Являются ли Соединенные Штаты державой с большим будущим? До 1914 года поверхностные наблюдатели, побывав там несколько недель, разглагольствовали о безграничных возможностях этой страны, а новое «общество» Западной Европы, состоящее из снобов и подонков, после 1918-го года восторгается молодым, сильным, нас далеко превосходящим, просто идеальным американизмом, но все они путают рекорды и доллары с духовной силой и глубиной народа, которые необходимы, если речь идет о долговременной власти, они путают спорт со здоровьем расы и деловитость с душой. Что такое «стопроцентный» американизм? По нижнему уровню усредненное и нормированное существование масс, примитивная поза или общение будущего?

Верно лишь то, что здесь до сих пор нет ни настоящего народа, ни действительного государства. Смогут ли они благодаря превратностям суровой судьбы сформироваться или это исключает сам тип колониста, чье духовное прошлое находится где-то в другом месте и умерло? Американцы говорят, как и англичане, не о государстве или Родине, но используют выражение «эта страна» (this country). В действительности речь идет о необъятной стране, о кочующем из города в город населении, охотящемся за долларами беспрепятственно и нагло, ибо закон там только для тех, кто недостаточно хитер и влиятелен, чтобы его презирать.

Сходство с большевистской Россией больше, чем обычно полагают: тот же бесконечный ландшафт, который делает безуспешным любое нападение врага, как и действительное чувство национальной опасности, все это делает само государство ненужным и исключает возможность политического мышления. Жизнь организована чисто экономически, что исключает глубину по мере того, насколько отсутствует элемент действительной исторической трагики, великой судьбы, какая веками углубляла и воспитывала душу европейских народов. Религия, бывшая в начале строгим пуританизмом, стала здесь обязательным видом общения, а война -новым видом спорта. Здесь и там все та же диктатура общественного мнения, партийная или общественная, которая вмешивается во все, что в Европе является делом личным: в любовь и религию, обувь и косметику, модные танцы и модные романы, мышление, питание и удовольствия.

Для всех все одинаково. Есть некий средний тип американца с определенным телосложением, одеждой и душой, как и тип американки, и любой, кто осмеливается выступать против него, кто его открыто критикует, подлежит всеобщему презрению как в Нью-Йорке, так и в Москве. И наконец, здесь находится почти русская форма государственного социализма или государственного капитализма, представленная массой трестов, которые в соответствии с русским хозяйственным руководством детально планируют и руководят производством продукции и потребления. Они являются единственными господами страны как здесь, так и там. Это фаустовская воля к власти, но пересаженная из органически выросшего в бездушно-механическое. Этот долларовый империализм распространяется во всей Америке до Сантьяго и Буэнос-Айреса и повсюду пытается разрушить, вытеснить европейскую и прежде всего английскую промышленность, одновременно с подчинением политической власти экономическим тенденциям, как и у большевиков, чей лозунг «Азия азиатам» соответствует по существу современному пониманию доктрины Монро для Латинской Америки: вся Америка для экономической мощи Соединенных Штатов. В этом смысл основания «независимых» республик, таких как Куба и Панама, вторжение в Никарагуа и устранение с помощью доллара неугодных президентов до самого крайнего юга.

Но эта «свободная» от государства и закона экономически устроенная жизнь имеет свою обратную сторону. Благодаря ей возникла морская держава, которая становится сильнее, чем Англия, и начинает господствовать над двумя океанами. Так возникли новые колониальные владения: Филиппины, Гавайи, Вест-Индия, а благодаря экономическим интересам и английской пропаганде все страны начали втягиваться в Первую мировую войну, плоть до военного в ней участия. Таким образом Соединенные Штаты стали главным элементом мировой политики, знают ли они об этом или нет, хотят ли они этого или нет, но теперь они должны учиться в своей внутренней и внешней политике думать и действовать по-государственному или им суждено исчезнуть в своей сегодняшней форме. Назад возврата нет. Справятся ли «янки» с этой трудной задачей? Имеют ли они в себе устоявшийся образ жизни или только моду на телесную, духовную и душевную одежду? А сколько жителей этой страны внутренне не принадлежат к господствующему англосаксонскому типу? Не учитывая негров, в страну въезжало в течение двадцати лет до войны лишь небольшое число немцев, англичан и скандинавов, но 15 миллионов поляков, русских, славян из балканских стран, восточных евреев, греков, жителей Передней Азии, испанцев и итальянцев. Большей частью они не приняли американскую культуру и образуют чужеродный, инакомыслящий и очень плодовитый пролетариат с духовным центром в Чикаго. Они также хотят свободной экономической борьбы без правил, но понимают ее иначе.

Разумеется, что коммунистической партии здесь не существует. Как организации, участвующей в выборах, ее не было и в царской России. Но здесь, как и там, существует сильный подпольный мир, почти как мир описанный Достоевским, со своими властными целями, методами уничтожения и деланья денег, который с помощью коррупции органов управления и спецслужб, но прежде всего за счет незаконной продажи алкоголя, привел к крайней деморализации, доходящей до самых богатых слоев общества. Он включает как преступный мир, так и тайные организации типа «Ку-клукс-клана». Он охватывает негров и китайцев, как и оторванные от своих корней элементы всех европейских племен и рас. Он располагает весьма действенными, отчасти уже старыми организациями по типу итальянской каморры, испанской герильи и русских нигилистов до 1917 года и чекистов после 1917 года. Линчевание, захват заложников, нападения, убийства, грабежи, разбои и поджоги стали давно проверенными методами политической и экономической пропаганды. Его главари типа Джека Даймонда и Аль-Капоне имеют виллы, автомобили и располагают капиталами большими, чем многие компании и даже государства средней величины. В обширных, малонаселенных районах революции с необходимостью принимают другие формы, чем в столицах Западной Европы. Латиноамериканские республики доказывают это постоянно. Здесь нет ни одного сильного государства, которое должно быть свергнуто в борьбе с армиями старой закалки, но нет и такого, который гарантировал бы общественный порядок даже из уважения к самому себе. То, что здесь зовется правительством (govermenl‘), может очень неожиданно превратиться в ничто. Уже до войны тресты часто защищали от бастующих свои фабрики специальными укреплениями и дзотами. В «стране свободы» считается, что свободные люди должны помогать себе сами: револьвер в кармане является американским изобретением, который дается хозяину настолько же свободно, как и другим. Совсем недавно фермеры в штате Айова сумели захватить несколько городов и, угрожая голодом, заставляли покупать их продукты по приемлемой цене. Всего несколько лет назад любого, кто произносил слово «революция» объявляли сумасшедшим. Сегодня же подобные идеи давно уже на повестке дня. Что делать массам безработных - я повторяю: в подавляющей части не являющимися «стопроцентными американцами» - когда их источники существования полностью исчерпаны в условиях отсутствия государственной помощи, так как нет организованного государства с точной и честной статистикой и контролем нуждающихся? Вспомнят ли они о силе своих кулаков и общности экономических интересов с преступным миром? Обнаружит ли думающий только о деньгах духовно примитивный высший слой Америки дремлющие моральные силы, ведущие к созданию действительного государства, к готовности жертвовать ему свою жизнь и собственность, вместо того чтобы по-прежнему рассматривать войну лишь как средство наживы. Или снова будут преобладать экономические интересы отдельных областей, что приведет, как уже было в 1861 году, к развалу страны на отдельные штаты - например, на индустриальный северо-восток, сельскохозяйственные области Среднего Запада, негритянские области Юга и на области, расположенные по другую сторону Скалистых гор.

Есть только одна страна, если не считать Японии, стремящаяся беспрепятственно проводить свои империалистические планы в Восточной Азии вплоть до Австралии, которая сделала бы все, принесла бы любые жертвы ради такого развала Америки - это Англия. Она предпринимала некоторые шаги в этом направлении уже в 1862-1864 годах, во время

Гражданской войны, когда для южных штатов в английских портах строились и продавались военные и каперные корабли, которые вооружались и формировали команды в европейских водах, «Алабама» даже имела команду из английских моряков. Эти корабли сжигали и топили торговые корабли северных штатов везде, где они были замечены. Тогда Англия полностью господствовала на море. Это было единственной причиной, почему вашингтонское правительство не решилось объявить войну. «Свобода на море» была не чем иным, как свободой английской торговли. В 1918 году этому пришел конец. Англия, бывшая в XIX веке конторой мира, сегодня не имеет достаточно средств для быстрых темпов строительства флота, а власть ее уже не достаточна для того, чтобы с помощью силы предотвращать опережение других держав. Предчувствие этой исторической границы было одной из причин объявления войны Германии, а ноябрь 1918 года был, вероятно, последним коротким промежутком времени, когда эта бывшая великая держава могла позволить себе иллюзию большой победы. Но несмотря на растущее отставание Англии в строительстве военных кораблей, о чем уже говорилось выше, само понятие господства на море претерпело существенные изменения. Наряду с подводными лодками грозным оружием становятся самолеты, и благодаря им континентальные районы становятся важнее побережий и портов. Для французских бомбардировщиков Англия стратегически не была больше островом. Вместе с тяжелым броненосцем погружается в прошлое английское господство на морях.

Но и английская нация по своей душе и расе не является больше сильной, молодой и достаточно здоровой, чтобы выстоять в этом ужасном кризисе. Англия устала. Она в XIX веке потеряла слишком много ценной крови за свои владения, через переселение в Америку, через климатическое вымирание в цветных колониях. И прежде всего у нее отсутствует соответствующая расе основа сильного крестьянства. Со времени норма-нов господствующий слой, состоящий из германцев и кельтов, не отличающихся друг от друга, уже израсходовался. Везде проникает в господствующую элиту многочисленная изначальная народность, которую по ошибке называют кельтской[1], с ее инородным «французским» жизнеощущением, и например, благодаря ей старая олигархическая форма уважительного парламентского правления уже переходит в континентальную анархическую форму грязной партийной борьбы. Голсуорси с глубоким сопутствующим пониманием показал трагедию этих утрат в своей «Саге о Форсайтах». При этом капиталистический империализм уступает идеалу рантье. Имеются значительные остатки былого богатства, но нет стимула бороться за новое. Промышленность и торговля постепенно устаревают в своих методах, не хватает творческой энергии даже для создания новых форм на основе американских и немецких образцов. Стремление к предпринимательству отмирает, и молодое поколение показывает духовное, моральное и мировоззренческое падение с той высоты, которой достигло английское общество в прошлом веке, и это ужасающее падение не имеет подобных примеров во всем мире. Старый лозунг: «Англия надеется на то, что каждый выполняет свои обязанности», который до войны каждый молодой англичанин из благородной семьи Эпона и Оксфорда воспринимал лично, сегодня пустой звук. Играются с большевистскими проблемами, занимаются эротикой как спортом, а спортом как призванием и содержанием жизни. Люди старого поколения, которые занимали высокое положение в начале войны, спрашивали себя в тревоге и сомнении, кто же после них должен защищать идеалы великой Британии. Бернард Шоу в своей пьесе «Американский король» показал, что «некоторым» лучше безнадежно сражаться против всесилия Америки, чем сидеть сложа оружие, но сколько таких будет через десять, двадцать лет? Согласно уставу Вестминстера 1931 года Англия приравняла белые доминионы с другими в Сообщество наций (Commonwealth of Nation). Англия отказалась от своего ведущего положения и объединилась с этими государствами на основе одинаковых интересов, прежде всего в оборонительных целях, обеспечиваемых английским флагом. Но уже завтра Канада и Австралия без сентиментальностей могут повернуться к Соединенным Штатам в случае надобности, если они обнаружат там лучшую защиту своих интересов, например, как белые нации против желтой Японии. По другую сторону от Сингапура прошлое положение Англии уже утеряно, и если она уйдет из Индии, то ее позиции в Египте и Средиземном море потеряют свое значение. Английская дипломатия старого стиля напрасно пытается мобилизовать континент на службу своим интересам: против Америки для борьбы с долгами и против России для борьбы с большевизмом. Это уже дипломатия прошлого. Свой последний значительный успех она имела в 1914 году. А что, если при последних усилиях традиционной английской гордости Россия и Америка достигнут соглашения? Это вполне возможно.

На фоне таких событий, в которых таинственно и угрожающе решаются судьбы всего мира, быть может, на сотни лет вперед, романские страны играют лишь провинциальное значение. Даже Франция с ее столицей становится лишь исторической достопримечательностью, как Вена и Флоренция, Афины во времена Римской империи. До сих пор, пока в большой политике главную роль играло старое дворянство кельтского и германского происхождения, чьи генеалогические корни уходят ко временам, начиная с переселения народов и до крестовых походов примерно до Людовика XIV, были в политике большие цели, такие как крестовые походы и основание колоний в XVII веке. Французский народ постоянно ненавидел становившихся сильными своих соседей, потому что их успехи затрагивали его тщеславие, - испанцев, англичан и прежде всего немцев, как во времена Габсбургов, так и во времена Гогенцоллернов. Эта старая ненависть во время неудавшейся «мести за Садову» выросла до безумия. Французский народ не любит думать о дальних пространствах и временах как в политике, так и в философии, и свое стремление к славе (gloire) постоянно удовлетворял лишь присоединением или опустошением окраин на границе. Какой истинный француз воодушевляется огромными колониями в Западной Африке, за исключением высоких военачальников и парижских банкиров? Или по поводу колоний в Индокитае? Это же касается и Эльзас-Лотарингии, которую они вновь «отвоевали»? В связи с этим фактом она потеряла для них всякую привлекательность.

Французская нация делится все отчетливее на две духовно совершенно отличные друг от друга части. Одна из них - многочисленный «жи-рондический» элемент, состоящий из провинциальных французов, приверженцев идеала рантье, крестьян и буржуазии. Все они не хотят ничего, кроме покоя в грязи, от жадности и тупости ставшие усталыми и неплодотворными. Они хотят лишь немного денег, вина и любви («amour»), они не хотят больше слышать о большой политике, об экономическом преуспевании, о борьбе за значимые жизненные цели. Над этим всем находится постепенно уменьшающийся якобинский слой, который руководит судьбами страны с 1792 года, который дал название французскому национализму от старой смешной политической фигуры 1831 года - шовинизм. Он состоит из офицеров, промышленников, высших чиновников, наполеоновского строго централизованного управления, журналистов парижской прессы, депутатов всех партий и программ (быть депутатом в Париже означает частное дело, а не партийное), а также некоторых сильных организаций, таких как ложи и союзы фронтовиков. Этот слой спокойно управляется уже сто лет международными парижскими финансистами, которые оплачивают прессу и выборы. Шовинизм уже давно стал бизнесом.

Господство этого высшего слоя покоится сегодня на непонятном, но истинном страхе провинции перед какой-либо внешнеполитической опасностью, на страхе перед обесцениванием сбережений, который поддерживается парижской прессой и умелым способом проведения выборов. Но этот настрой является на ближайшие годы опасностью для всех соседних стран - Англии и Италии, как и Германии. Этот настрой был использован до 1914 года Англией и Россией для своих целей и является еще и сегодня инструментом для умелых политиков других стран. Образ Шовена постепенно перерастает в свою противоположность - образ испанского Дон Кихота, и вызывает уже сегодня в своей грандиозной комичности смех у половины мира: состарившийся смельчак после многих геройских поступков с горой золота со всего мира с содроганием смотрит в окно перестроенного в крепость своего дома, до зубов вооруженный, обвешанный всевозможными видами оружия, окруженный своими тяжело вооруженными слугами, зовет всех своих вчерашних друзей на помощь и при виде всякого невооруженного соседа выходит из себя. Это конец великой нации (grand nation). Ее наследство в Средиземном море и Северной Африке станет, быть может, частью творения Муссолини, если оно достаточно долго будет находиться в его власти, чтобы получить необходимую духовную твердость и долговечность.

Сегодня нельзя быть уверенным в том, что все эти государства, будут существовать в их современной форме до середины этого века. Англия может будет сведена к одному лишь острову. Америка может распасться. Япония и Франция, которые сегодня понимают значимость сильной армии, могут попасть в руки коммунистического диктатора. Будущие изменения в России даже отчасти невозможно предугадать. Но современное положение будет определяться борьбой Англии и России на Востоке и Англии и Америки на Западе. В обоих случаях Англия будет терять свои позиции в экономическом, дипломатическом, военном и моральном плане, которые невозможно будет вернуть даже путем войны. Означает ли это необходимый выбор между войной и капитуляцией? Или же для побежденных не будет даже такого выбора? Большинство англосаксов по обеим сторонам Атлантического океана верят в то, что они связаны между собой кровью и традицией, а не в то, что они здесь стоят перед выбором. Но вера в то, что кровь гуще воды, для Англии и Германии не подтвердилась. Ненависть среди братьев всегда была сильнее, чем ненависть чуждых друг другу людей. И именно эта ненависть может из-за незначительного повода неожиданно вырасти в раздражение, которое невозможно остановить.

Так выглядит мир вокруг Германии. В этих условиях для нации без руководителя и оружия, обнищавшей и разрозненной, даже и простого существования невозможно обеспечить. Мы видели миллионы убитых в России и умерших от голода в Китае, что было для остального мира только лишь газетным сообщением, которое забылось на следующий день. Ни один человек не будет обеспокоен, если где-то в Европе произойдет нечто более страшное. Пугаются только угроз, а со свершившимися фактами быстро примиряются. Умрет ли отдельный человек или народ, их место будет занято. И в этой ситуации мы, немцы, еще ничего не сделали кроме шума о партийных идеалах и мелкой распри о преимуществах отдельных профессий и отдельных районов. Но отказ от мировой политики не защищает от ее последствий. В те же годы, когда Колумб открыл Америку, а Васко да Гама морской путь в Индию, когда западноевропейский мир начинал распространять свою власть и свое богатство по всему миру, по поручению английских купцов был закрыт стальной двор в Лондоне, который был последним символом былой силы ганзейской торговли. Таким образом немецкие купцы исчезли из океанов, потому что не было немецкого флага, который бы мог развиваться на их мачтах. Тем самым Германия стала страной слишком бедной для большой политики. Она должна была вести свои войны на чужие деньги и выполнять услуги за эти деньги и делала это ради убогих клочков собственной земли, которые передавались от одного карликового государства другому. Отдаленные великие события не брались во внимание и не понимались. Под политикой понималось нечто настолько убогое и мелкое, что ей могли заниматься только люди ничтожные. Повторится ли все это сейчас в эти решающие десятилетия? Должны ли мы, как мечтатели, фантазеры и спорщики, быть проглоченными событиями и ничего после себя не оставить, что закончило бы нашу историю величественно? Игра в кости за мировое господство началась. Она будет доиграна до конца сильными людьми. Не должны ли между ними быть и немцы?

  • [1] Это та же раса, к которой принадлежат французские крестьяне, буржуа и большинство испанцев, после того как нордический элемент иссяк в войнах и через переселение. Истинно кельтские племена пришли из севера средней Европы лишь в середине первого тысячелетия до нашей эры, и вопрос состоит в том, отличаются ли они от германцев лишь языком или еще чем-то. Из них состояли во времена Цезаря галльские и британские дворяне, господствующие над обширным многочисленным населением, позднее ставшим франками, саксами и норманнами.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >