Эта революция длится более, чем столетие и в своем глубоком основании не имеет ничего общего с «экономикой». Она является длинным периодом разложения культуры, понимаемой как живое тело. Распадается внутренняя форма жизни, и тем самым исчезает сила, которая с помощью творческой работы создает единство истории государств, религий, искусств, делает их выразительными для внешнего мира, после того как культура созрела до максимальной высоты своих возможностей. Отдельный человек в своем личном существовании следует лишь общему ходу событий. Его дела, поведение, воля, мышление, переживания с необходимостью образуют один, даже если и не очень значительный элемент в этом развитии. И если все это он путает с простыми вопросами экономики, то это уже признак падения, которое происходит внутри его независимо от того, чувствует ли и понимает ли он это. Само собой разумеется, что экономические формы в такой же мере являются культурой, как и государства, религии, искусство и образ мысли[1]. Но обычно имеют в виду не формы экономической жизни, которые вырастают и исчезают независимо от человеческой воли, а материальный доход от экономической деятельности, который сегодня является смыслом культуры и истории и падение которого рассматривается совершенно материалистично и механистично в качестве «причины» и содержания мировой катастрофы.

Местом действия этой революции жизни, ее «почвой» и одновременно ее «выражением» является большой город, который возникает на закате всех культур[2]. В этом окаменевшем мире собирается во все возрастающем масштабе потерявший свои корни народ, оторванный от крестьянской жизни, «масса» в самом худшем понимании, бесформенный человеческий песок, из которого можно создать искусственные мимолетные образования - партии, организации, созданные на основе программ и идеалов. В этих людях нет больше естественных сил для роста, нет традиций, основанных на смене поколений, в них отсутствует естественная плодовитость, инстинкт к продолжению рода и семьи. Многодетность, первый признак здоровой расы, становится обузой и высмеивается[3]. Это серьезнейший признак «эгоизма» ставших самостоятельными атомами городских людей, эгоизма, который не является противоположностью сегодняшнему коллективизму - между ними вообще нет различия; куча атомов не живее, чем отдельный атом - а противоположностью стремления продолжать жить в крови потомков, в творческой заботе о них, в длительности своего имени. В то же время в невероятных количествах растет голая интеллигентность, этот единственный цветок, этот сорняк на городских булыжниках. Это уже не скупая, глубокая мудрость старых крестьянских родов, которая, передаваясь из поколения в поколение, оставалась истинной пока эти роды жили, но пустой дух дня, газет, литературы, собраний народа, дух без крови, который критически разъедает все, что еще осталось от истинной, то есть выросшей культуры.

Ибо культура является растением. Чем совершеннее какая-то нация представляет культуру, к благороднейшим творениям которой принадлежат сами культурные народы, тем решительнее она несет на себе отпечаток культурного стиля, тем сильнее ее рост подчинен чести и рангу, благочестивой дистанции, начиная с укорененного крестьянства и до высших слоев городского общества. Здесь важна высота формы, традиции, воспитания и нравов, превосходство для ведущих родов, слоев, личностей, интересов жизни и общей судьбы. Общество в таком понимании остается свободным от умственных делений и фантазий, пока не перестает существовать. Оно строится по рангам, а не по «экономическим классам». Этот английский материалистический взгляд, который, начиная с Адама

Смита, развился вместе и благодаря росту рационализма и почти за сто лет до Маркса превратился в упрощенную и циничную систему, не станет истиннее из-за того, что сумел утвердиться и в настоящее время подчинил себе все мышление, убеждения и волю белых народов. Он является признаком падения общества и больше ничего. Уже в конце этого столетия люди будут с удивлением спрашивать себя, как могло всерьез быть принято деление общественных форм на «работодателей» и «наемных», то есть в соответствии с количеством денег, которое отдельный человек имеет или хотел бы иметь в качестве состояний, ренты или зарплаты, а не в соответствии с тем, каким связанным с его сословием образом эти деньги были получены и стали действительным владением. Эта точка зрения характерна для пролетариев и ростовщиков, которые в принципе представляют один и тот же тип, все те же растения на городских булыжниках, от воров и агитаторов в переулках до спекулянтов биржи и партийной политики.

«Общество» означает наличие культуры и форм, доходящих до мельчайших оттенков в поведении и мышлении, которые выкристаллизовывались в результате длительной муштровки поколений. Они представляют собой жесткие нравы и взгляды на жизнь, которые все бытие пронизывают тысячами обязанностей и связей, никогда не высказываемых и редко понимаемых, но благодаря им все люди делаются единым жизненным целым, часто далеко выходящим за границы отдельных нации, как знать эпохи крестовых походов и XVIII века. Это ранг, который означает «иметь мир». Чувство ранга у германских племен связано с почти мистически понимаемой «честью». Честь есть сила, которая пронизывает всю жизнь поколений. Честь отдельного лица была только чувством безусловной его ответственности за честь сословия, профессии, национальную честь. Отдельный человек жил вместе с общим, и существование других было равно его существованию. Если он что-то совершал, то отвечал за всех, и он умирал духовно, если становился бесчестным, если его чувство чести смертельно оскорблялось своей или чужой виной. Все, что называют обязанностями, которые являются условием настоящего права и основой любого обычая, все это происходит от чести. Свою честь имеет крестьянин, мастеровой, купец или офицер, чиновник и старые княжеские роды. У кого ее нет, кто «не придает этому значение», кто не может отстаивать ее и выглядеть достойно - тот является «подлым и низменным». Эта противоположность уважительности в смысле любого настоящего общества, а не бедность, не недостаток денег, как полагает современный человек, потерявший всякий инстинкт, всякое чувство приличия, когда общественные манеры всех «классов» и «партий» стали уподобляться плебейским.

Когда старое высшее общество Европы в конце XVIII века находилось еще на высоте своей свободой и утонченностью форм, но постепенно уже становилось слабым и больным, врастает роль успешной англопуританской буржуазии, которая стремилась стать равной высшему дворянству по образу жизни и по возможности хотела с ним слиться. В этом присоединении новых потоков человеческих жизней сказывается сила старых естественно сложившихся форм. Из собственников плантаций на юге Испании и в английской Северной Америке давно сформировалась истинная аристократия по типу испанских грандов и английских лордов. Последняя была уничтожена во время Гражданской войны 1861-1865 годов и была заменена финансистами из Нью-Йорка и Чикаго, жившими за счет процентов от их миллиардов. Уже после 1870 года новая немецкая буржуазия врастала в строгие формы жизни сословия прусских офицеров и чиновников. Такова предпосылка общественного бытия: кто своими качествами и внутренней силой достиг высших слоев общества, должен быть воспитан в строгой форме, в понимании безусловной строгости нравов, он должен стать дворянином, чтобы затем сыновьям и внукам передавать эти формы. Жизнеспособное общество постоянно обновляет себя представителями ценной крови, которых оно получает как с низов, так и извне. Доказательством внутренней силы жизненной формы является то, насколько она может принять, отшлифовать и приравнять, оставаясь при этом прочной. Но как только эта жизненная форма утрачивает свою самостоятельность, как только она допускает хотя бы на словах сомнение в своей необходимости, она сразу же исчезает. Теряется понимание необходимости деления, устанавливающего любому типу людей и всякой человеческой деятельности свое место в жизни целого, теряется смысл важности внутреннего неравенства частей, на котором основано всякое органическое строение, теряется внутренний смысл ранга и теряется смысл подчинения как чего-то само собой разумеющегося, а низшие слои перестают считать такое подчинение необходимым и обоснованным. Здесь, как и всегда, революция верхов подготавливает революцию низов. «Всеобщие права» раздаются даже тем, кто никогда и не думал их требовать. Но общество основано на неравенстве людей, это естественный факт. Бывают натуры сильные, слабые, призванные к управлению и не способные к нему, творческие и неодаренные, честолюбивые, ленивые, тщеславные и спокойные. У каждого есть свое место в общем порядке. Чем значительнее культура, тем более она напоминает структуру живого тела, тем сильнее отличаются друг от друга элементы в их строении, отличаются, но не противостоят друг другу. Никакой проворный батрак не думает рассматривать крестьянина как себе равного, и любой старший рабочий, который сам что-то делает, не считает себя равным своему необученному помощнику. Это естественное понимание человеческих отношений. «Равные права» противоречат природе, они являются признаками разложения общества, ставшего старым, они есть начало его неизбежного распада. Интеллектуальной тупостью является стремление заменить столетиями складывавшееся и скрепленное традицией устройство общества на что-то другое. Нельзя заменить жизнь на нечто другое. После жизни есть только смерть.

Подобного рода реформирование в глубинной своей основе низменно. Люди стремятся не изменить и улучшить, но уничтожить. Из любого общества постоянно падают вниз опустившиеся элементы: использованные семьи, павшие члены высших родов, неудачники, больные духовно и телесно - они собираются, сидят в пивных, помогают при переездах, участвуют в драках. Они все так или иначе выродки, люди, у которых в теле отсутствует активная раса, а голова их наполнена требованиями своих прав и местью за свою неудачную жизнь, их главной частью тела является рот. Это дрожжи больших городов, собственно плебс, подземелье в любом смысле, которое организуется по принципу умышленного противостояния во всем большому и порядочному миру, объединяясь в ненависти к нему. Здесь можно встретить представителей политической и литературной богемы, выродившихся дворян, таких как Каталина, Филипп Эгалите, герцог Орлеанский, несостоявшихся ученых, искателей приключений и спекулянтов, преступников и проституток, воров и сумасшедших вперемежку с несколькими грустными мечтателями в какие-нибудь абстрактные идеалы. Всех их связывает неясное чувство мести за какую-нибудь неудачу, которая испортила им жизнь, отсутствие всяческих чувств чести и долга, а также не знающая преград жажда денег без работы и прав без обязанностей. Из этого выделяющего испарения круга появляются все герои дня движений плебса и радикальных партий. Здесь слово «свобода» имеет кровавый смысл эпох падения. Под ним понимают свободу от всех условий культуры, от всех нравов и форм, от всех людей, чью жизнь они воспринимают в тупой ярости, как более лучшую. В гордости и спокойствии переносимая нищета, молчаливое выполнение обязанностей, отречение для службы задаче или убеждению, величие в несении судьбы, верность, честь, ответственность, деловитость - все это осуждается как «унижение и оскорбление».

Ибо, да будет еще раз сказано, противоположностью приличного является не бедность, а низость. Низменное мышление и извращенные чувства этого подземелья используется оторванной от корней, во всех своих инстинктах ставшей неустойчивой массой больших городов для достижения своих собственных целей, для наслаждения местью и разрушением. Поэтому этому растерянному множеству людей путем нескончаемых речей и писаний внедряют «классовое сознание» и «классовую ненависть», поэтому-то ведущие слои общества, «богатые», «могущественные» в прямой противоположности к их истинному значению, обзываются преступниками и эксплуататорами, и, наконец, предлагают себя в качестве спасителей и вождей. «Права народа», о которых в верхах рационалистически болтают из-за больного настроения и безостановочного мышления, воспринимаются в низах как нечто само собой разумеющееся. «Обездоленные» начинают требовать их не для народа, поскольку он никогда и не думал их требовать, он даже не знает, что с ними делать. Эти права не предназначались для «народа», а для сброда, назначивших самих себя «народных представителей», которые теперь образуют радикальные партии и профессионально занимаются борьбой против воспитывающие формы силы культуры, контролируя при этом массы через выборы, свободу прессы и террор.

Так появляется нигилизм - глубокая ненависть низов к каждой совершенной форме, к культуре как внутреннему содержанию, к «высшему обществу» как ее носителю и результату истории. То, что кто-то имеет форму, владеет ею, чувствует себя в ней свободно, в то время как подлый человек ощущает ее своими цепями, в которых он не может двигаться. Такт, вкус, смысл традиционно являющийся наследием высокой культуры и предполагающий воспитание, круги, где чувство долга и самоотверженность не смешны, а достойны уважения, - все это вызывает глухую ненависть, которая раньше пряталась за углом и там злобствовала, как у Терсита, а сегодня широко распространилась как низменное мировоззрение у всех белых народов. Ибо само время стало низким, и большинство даже не догадывается до какой степени они стали вульгарными. Пошлые манеры всех парламентов, всеобщее стремление участвовать в грязных делах, если они обещают деньги без работы, джаз и негритянские танцы как духовное выражение всех кругов, проститутское стремление женщин краситься, тяга литераторов в своих романах и пьесах под общие аплодисменты сделать смешными строгие принципы приличного общества, дурной вкус даже в высшем дворянстве и старых княжеских родах, направленный на устранение всякого насилия, любого старого обычая -все это доказывает, что плебеи везде задают тон. В то время, как одни высмеивают приличные формы и старые нравы, потому что не руководствуются ими, не понимая, что речь идет о бытие и небытие, другие показывают свою завистливую ненависть и стремление разрушить все, что не доступно каждому, что выше и поэтому наконец-то должно быть унижено. Не только традиция и обычай, но и любой вид утонченной культуры, красоты, грации, вкуса к одежде, уверенные формы общения, изысканный язык, сдержанная осанка, говорящие о воспитании и внутренней дисциплине, - все это раздражает низких людей до глубины души. Уважительно воспитанное лицо, маленькая ножка, которая легко и нежно ступает по асфальту, все противоречит демократии. Досуг с достоинством (Ойит сит (1щт1а1ё) вместо спектаклей боксерских боев и шестидневных гонок, знакомство с настоящим искусством и старой поэзией, даже радость от ухоженного сада с прекрасными цветами и редкими сортами фруктов - все это хочется сжечь, разрушить, уничтожить. Культура, по их убеждению, является главным врагом. Поскольку ее творение нельзя понять, невозможно внутренне усвоить и поскольку она «не для всех» - ее надо уничтожить.

Это и есть основная идея нигилизма: не воспитать массы до высоты подлинной культуры; это тяжело, неудобно и могут отсутствовать предпосылки. Напротив - здание общества должно быть выровнено до уровня плебеев. Должно господствовать всеобщее равенство: все должны стать одинаково пошлыми. Одинаковыми способами добывать деньги и одинаково тратить их на развлечения: «хлеба и зрелищ» - большего человеку ничего не надо, большее ничего не понятно. Превосходство, манеры, вкус, любой внутренний ранг являются преступлениями. Нравственные, религиозные и национальные идеи, брак ради детей, семья, государственное величие старомодны и реакционны. Вид улиц Москвы демонстрирует цель, но не надо вводить себя в заблуждение: это не московский дух победил здесь. Большевизм зародился в Западной Европе, а точнее, в английских материалистических кругах, где Вольтер и Руссо были прилежными учениками, а в якобинстве континента нашел практическое выражение. Демократия XIX века уже есть большевизм; ей не хватает только мужества быть до конца последовательной. Один только шаг отделяет взятие Бастилии, всеобщее равенство с помощью гильотины от идеалов и уличных боев 1848 года, года коммунистического манифеста, и еще один шаг до краха по-западному скроенного царизма. Большевизм не угрожает нам, а он уже овладел нами. Его равенство - равенство народа со сбродом, его свобода - освобождение от культуры и светского общества.

  • [1] Untergang des Abendlandes II, S. 586.
  • [2] Untergang des Abendlandes II, S. 117.
  • [3] Politische Schriften, S.138, 269.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >