То, что Меттерних понимал как хаос, то, от чего он хотел как можно дольше уберечь Европу своей самоотверженной, нетворческой деятельностью, направленной на сохранение существующего порядка, было не столько разрушением ее государственной системы и равновесия сил, сколько сопутствующее разрушение самого государственного величия отдельных стран, которое с тех пор как понятие для нас исчезло. То, что сегодня понимается под «порядком» и закреплено в «либеральных» конституциях, есть не что иное, как ставшая привычкой анархия. Мы называем это демократией, парламентаризмом, самоуправлением народа, на самом же деле это простое отсутствие сознающего свою ответственность авторитета правительства и тем самым отсутствие действительного государства.

Человеческая история века высоких культур есть история политических держав. Формой этой истории является война. Но и мир здесь имеет место. Он есть продолжение войны другими средствами: попытками побежденного избавиться от последствий войны в форме договоров и стремлением победителя их сохранить. Государство означает «быть в форме»10 народного единства, созданного для дел ведения настоящих и будущих войн. Если эта форма сильна, то она уже как таковая имеет ценность и победит без оружия, только весом имеющихся в ее распоряжении сил. Если она слаба, то неизбежны постоянные поражения со стороны других государств. Государства - это чисто политические единства, единства действующих во вне сил. Они не являются единствами рас, языков или религий, они стоят выше этого. Если же они совпадают с подобными единствами или пересекаются с ними, то в таком случае сила их вследствие внутреннего противоречия, как правило, меньше, но никогда не больше. Внутренняя политика предназначена только для того, чтобы укреплять силу и единство внешней политики. Если же она начинает преследовать другие, свои собственные цели, начинается падение потерявшего форму государства.

«Быть в форме» государства среди государств означает прежде всего силу и единство управления, организации, авторитета, без которых действительное государство невозможно. Государство и управление - это одна и та же форма, мыслимая в качестве существования или в качестве деятельности. Государства XVIII века были в форме в династических, придворных и общественных традиций и были идентичными с этими традициями. Церемонии, такт в обществе, приятные манеры поведения и поступков есть лишь внешнее проявление этого. Также и Англия была «в форме»: островное положение заменяло существенные признаки государства, а парламент был насквозь аристократической, очень действенной формой, основанной на старом обычае. Франция скатилась в революцию не потому, что «народ» восстал против абсолютизма, которого здесь больше не было, не из-за нищеты и государственных долгов, в иных странах более значительных, а вследствие падения авторитета государства. Все революции происходят из-за падения авторитета государственности. Восстание в одном переулке не может иметь такого действия. Оно может быть только следствием. Современная республика есть не что иное, как руины монархии, которая сама от себя отказалась.

В XIX веке государства переходят от формы династического государства к форме национального государства. Но что это значит? Нации, то есть культурные народы, конечно же, существовали уже давно. Большинство их являлись областью владения великих династий. Эти нации были идеями, в том смысле как Гете говорит о идее наличного существования: внутренняя форма значимой жизни, которая бессознательно и незаметно реализуется в каждом поступке, в каждом слове. «Нация» (la nation) в смысле 1789 года была, однако, националистическим и романтическим идеалом, явно политически и социально тенденциозной желаемой картиной, что никто не замечал в то время. Идеал всегда является результатом мышления, понятием или предложением, которое должно быть сформулировано, чтобы «иметь» идеал. Поэтому оно быстро становится бездумно используемым словосочетанием. Идеи же, напротив, бессловесны. Они осознаются редко или вообще не осознаются своими носителями и не могут быть другими сформулированы в словах. Они должны наполняться картиной происходящего, описываться их осуществлением. Им невозможно дать определения. С желаниями и целями они не имеют ничего общего. Они являются смутным стремлением, которое получает свой образ в жизни и судьбоносно простирается в одном направлении выше отдельной жизни: идея Рима, идея крестовых походов, фаустовская идея стремления к бесконечному.

Настоящие нации являются идеями даже еще и сегодня. Но национализм начиная с 1789 года, характеризуется тем, что путает родной язык с письменным языком больших городов, на котором каждый учится читать и писать, то есть язык газет и листовок, через которые каждому объясняются «права» нации и ее освобождение от непонятно чего. Настоящие нации, как и любое живое тело, полны внутренних разделений; они через свое существование представляют собой вид порядка. Но политический рационализм понимает «нацию» как свободу от внутреннего порядка, как борьбу против любого строя. Нация для него - бесформенная масса, без структуры, господства и целей. Это называется суверенитетом народа. При этом он забывает сформировавшееся мышление и чувства крестьянства, он ненавидит нравы и обычаи действительно народной жизни, связанной с уважением к авторитету. Он не знает авторитета. Он знает только принципы, произошедшие из теорий, и прежде всего плебейский принцип равенства, что означает замену ненавистного качества на количество, замену дарования на число. Современный национализм заменяет народ на массу. Он насквозь революционный и городской.

Самым роковым является идеал управления народа «самим собой». Но народ не может управлять собой, так же как армия не может сама себя вести. Он должен быть руководимым, и он этого желает, пока имеет здоровые инстинкты. Но здесь подразумевается совсем иное: понятие народного представительства играет в каждом таком движении тотчас же первую роль. Приходят люди, которые себя называют «представителями» народа и предлагают себя в качестве таковых. Они совсем не хотят «служить народу», они хотят быть обслуживаемы народом для своих более или менее грязных целей, среди которых удовлетворение тщеславия является самым безобидным. Они борются с силой традиции, чтобы занять ее место. Они борются с государственным порядком, поскольку он мешает их методам деятельности. Они борются с любым видом авторитета, потому что они не хотят быть ни перед кем ответственными и избегают сами всякой ответственности. Ни одна конституция не содержит инстанции, перед которой должны были бы отчитываться партии. Они нападают прежде всего на постепенно вызревшую и развитую культурную форму государства, какую имело здоровое «общество» XVIII века, потому что они не имеют ее в себе и поэтому считают ее насилием, каковым для культурного человека она не является. Так возникает современная «демократия», не форма, а бесформенность во всех смыслах, как принцип, парламентаризм как анархия в рамках конституции, республика как отрицание всякого авторитета.

Так европейские государства теряют форму в той мере, насколько «прогрессивнее» они управляются. Именно этот хаос подвигнул Меттер-ниха бороться с демократией без разбора - как с романтическим направлением, выступавшим за освободительные войны, так и с рационалистическим направлением штурмовиков Бастилии, которые объединились в 1848 году, - и заставил его консервативно относиться ко всем реформам. Во всех странах с этого времени возникают партии, то есть рядом с отдельными идеалистами появляются группы профессиональных политиков с сомнительным происхождением и с еще более сомнительной моралью: журналисты, адвокаты, биржевики, писатели, партийные функционеры. Они управляют, представляя свои интересы. Монархи и министры были постоянно ответственны, по крайней мере, перед общественным мнением. Только эти группы не были никому подотчетны. Пресса, возникшая как орган общественного мнения, уже давно служила тому, кто ее оплачивал; выборы, первое выражение этого мнения, вели к победе ту партию, за которой стояли сильнейшие спонсоры. И если оставался не смотря на все это, благодаря добросовестным правителям и авторитету некоторый общественный порядок, то это лишь остатки форм XVIII века, которые сохранились в виде конституционной монархии, офицерского корпуса, дипломатических традиций, в Англии - в древних обычаях парламента, прежде всего верхней палаты лордов и его двух партий. Благодаря им осуществлялись государственные дела несмотря на противодействие парламентов. Если бы у Бисмарка не было возможности опираться на своего короля, он бы не устоял против демократии. Политический дилетантизм, господствующий в парламентах, смотрел на эту власть традиции с недоверием и с ненавистью. Он боролся с ней основательно и беспощадно, без оглядки на внешние последствия. В результате внутренняя политика становится везде областью, которая выходит из границ своего значения и начинает занимать всех опытных государственных деятелей, растрачивает их время и силы, при этом первоначальный смысл государственного управления, то есть ведения внешней политики, забывался или старался быть забытым. Это анархическое промежуточное состояние, которое сегодня называется демократией, ведет через уничтожение монархического государства политикой плебейского рационализма к цезаризму будущего, который начинает сегодня тихо заявлять о себе диктаторскими тенденциями и намерен без ограничений покорить поле деятельности разрушенной исторической традиции.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >