Что касается современного положения в мире, то мы все находимся в опасности его неправильно оценивать. Со времен гражданской войны в Америке (1865), французско-германской войны (1870) и викторианского времени до 1914 года среди белых народов распространилось такое невероятное состояние покоя, безопасности, мирного и беззаботного существования, что во все века не найдется ничего подобного. Кто это пережил и от других об этом слышал, всегда поддается искушению считать подобное состояние нормой, а беспорядочную современность рассматривает как помеху такого мирного состояния и желает, чтобы «наконец-то вновь все пойдет вперед». Однако этого не произойдет. Подобное никогда не повторится. Причины такого состояния, которое не может существовать на протяжении длительного времени, неизвестны: это и постоянно растущие армии, делающие войну неконтролируемой, так что ни один государственный деятель не хочет ее начинать; это и лихорадочное техническое развитие, которое должно было быстро закончиться, потому что условия для него стали быстро исчезать; это, наконец, и тот факт, что нерешенные проблемы оставались нерешенными и отодвигались на сыновей и внуков как злое наследство последующим поколениям. Дело дошло до того, что некоторые вообще перестали верить в существование этих проблем, несмотря на их постоянное давление из будущего.

Длительную войну выносят немногие, без того чтобы душевно не разложиться, длительный мир не выносит никто. Это мирное время с 1870 по 1914 год и воспоминание о нем сделало всех белых людей сытыми, жадными, безучастными, неспособными переносить несчастье: последствия видны в утопических представлениях и требованиях с которыми выступает сегодня любой демагог, с претензиями к времени, к государствам, к партиям, прежде всего «к другим», забывая о границах возможного, об обязанностях, о достижениях и неудачах. Это слишком затянувшееся спокойствие на трясущейся от растущего напряжения земле является страшным наследием. Ни один государственный деятель, ни одна партия, ни один политический аналитик не чувствует себя настолько уверенным, чтобы сказать правду. Все они лгут, все сливаются в один хор незнающей массы, хотя политики и руководители промышленности должны лучше знать об ужасной действительности. Но каких вождей имеем мы сегодня в мире! Этот трусливый и лживый оптимизм объявляет каждый месяц о росте конъюнктуры и благосостояния, как только несколько спекулянтов недвижимостью дают курсу быстро вырасти, говорят о конце безработицы, как только кто-нибудь примет на работу сто человек. И конечно же, говорят о достигнутом «взаимопонимании» народов, если Лига Наций, эта толпа отдыхающих на Женевском озере паразитов, принимает какое-нибудь решение. На всех собраниях и во всех газетах слово «кризис» понимается как выражение проходящей помехи для удовольствий, тем самым люди обманывают себя, не понимая, что речь идет о катастрофе с необозримыми последствиями, которая является обычной формой великих исторических поворотов.

Мы живем сегодня в ужасное время, в эпоху, которая сравнима с временем, какое античный мир пережил с битвы при Каннах и до Акти-ума, временем, связанным с такими именами, как Ганнибал, Сципион, Граций, Марий, Сулла, Цезарь[1]. Мировая война была для нас только первым проблеском из тех грозовых облаков, которые судьба приносит на эти века. Форма мира в самой своей основе меняется, как и в начале Римской империи, не обращая внимания на волю и желания «большинства» и не обращая внимания на число жертв, которые потребует такое изменение. Но кто понимает это? Кто в состоянии это перенести? Кто считает счастьем принять участие в этом? Это великое время, а люди так мелочны. Они не способны более переносить трагедии ни на сцене, ни в действительности. Они желают счастливого конца в плоских романах, жалких и усталых, как и они сами. Но судьба, бросившая их в эти десятилетия, берет их за шиворот и делает с ними все, что должно быть сделано, хотят того они или нет. Трусливая безопасность с начала прошлого столетия подходит к концу. Жизнь в опасности, которая является настоящей исторической жизнью, снова вступает в свои права. Все пришло в движение. Сейчас нужен только тот человек, который смел, имеет мужество видеть и принимать вещи, такими какими они есть на самом деле. Придет время - нет, оно уже пришло! - когда не будет больше места для мягких душ и слабых идеалов. Древнее крестьянство, связанное в течение веков строгими формами высокой культуры, сейчас просыпается вновь, во время, когда культура завершается и начинается цивилизация. Оно несет с собой здоровую воинственную гордость своей силой, которая презиралась в литературе сытого века рационалистического мышления, она несет в себе инстинкт расы, который хочет жить по другому, не по книгам и книжным идеалам. В западноевропейских народах достаточно еще такого духа, как и в американских прериях, как и на великой азиатской равнине, где растут покорители мира.

«Пессимизм» ли это? Кто так думает, тому необходима благая ложь или покрывало из идеалов или утопий, чтобы устоять перед реальностью, чтобы быть свободной от нее. Возможно, что так думает большинство белых людей в этом столетии, ну а в следующем? Их предки во времена переселения народов и крестовых походов были другие. Они презирали трусость. Из этой трусости перед жизнью возник в индийской культуре буддизм и родственные ему направления, которые у нас сегодня становятся модными. Вполне возможно, что здесь имеет место появление поздней религиозности в Западной Европе то ли христиански окрашенное, то ли нет, кто может это знать? Религиозное «обновление», которое приносит рационализм как мировоззрение, содержит в себе по крайней мере возможность появления новых религий. Эти усталые, трусливые, состарившиеся души хотят убежать из этого времени куда-нибудь, чтобы через чудодейственные учения и обряды оставаться в беспамятстве и заниматься тем, чего им не позволяет делать христианская церковь. Старое «Верю, потому что абсурдно» (credo quia absurdum) снова становится актуальным. Но сокрушение о страданиях, чувство, которое так же старо, как и раздумия о мире, жалобы на абсурдность истории и ужасы жизни происходят не из самих вещей, а из размышлений больного ума о них. Оно есть уничтожающее суждение о мире и силе собственной души. Глубокий взгляд на мир не требует слез.

Нордическое мирочувствование - от Англии до Японии - радуется тяжестям человеческой судьбы. Трудности судьбы воспитывают волю к победе. Люди с гордостью идут на гибель, если понимают, что судьба сильнее их воли. Таким было мировоззрение, содержащееся в древней Махабхарате, повествующей о борьбе между куаравами и пандавами, у Гомера в описании борьбы Пиндара с Эсхилом, в германских героических сказаниях, как и у Шекспира, в некоторых песнях китайского «Шуцзина» и в кругу японских самураев. Это трагическое понимание жизни сегодня еще не утрачено и переживет в будущем новый расцвет, проявившийся уже в мировой войне. Поэтому все великие поэты нордических культур были трагиками, а трагедия, баллада и эпос были глубочайшей формой этого мужественного пессимизма. Кто не пережил трагедии, кто не может переносить ее, тот не может повлиять на мировые события. Кто не пережил настоящей истории, т. е. трагичной, судьбоносной, для утилитарного взгляда бессмысленной, бесцельной и аморальной, тот не в состоянии делать историю. Здесь различаются высший и низший духовный склад людей. Жизнь отдельного человека не важна никому в такой мере, как ему самому: одни убегают от истории, а другие готовы пожертвовать собой. История не имеет ничего общего с человеческой логикой. Гроза, землетрясение, поток лавы, которые без разбора уничтожают человеческие жизни, являются непланомерными элементарными событиями мировой истории. И если гибнут народы, горят старые города и превращаются в развалины ставшими старыми культуры, то земля продолжает спокойно вращаться вокруг солнца, а звезды продолжают двигаться по своему пути.

Человек является хищником3. Я всегда буду повторять это. Отрицающие это ревнители добродетели и знатоки социальной этики являются хищниками со сломанными зубами, они ненавидят других за агрессию,

Der Mensch und die Technik, S. 14.

сами же разумно стараются ее избежать. Посмотрите на них: они настолько слабы, что не могут прочитать книгу о войне, но они бегут на улицу, чтобы посмотреть на несчастный случай, чтобы взволновать свои нервы кровью и криками, а если же они и на это не способны, тогда они наслаждаются кровавыми сценами в кино и в иллюстрированных журналах. Если я называю человека хищником, то кого я при этом унижаю, человека или животного? Ибо крупные хищники являются благородными созданиями совершенной формы, не ведающими лживости человеческой морали.

Они кричат: «Нет войне!», но они жаждут классовой борьбы. Они возмущены, когда казнят матерого убийцу, но в тайне наслаждаются смертью своего политического противника. Что же они сделали против большевистских расправ с беззащитным населением? Нет, борьба есть древний факт жизни, она и есть жизнь, и даже самому жалкому пацифисту не удастся до конца истребить в своей душе удовольствие от борьбы. По меньшей мере теоретически он хочет наказать и уничтожить всех противников пацифизма.

Чем глубже мы вступаем в эпоху цезаризма фаустовского мира, тем яснее становится, кто нравственно определен стать субъектом, а кто объектом исторических событий. Печальное шествие улучшателей мира, которое начиная с Руссо неуклюже проходит через эти столетия, закончилось, оставив после себя в качестве единственного памятника своего существования горы печатной бумаги. На их место приходят цезари. Большая политика как искусство возможного, далекое от всех систем и теорий, как умение использовать факты, управлять миром, как искусный наездник при помощи нажатия на шпоры, получает свои вечные права.

Поэтому я хочу здесь только показать в каком историческом положении находится Германия и мир, как это положение вытекает с необходимостью из истории предшествующих столетий с тем, чтобы прийти неизбежно к известным формам и решениям. Это судьба. Ее можно отрицать, но при этом отрицаешь самого себя.

  • [1] ише^аг^ ёев АЬепсИапёез II, 8.518.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >