимы, чтобы развитие («вообще» и (или) данного типа) могло начаться, продолжаться и быть стабильным. Физико-географическое место приложения «пространств развития» можно обозначить как «территорию развития». Явления и понятия «территориального развития», «пространства...» и «территории развития» взаимосвязаны, но не тождественны. Так, если Москва до сих пор обеспечивает порядка 40% доходов федерального бюджета (при высокой плотности в городе всех современных пространств), то она является одной из территорий развития России, причем критически важной для страны и ее прогресса. Регионы добычи основных экспортных ресурсов, приносящие соответствующие доходы частному бизнесу и стране в целом, в то же время выступают потребителями этого развития. Они представляют собой критически важные территории хозяйствования, но не территории развития страны, пространства, технологии и многое иное, необходимое для добычи, переработки, транспортировки природных ресурсов к местам потребления, создается не в районах добычи, а в других местах. Территориальное развитие в регионах добычи — не факт: человек может приходить, забирать необходимое и по прошествии 10—20—30 лет полностью покидать территорию. В этом отношении показателен опыт эксплуатации северной части Канады.

Выдвижение на первый план модели «жизни территорией» означало бы, что приоритет отдается не развитию, а росту; территориальное развитие будет под вопросом (вахтовый метод в районах со сложными природными условиями экономически выгоднее); пространства развития будут тяготеть к сложившимся центрам, а не к освоению новых территорий. Сохранение потребности в мощной перераспределительской функции государства — от привилегированных групп к менее благополучным, от донорских регионов к дотационным и т.п. — поднимает роль осуществляющего эту функцию центра и объективно ставит регионы в зависимое от центра положение. Зоны территориального развития определяются в зависимости от интересов, представлений и решений центра, не обязательно получая при этом должную поддержку регионов, но всегда наталкиваясь на ограниченные возможности последних. Примером того, что происходит, если интересы и возможности центра при этом вдруг резко меняются, может служить фактическое «социальное опустынивание» зоны БАМа, дезинтеграция ранее созданных там коммуникаций, развивающиеся в последние 15—20 лет.

Но главное — при такой модели («жизнь территорией», резко повышенная роль центра, экстенсивность экономики) рано или поздно встает проблема удержания территории хозяйствования. В крайнем выражении это перспектива китайцев, устремляющихся в Сибирь, а оттуда — на запад России: именно такой образ сложился в обществе и отражается в СМИ и околонаучной «геополитической» литературе. Но существующий уже тысячи лет Китай, по численности населения всегда резко превосходивший всех своих соседей, мог давно присоединить к себе всю Сибирь, если бы видел в этом необходимость. Не отбрасывая возможности территориального распада и (или) раздела России внешними силами (именно эта угроза выдвигается чаще других аргументов в подкрепление модели «жизни территорией»), обратим внимание на другие, гораздо более реальные аспекты удержания территории.

Правомерно допустить, что во все более взаимосвязанном целостном мире задачи удержания территории хозяйствования выходят на первый план по сравнению с задачами захвата и удержания территории как таковой, которые определяли международные отношения прошлого. Удержать территории хозяйствования — значит иметь надежные, экономически целесообразные источники энергоресурсов, сырья, материалов и технологий, а также надежные рынки сбыта и каналы (коридоры) доступа к ним. Речь идет о высокой предсказуемости финансовых процессов. Все это закладывается в пространствах, прежде всего международных и глобальных, и обеспечивается способностью приложить такие пространства к территории и удерживать их там на протяжении экономически и политически значимого периода, т.е. минимум десятилетий. Физические захват и удержание территории могут оказаться не только непродуктивными, но контрпродуктивными: агрессор стоит в современном международном праве вне закона (конечно, есть исключения), тогда как пространства имеют способность «перетекать» из сфер их концентрации туда, где в них ощущается потребность, но плотность нужных пространств невелика или они отсутствуют.

Нельзя закрывать глаза на то, что в мировой политике рано или поздно будет поставлена проблема социально справедливого использования ресурсов планеты в интересах всего человечества. Если аналогичная проблема давно сформулирована применительно к собственности и богатству (что вызвало революции, потрясения и явление социального государства с рыночной экономикой), то перенос тех же морально-этических норм на двуединство «территория-ресурсы» — лишь вопрос времени. Перспективе конфликта Севера и Юга противостоит распоряжение ресурсами, т.е. соответствующие пространства.

В современном мире право распоряжения практически уже оказывается зачастую весомее права владения. Второе предполагает ответственность, особенно значительную, когда она предусматривает де-факто обязательства перед постоянным населением данной территории. Первое же обеспечивает все преимущества хозяйствования при минимальных масштабах социальной ответственности, от которой остаются лишь уплата налогов и обязательства перед сотрудниками. Но вопросы распоряжения решаются в правовом и политическом пространствах, все более тяготеющих к международное™ и глобальности. В итоге постепенно накапливаются предпосылки того, что право распоряжения ресурсами данной территории может оказаться далеко оторванным от права на владение ею и, таким образом, использование территории может строиться без формального вторжения в вопросы суверенитета и территориальной целостности страны. Если такая практика зайдет достаточно далеко, то вполне возможны ситуации, когда в случае значимого для развития страны конфликта интересов их защита сможет обеспечиваться только или в политико-правовом пространстве (при условии включенности в него и наличия в нем необходимых квалификации, опыта и возможностей), или силовыми методами, законность которых в мире общих международных и глобальных пространств может оказаться под вопросом и подвергнуть испытанию легитимность правящего режима и (или) политического устройства государства.

Модель развития («жизни пространством») ставит свои проблемы. С одной стороны, Россия более полно и повседневно включается в пространства мира, и присоединяясь к уже существующим, и влияя на их использование и развитие, а также участвуя в создании новых пространств в отношениях с СНГ, ЕС, ШОС и прочими международными структурами. С другой стороны, главной для РФ в стране оказывается проблема поиска оптимального баланса в рамках триединства «территориальное развитие — пространство развития — территория развития» — баланса, найти который за всю историю России на достаточно продолжительный срок пока не удавалось. Сущность этой проблемы видится в том, что с учетом размеров территории, степени ее неосвоенности, сложности и многообразия природно-климатических условий, демографической ситуации вряд ли финансовых и материальных ресурсов всего мира хватит для того, чтобы в обозримом будущем довести среднюю плотность освоения территории России и ее насыщенность пространствами до европейского уровня. Значит, стратегии развития социально-территориальных систем, которые исторически сложились в Европе с ее уникальным сочетанием благоприятного климата, малых расстояний и оптимальной (не чрезмерно большой, но и не слишком малой) плотности населения, непригодны для России, где все перечисленные параметры характеризуются экстремальными значениями (территория и среднее плечо переброса электроэнергии — самые большие в мире, средняя плотность населения — одна из самых низких).

Следовательно, и путь к европейским ориентирам уровня и качества развития должен быть иным по его содержанию и механизмам, по обеспечивающим его пространствам. Но очевидно, что если нет и в обозримой перспективе не будет возможности территориального развития всей России, развитие должно концентрироваться в территориях развития. Его должны подкреплять и продвигать специальные пространства развития. Их взаимодействие с международными и глобальными пространствами должно строиться так, чтобы в длительной перспективе укреплять суверенитет России и эффективность ее контроля над национальной территорией в целом, т.е. через территории развития включать ее в стабильные пространства современного мира. Такой подход не означает, что каким-то частям страны отказано в развитии на неопределенно долгое время: они смогут делать это за счет своих ресурсов и возможностей. Но публичное признание давно доказанного исторического факта: вся территория страны не может развиваться одинаково быстро, а часть этой территории не может развиваться вообще, — позволило бы сформулировать оптимальную стратегию национального развития. Разумеется, пространства при этом будут производим от желаемых типа развития и путей его достижения.

В современном мире, однако, развитие даже крупнейших стран не может быть автаркическим, а потому должно так или иначе вписываться в пространства международные и глобальные пространства: территория хозяйствования, от которой зависят благополучие населения и в конечном счете развитие страны, все чаще и все дальше выходит за территорию государства.

Наиболее развитые и устоявшиеся пространства глобального мира — экономическое и финансовое, оформленные через структуры ВТО, МВФ и Всемирного банка. Членство в этих организациях и отношения с ними — вопрос добровольного выбора государств и правительств. Но отсутствие членства создает стране и ее субъектам экономики немало организационно-практических неудобств, приносит ряд ощутимых (хотя не трагических) экономических потерь, не дает в полной мере воспользоваться правовыми и некоторыми другими возможностями, доступными государствам-членам. Но поскольку в названных организациях представлена почти вся мировая экономика и именно они во многом определяют «правила игры», то государства-члены, будучи одновременно участниками международных региональных соглашений и союзов, координируют внутренние нормы таких соглашений со своими обязательствами в рамках ВТО. Причем если при создании этих международных организаций их нормы и принципы определялись правительства-ми-учредителями и в целом отвечали тогдашним позициям государств-инициаторов, то с течением времени эти структуры расширяли их членство, масштабы деятельности и обретали все большую автономность по отношению к отдельно взятому государству. Россия на долгом опыте своего присоединения к ВТО получает подтверждение, сколь трудно поддается это глобальное пространство попыткам добиться гармонии между ним и экономическим пространством какой-либо страны. Фактически государства ориентируются на ВТО и свои обязательства в ее рамках; по этим ориентирам выстраивают международно-региональные субпространства (ЕС, СНГ) и отдельные зоны в пределах последних (четыре пространства в отношениях РФ—ЕС, пространства «четверки» в СНГ).

Развитыми самостоятельными глобальными пространствами являются ныне коммуникации (авиасообщение, мореплавание, распределение электро- и радиочастот, Интернет), а также сферы изучения, освоения и использования Мирового океана и Антарктиды. Здесь повсеместно действует сочетание универсальных положений и принципов с локальностью их приложений и признанием обычаев некоторых видов деятельности, исторически сложившихся в ряде мест. Такое сочетание и есть один из главных признаков пространства.

Область, в которой глобальное пространство находится еще в стадии зарождения, — глобальная безопасность. Хотя в этой области давно действует ряд важных соглашений, они не охватывают всех сфер глобальной безопасности и, кроме того, комплекс этих соглашений подвергается «эрозии» (прекращен Договор между СССР/РФ и США о ПРО, под вопросом судьба ДНЯО и т.д.). Неразработанность пространства глобальной безопасности объективно открывает возможность США как ведущей в военном отношении державе «приватизировать» глобальную безопасность, отождествив ее с собственной. Этот подход становится тем более императивен, что интересы безопасности США действительно тесно связаны с их конкурентоспособностью и внешней эколого-экономической политикой.

Последнее представляется значимым принципиально. Глобализация не просто расширяет территориально с охватом всего земного шара, сферы (и пространства) экономики, коммуникаций, безопасности, проч. Процессы такого расширения в ряде случаев насчитывают уже не одну сотню лет и идут с эпохи великих географических открытий. Глобализация конца XX — начала XXI в. стремится множеством связей соединить эти пространства в целостный комплекс: получится или нет — другой вопрос; но тенденция такова. В связи с этим глобализация, помимо прочего, есть реструктуризация международного пространства; причем, видимо, этот ее аспект является главным признаком и функцией глобализации. Сущность глобализационной реструктуризации международных отношений заключается в фактическом создании новой архитектуры пространств, которые будут определять жизнь и развитие мира в первой трети нового века — глобальной как по территориальному охвату, так и по организации в рамках этой архитектуры ранее возникших и оформившихся основных пространств.

Создается виртуальная «оболочка» предстоящего развития — не просто новая, но принципиально новая, отличная во всех ее основных чертах от былых форм международных отношений. С этой точки зрения глобализацию можно определить как процесс организации в единое системное целое множества пространств, возникших в разное время, составлявших сферу международных отношений и занимающих «нишу» от субгосударственного (внутристрановые регионы) до глобального уровней современного мира.

Глобализационная реструктуризация международного пространства пока проявляется прежде всего в том, что сетевая структура, какой по определению выступают международные, особенно межгосударственные отношения, начинает все больше обретать «третье измерение» и трансформироваться в иерархическую структуру, пронизанную «вертикалью» глобальных регулирования, правовых норм, систем безопасности.

Суверенитет в таком мире перестает быть полной «развязанно-стью рук», ограничиваемой лишь относительными силой или слабостью государства в сравнении с этими качествами его реальных и потенциальных соперников. Суверенитет сохраняется номинально и идеологически как признание права народов самим вершить свою судьбу. На практике же он обнаруживает тенденцию трансформироваться в способность и умение, используя пространства глобального мира, создавать и выдерживать свою траекторию движения по этим пространствам, направлять ее на достижение желаемых целей, эффективно и в своих интересах и целях контролировать собственную территорию, процессы ее использования и развития. При этом сохранение территории (включая территорию хозяйствования и даже ее расширение) будет, вероятнее всего, достигаться путем развития страны и экономики, многообразием форм использования территории, насыщением ее пространствами, способными интегрировать формальные и неформальные отношения и институты.

Изложенное не «отменяет» функций и роли традиционных факторов и средств сохранения территориальной целостности государства. Но концентрация на проблеме поддержания этой целостности, предотвращения распада страны и т.п., при всем значении этих проблем, объективно уводит от анализа процессов глобальной пространственной организации, участие в формировании которых и их использование представляются непременным и важным условием развития России, укрепления ее положения и роли в мире, а подготовка специалистов в этой области, — одной из важнейших государственных задач в сфере образования.

  • [1] Совместное заявление «Трехсотлетие Санкт-Петербурга — три века общности европейской истории и культуры» // Сайт МИД России, http://www.ln.rnid.ru/va_sob. п8Г/Ь9ЬЗб7Га81Д>абЗа43256с940037088с/4Га299904ссЬ4б0е43256бЗЬ005ЬаПэб?ОрепОоси тсЫ.
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ
 

Популярные страницы