Эта мировая революция еще не закончилась. Она будет продолжаться до середины, может быть до конца века. Она неумолимо движется вперед со всеми последними проявлениями, с исторической беспощадностью великой судьбы, которой не могла избежать ни одна из цивилизаций прошлого, и подчиняет своей необходимости все белые народы современности. Их ужасные десятилетия начинаются только сейчас. Любая крупная личность в эпоху революции Гракхов, Сципион как и его противник Ганнибал, Сулла не меньше чем Марий, любое важное событие, разрушение Карфагена, войны в Испании, восстание итальянских союзников, восстания рабов от Сицилии до Малой Азии, являются лишь формами проявления глубокого внутреннего кризиса общества, то есть органического строительства культурной нации, направленного против ее совершенства. Это было в Египте во время Гиксосов, в Китае «борющихся государств»[1] и везде в «одновременные» периоды истории, как бы мало мы об этом не знали. Здесь все мы без исключения являемся рабами «воли» истории, содействующие исполнительные органы органического процесса:

Und wer sich vermisst, es kl?glich zu werden Der muss es selber erbauend vollenden (Schiller)

В этой ужасной борьбе двух великих тенденций, которые разыгрываются в белом мире в войнах, переворотах, в могучих творениях поверхностных состояний, осуществляется сегодня наступление снизу, которое ведет городская масса, а защита сверху еще слаба и без твердой уверенности в ее необходимости. Конец этому наступит, когда это соотношение изменится на противоположное, и ждать этого осталось совсем не долго.

В такие времена существуют две естественные партии, два фронта классовой борьбы, две внутренние власти и направления, как бы они себя ни называли, две, и не важно сколько существует партийных организаций. Прогрессирующий большевизм масс в Соединенных Штатах доказывает это, русский стиль в мышлении, надеждах и желаниях. Это одна «партия». Еще нет центра сопротивления в этой стране, не имеющей вчерашнего дня и, может быть, не имеющей завтрашнего. Блестящий эпизод господства доллара и его социальной структуры, начавшийся сецессион-ной войной 1865 года, кажется заканчивается. Станет ли Чикаго Москвой Нового Света? В Англии Оксфордское союзное общество, самый большой студенческий клуб старейшего университета страны, принял подавляющим большинством решение: университет ни при каких обстоятельствах не будет бороться за короля и отечество. Это означает конец убеждения, которое господствовало до сих пор во всех партийных образованиях. Возможно англо-саксонские государства отмирают. А западноевропейский континент? Наиболее свободна от этого белого большевизма Россия, где нет больше «партий», под этим названием скрыта руководящая орда староазиатского типа. Здесь нет и веры в программу, а только страх перед смертью путем изъятия продуктовых карточек, паспорта, посылки в рабочий лагерь, расстрела или повешенья.

Напрасно трусость целых слоев пытается выступить за примирительную «середину» против «леворадикальных» и «праворадикальных» тенденций. Само время радикально. Оно не терпит компромиссов. Невозможно уничтожить или замолчать факт преобладания власти левых, растущую волю к правому движению, которое имеет свои опорные пункты только в узких кругах, в отдельных армиях, кроме прочего в английской палате лордов. Поэтому исчезла либеральная партия в Англии, а ее наследница, рабочая партия в сегодняшнем виде, также исчезает. Поэтому без сопротивления исчезли партии центра в Германии. Воля к середине есть старческое желание покоя любой ценой после превращения наций в Швейцарии, после исторического отречения, когда полагают, что так можно избежать ударов истории. Существует противоположность между ранговым общественным устройством и городской массой, между традицией и большевизмом, между преобладающим существованием немногих и простой массовой работой, или как бы это не называли. Третьего не дано.

Но иллюзией является и вера в одну партию. Партии являются либерально-демократическими формами оппозиции. Они предполагают наличие противоположной партии. Партия в государстве также невозможна, как государство в безгосударсгвенном мире. Политическая граница - государства или веры - всегда делит друг от друга две силы. Вера в побеждающее единство - это детская болезнь всех революций, когда само время, в котором они существуют, требует двойственности. Великие кризисы истории не разрешаются. Они хотят зреть, чтобы перейти в новые формы борьбы. «Тотальное государство» - итальянский лозунг, ставший интернациональным модным словом, - было осуществлено уже якобинцами, а именно во время двух лет террора. Но как только разложившаяся власть старого режима была уничтожена и диктатура укрепилась, они делятся на жирондистов и монтагнардов и первые занимают пустующее место. Их вожди пали жертвой левых, но их последователи сделали с левыми то же самое. После термидора началось ожидание победоносного генерала. Партию можно уничтожить как организацию или бюрократию, устранить получателей окладов, но как движение, как духовную силу -никогда. Необходимая по природе вещей борьба перекладывается тогда на оставшихся. Ее можно отрицать или скрывать, но она остается.

Это же относится к фашизму и к многочисленным, созданным на его примере, или как в Америке, еще возникающим движениям. Здесь каждый стоит перед неизбежным выбором. Необходимо знать, где ты стоишь, «слева» или «справа», знать твердо, иначе за тебя решит ход истории, который сильнее, чем все теории и идеологические мечтания. Примирение сегодня также невозможно, как и во времена Гракхов.

Европейский большевизм живет везде кроме России. Если уничтожить его организационные формы, он будет жить дальше в новых формах, в качестве левого крыла партии, которая полагает, что победила его, он будет жить в качестве убеждения, которое отдельные люди в своем мышлении не замечают, в качестве движения, которое однажды примет организационные формы.

Что же означает «левый»? Лозунги прошлого столетия, такие как социализм, марксизм, коммунизм, устарели, они уже ни о чем не говорят. Их используют, чтобы не отдавать себе отчет, где находятся. «Левое» означает партию[2], кто верит в партию, ибо она является либеральной формой борьбы против высшего общества, формой классовой борьбы с 1770 года, тоска по большинству, по маршированию вместе со «всеми», количество вместо качества, толпа вместо господ. Но настоящий цезаризм всех завершающихся культур опирается на небольшое сильное меньшинство. Левое - это то, что имеет программу, ибо она является интеллектуальной, рационально-романтической верой, заменяющей действительность абстракциями. Левое - это шумная агитация на улицах и собраниях народа, искусство опрокинуть городскую массу сильными словами и посредственными доводами. Во времена Гракхов латинская проза выработала риторический стиль, который не пригоден ни для чего, кроме хитроумной риторики, которую мы находим у Цицерона. Левое -это восхищение массами как основой собственной власти, воля уравнять превосходное, приравнять народ и ручную работу, с ненавистью косясь на крестьянство и буржуазию.

Партия не только устаревшая форма, она покоится на уже устаревшей массовой идеологии, она смотрит на вещи снизу, она следует за мышлением большинства. Наконец, «левое» означает прежде всего недостаток уважения к собственности, хотя никакая другая раса не имеет такого сильного инстинкта к владению, как германская, потому что она обладает самой сильной волей из всех исторических рас. Воля к собственности является нордическим смыслом жизни. Она господствует и творит всю нашу историю от завоевательных походов полумистических королей, до современной формы семьи. Она умрет, когда исчезнет идея собственности. У кого нет такого инстинкта, у того нет «расы».

Великая опасность середины нашего века состоит в том, что продолжают делать то, с чем хотели бы бороться. Это эпоха полумер и переходов. Но пока это возможно, революция не закончится. Цезаризм будущего будет не переубеждать, а победит с помощью оружия. Это произойдет, когда станет само собой разумеющимся, что большинство воспринимается как оговорка, оно презирается, когда массу, партию в любом смысле, все программы и идеологии видят ниже себя, только тогда революция преодолена. И фашизм подвержен гракховскому факту двух фронтов -левому фронту низшей городской массы и правому фронту организованной нации от крестьян до высших слоев общества - но он подавлен наполеоновской энергией одиночки. И эта противоположность остается, она не может исчезнуть[3], и в тяжелых диадоховых сражениях снова станет видимой, как только железная рука выпускает руль. И фашизм является переходом. Он развился в городской массе, как массовая партия с шумной агитацией и шумными речами, ему не чужды тенденции рабочего социализма. Но пока диктатура имеет «социальное» тщеславие, утверждает, что она хочет исполнить волю рабочих, агитирует в переулках и является популярной, она остается промежуточной формой. Цезаризм будущего борется только за власть, за империю и против любой партии.

Всякое идеологическое движение верит в свою окончательную истинность. Оно отрицает мысль о том, что после него история пойдет дальше. Ему не достает скепсиса и презрения к людям, глубокого знания о подвижности явлений. Творческая мысль Муссолини велика и имела международное влияние: он увидел форму для борьбы с коммунизмом. Но эта форма возникла как копия врага и поэтому полна опасностей: революция снизу отчасти осуществляется низкими людьми, вооруженной партийной милицией, в Риме Цезаря это были банды Клодия и Милона; склонность подчинить духовную экономическую управленческую работу, поскольку содержания ее не понимают, работе исполнительной; недостаточное уважение к собственности других; смешивание нации и массы - одним словом - социалистическая идеология прошлого столетия.

Все это принадлежит прошлому. Будущему принадлежит не существование фашизма в качестве партии, а только в образе ее создателей. Муссолини не является партийным лидером, он господин своей страны, хотя он был вождем рабочих. Вероятно его примером стал бы Ленин, если бы он дольше жил. Преобладающая безапелляционность его партии и мужество избавиться от всякой идеологии показывают, что Муссолини является прежде всего государственным человеком, холодным и скептичным, реалистом и дипломатом. Он управляет самостоятельно. Он видит все - редкая способность абсолютного властелина. Даже Наполеон был изолирован от своего окружения. Труднейшие и необходимейшие победы, которых добивается политик, это не победы над врагами, а победы над своими приверженцами, преторианцами, которых в Италии называют «расом». Через это доказывает себя прирожденный лидер. Кто этого не понимает, не может или не осмеливается, тот плывет как пробка по волнам, вверху, но без власти. Современный цезаризм является диктатурой, но не диктатурой одной партии, а диктатурой одного человека против всех партий, прежде всего против своей партии. Любое революционное движение приходит к победе с авангардом преторианцев, который затем становится ненужным и даже опасным. Действительный лидер проявляет себя в манере избавиться от преторианцев: беспощадно, без благодарности, имея перед глазами только свою цель, для которой он ищет и находит нужных людей. Противоположность этому имела место в начале Французской революции: власти не было ни у кого, но все желали ее иметь. Все приказывают, никто не слушается.

Муссолини является человеком власти, имеющим в себе хитрость южной расы, каким был Кондоттиери во времена Ренессанса, отсюда и театральность его движения, соответствующая характеру Италии - родины оперы. Хотя он сам не находился под воздействием этого театра, от чего не был полностью свободен Наполеон и что, например, погубило Рейнци. Если Муссолини говорит, что его примером была Пруссия, то он прав: он близок к Фридриху Великому, даже его отцу, чем Наполеон, чтобы не называть более мелких примеров.

Здесь необходимо сказать решающее слово о «пруссачестве» и «социализме». В 1919 году я сравнил их жизненную идею и господствующий целое столетие лозунг85 и был, мне хотелось бы сказать, естественно не понят. Сегодня не умеют понимать прочитанное. Это большое искусство вымерло уже во времена Гете. Напечатанное «в массе» просматривается и как правило книга деморализует читателя. Я показал, что в организованном Бебелем в огромную армию рабочем классе, с ее дисциплиной и подчинением, с ее товариществом и с ее готовностью к жертвам, продолжает жить старый прусский стиль, который впервые показал себя в битвах Семилетней войны. Речь шла о «социалистах» по характеру, по моральным нормам, а не о стучащем в голове социализме, который был прусской смесью тупой идеологии и пошлой претенциозности. Я также показал, что этот тип является формой существования, приспособленной для задачи своей традиции, берущей начало у немецких рыцарских орденов, которые в века готики, как и сегодня снова, охраняют границы фаустовской культуры от Азии. Эта этическая установка, бессознательная, как любой настоящий стиль жизни, может пробудиться только через жизненный пример, а не путем речи и письма. Она проявилась с особой яркостью в августе 1914 года - армия воспитала Германию - а в 1918 году была предана партиями, когда государство прекратило свое существование. После этого дисциплинированная воля возродилась в национальном движении,

не в его программах и партиях, а в морально лучших людях[4] и стало возможным, что на этой основе немецкий народ медленно и упорно будет воспитан для своего тяжелого будущего, что очень важно, если в предстоящей борьбе мы не собираемся погибнуть.

Но плоские головы не могут выйти за рамки марксистского мышления прошлого века. Во всем мире они понимают социализм не как моральную жизненную форму, а как экономику, как рабочий социализм, как массовую идеологию с материалистическими целями. Программный социализм в любом виде является мышлением снизу, основанным на пошлых инстинктах, апофеозом стадного чувства, которое сегодня повсюду скрывается за лозунгом «преодоление индивидуализма», противоположностью прусского восприятия, понимающего на примере лидера необходимость дисциплинированного самопожертвования и имеющего поэтому внутреннюю свободу выполненного долга, умение приказывать самому себе и умение владеть собой для достижения великой цели.

Рабочий социализм в любой форме, как я уже показал[5], напротив, английского происхождения, возник около 1840 года вместе с господством акции как победоносной формы безродного капитала[6]. Оба они являются выражением манчестеризма свободной торговли: «белый» большевизм является капитализмом снизу, капитализмом заработной платы, так же как спекулятивный финансовый капитал по своим методам является социализмом сверху, социализмом биржи. Оба имеют одни и те же духовные корни, мышление деньгами[7], действия деньгами на асфальте больших городов, и не важно идет ли речь о величине зарплаты или о прибыли за счет курса акций. Между экономическим либерализмом и социализмом не существует противоречия. Рынок труда является биржей организованного пролетариата. Профсоюзы являются трестами для выдавливания зарплаты с теми же тенденциями и методами, как и нефтяные, металлургические и банковские тресты англо-американского образца, чей финансовый социализм проникает в управляемые специалистами предприятия, подчиняет их себе, высасывает все из них и господствует, вплоть до национализации их плановым хозяйством. Превозносимая, отобранная собственность пакетов акций и участия, отделение простого «имения» от ответственной руководящей работы предпринимателя, который уже не знает, кому собственно принадлежит фабрика, еще очень мало изучены. Таким образом, производство становится безвольным объектом биржевых махинаций. Только при господстве акций биржа, бывшая раньше простым вспомогательным средством экономики, стала принимать решения обо всей экономической жизни. Эти финансовые социалисты и руководители трестов, такие как Морган и Кройтер, полностью соответствуют вождям массовых рабочих партий и русским экономическим коммунистам: натуры торговцев с одинаковым вкусом. С обеих сторон сегодня, как и во времена Гракхов, консервативные силы государства, армии, собственности, крестьян и предпринимателей подвергаются нападению.

Но прусский стиль требует не только первенства большой политики над экономикой, ее дисциплинирования крепким государством, что предполагает свободную инициативу частного предпринимательского духа, он противится партийной программной организации и гиперорганизации, доходящей до устранения идеи собственности, которая именно у германских народов означает свободу экономической воли и господство над своим[8]. «Дисциплинирование» - это обучение имеющей расу лошади опытным наездником, а не прессование живых экономических тел в один планово-экономический корсет или преобразование в стучащую в едином такте машину. Прусский стиль означает аристократический жизненный порядок, основывающийся на ранге достижений. Прусский стиль - это прежде всего безусловный приоритет внешней политики, необходимое государственное управление над внутренней политикой, имеющей задачу держать нацию в форме и которая становится бессмыслицей и преступлением, когда она, независимо от внешней политики, начинает преследовать свои собственные идеологические цели. В этом состоит слабое место всех революций, чьи вожди пришли к власти путем демагогии и ничего другого не умеют делать, поэтому и не знают, как найти дорогу от партийного к государственному мышлению, как Дантон и Робеспьер. Мирабо и Ленин умерли слишком рано, Муссолини повезло. Но будущее принадлежит великим людям фактов, после того, как начиная с Руссо, улучша-тели мира распылились на сцене мировой истории и бесследно исчезли.

Прусский стиль означает, наконец, сам себя дисциплинирующий характер, какой имел Фридрих Великий и который он обозначил как первый слуга своего государства. Такой слуга не является прислугой, но когда Бебель говорил о том, что немецкий народ имеет рабскую душу, то в целом он был прав. Его собственная партия доказала это в 1918 году. Лакеев успеха у нас больше, чем где бы то ни было, хотя они во все времена и у всех народов составляют человеческую толпу. Не важно проводит ли Византийсгво свои оргии для денежного мешка, политического успеха, титула или только для шляпы Геслера. Когда Карл 11 причалил к Англии, все республиканцы исчезли. Слуга своего государства - это аристократическая добродетель, к которой способны лишь немногие. Если это «соци-алистично», то это гордый и исполнительный социализм для людей расы, для избранной жизни. Пруссачество это нечто очень приличное, направленное против любого вида большинства и господства плебса. Мольтке, великий воспитатель немецких офицеров, является большим примером истинного пруссачества XIX века. Граф Шлиффен характеризовал его личность следующими словами: мало говорить, много делать, быть больше, чем кажешься.

От этой идеи прусского существования произойдет окончательное преодоление всемирной революции. Других возможностей не существует. В 1919 году я уже говорил: не всякий является пруссаком, кто родился в Пруссии, этот тип возможен везде в белом мире и действительно редок. Он составляет основу временных форм национальных движений, которые не являются завершающими и следует задаться вопросом: в какой мере удастся отделить его от быстро устаревающих, популярных партийнодемократических элементов либерального и социалистического национализма, которые в нем вначале господствовали. Молчаливое национальное чувство англичан в 1900 году, которое сегодня стало так неуверенным, бессодержательный шовинизм французов, который шумно проявился в афере Дрейе, относятся сюда же, в первом случае это связано с культом флота, во втором - с культом армии. В Америке этого нет - стопроцентный американизм является только фразой - да это и не нужно, поскольку непонятно переживет ли эта нация грядущую катастрофу, стиснутая между ожидаемым коммунизмом и уже нарушенными финансами. Прусская идея направлена как против финансового либерализма, так и против рабочего социализма. Любой вид массы и большинства, все, что является «левым», для нее подозрительно. Прежде всего она направлена против ослабления государства и его унизительного использования в экономических целях. Она консервативная и «правая» и происходит, пока существуют еще нордические народы, из первоначальных сил жизни: инстинкта власти и собственности, собственности как власти, наследства[9], плодовитости и семьи, всего этого вместе, различия в рангах и деления общества. Ее смертельным врагом был и остается рационализм от 1750 до 1950 года. Современный национализм, вместе со скрытой в нем монархической установкой, является переходом. Он является стадией, предшествующей цезаризму, каким бы удаленным он не казался. Здесь вызывают раздражение все либеральные и социалистические партии, все виды народности, постоянно компрометирующих их объект, все выступающее в массовом порядке и желающее сказать свое слово. Это движение, как бы оно не было скрыто «современными» тенденциями, будет иметь будущее и своего вождя. Все действительно великие лидеры идут вправо, из какой бы глубины они не поднимались: по этому узнают прирожденных руководителей и господ. Это относится к Кромвелю и Мирабо, как и Наполеону. Чем зрелее становится время, тем зримее становится этот путь. Старый Сципион, поплатился карьерой и умер на чужбине из-за конфликта между традициями своего происхождения, запрещающих ему беззаконную диктатуру, и тем историческим положением, которое он получил, сам того не желая, за защиту Рима от карфагенской опасности. В то время революционное движение только начинало подкапывать насыщенные традицией формы, так что юный Сципион по отношению к Гракхам имел слабое положение, а Сулла по отношению к Марию - очень сильное. Так продолжалось до Цезаря, начавшего свою карьеру как приверженец Катилины, когда партийного сопротивления уже не стало, ибо помпейцы уже не были партией, а лишь свитой одиночки. Мировая революция, начавшаяся так сильно, заканчивается не победой или поражением, а разочарованием толкаемых вперед масс. Ее идеал не отвергается, он становится скучным. В конце она не может уже больше никого увлечь за собой. Кто говорит о конце «буржуазии», показывает, что он пролетарий. Для будущего он не может сделать ничего. «Небуржуазное» общество может держаться только террором и только в течение нескольких лет, и тогда оно надоедает, не говоря уже о том, что тем временем рабочие вожди становятся новой буржуазией. И это не во вкусе истинно властных натур.

Социализм в любом виде сегодня уже устарел, как и его первоначальные либеральные формы, как и все, что связано с партией и программой. Столетие культа рабочего - с 1840 по 1940 год - безвозвратно заканчивается. Кто сегодня воспевает рабочего, тот не понял свое время. Чернорабочий снова сливается с нацией, становясь из ее избалованного любимчика низшей ступенью городского общества. Выработанные классовой борьбой противоречия становятся снова различиями в высшем и низшем, и все остаются этим довольны. Это разочарование времен римских царей, когда больше не существовало подобных экономических проблем. Но многое еще уничтожается и уравнивается в последний период социалистической мировой анархии! Так много, что в некоторых белых народах не будет уже материала, из которого цезарь мог бы создавать свое творение - армию, ибо армии в будущем вытеснят партии.

Имеется ли в том, что во всех белых странах, участвовавших в войне, неясно зовется «молодежью», «фронтовым поколением»[10], несущий фундамент для таких людей и задач будущего? Глубокое потрясение великой войной, которая вырвала весь мир из вялой иллюзии безопасности и прогресса как смысла истории, нигде не проявляется так ясно, как в оставшемся после нее духовном хаосе. Его наличие свидетельствует как нельзя лучше о том, что он ни в малейшей степени не был понят, и о том, что он не несет в себе нового порядка. Людям, родившимся около 1890 года, не хватало действительно великого лидера. Образы Бисмарка и Мольтке, не говоря о других странах, уже исчезли в тумане исторической литературы. Они могли бы быть масштабом настоящего величия, но без жизненной современности, в то время как война не показала на решающем месте ни одного значительного монарха, ни выдающегося государственного деятеля, ни военного стратега. Все памятники и названия улиц не помогают в этом. Следствием этого было полное отсутствие чувства авторитета, с которым миллионы с обеих сторон вернулись из окопов домой. Это проявилось в беззастенчивой юношеской критике всего существующего, людей и вещей, без малейшего следа самокритики. Смеясь над прошлым, не понимали остающуюся его силу. Это проявилось прежде всего в той манере, с которой везде кричали о диктатурах по своему вкусу, не зная или не узнавая ни одного диктатора. Лидера сегодня выбирали, ему поклонялись, а завтра отвергали - Примо де Ривера, Даннунцино, Людендорф. Лидерство обсуждали как проблему, вместо того, чтобы быть готовым принять его как факт, если оно однажды появится. Политический дилетантизм господствовал, каждый диктовал своему будущему диктатору все, что он должен делать. Каждый требовал дисциплины от других, так как к самодисциплине не был способен. Поскольку было забыто, что такое государственный руководитель, погрязли в истерии программ и идеалов, говоря и записывая, в пустых мечтах о том, что безоговорочно должно быть изменено, и при этом конечно же предполагалось, что все это возможно реализовать. Отсутствие уважения к истории никогда не было таким, как в эти годы. То, что история имеет свою собственную логику, от которой проваливаются все программы, не было известно и этого не желали воспринимать всерьез. Но Бисмарк потому добился своей цели, что он понял ход истории своего века и к нему приспособился. Это была великая политика, искусство возможного.

От этой «молодости» всех белых стран, которые хотели «закончить» двухвековую мировую революцию снизу в образе большевизма, от которого они сами многое переняли, в Германии, в Англии, в Испании, везде поднимаются типично революционные крики против «индивидуализма». Они сами были маленькими индивидуалистами - очень маленькими, без таланта, без глубины и от этого полные воинственной потребности быть правыми. Они презирали достоинства лучших, которым по меньшей мере свойствен был след скепсиса относительно самого себя. Все революционеры не понимают юмора, поэтому все они обречены на неудачу. Мелкое упрямство и недостаток юмора - это определение фашизма. То, что лидерство, авторитет, уважение и «социализм» несовместимы, даже не приходит им в голову. Этот антииндивидуализм является в настоящий момент теоретической модой среди интеллектуалов белых стран, какой вчера была мода на индивидуализм, который не очень отличается от первого. Таким суетливым является этот духовный тип, и это все, что у них есть. Это литературная мода больших городов и ничего другого, мода старая, поскольку уже якобинцы устали говорить об этом. Недостаток интеллигентности еще не означает преодоление рационализма.

В чем же состоит «социализм» этих героев, готовых идти на поле боя против свободы личности? Это неперсональный азиатский коллективизм Востока, дух великой равнины[11] в сочетании с западным уровнем масс от 1792 года. Что там собственно выступает? Бездарности, чье число является их единственной силой. В этом скрыто очень много подпольно славянского, остатки доисторических рас, а также зависти к России, чья неразвитая воля свободна от мук неполноценных, чего-то хочешь и не знаешь чего, желаешь, но не можешь решиться. Тот, у кого нет мужества быть молотком, должен смириться с ролью наковальни. Ее принимают с удовольствием. Стремление избавиться от собственной воли, спрятаться в ленивом человечестве - это счастье рабских душ, которые не имеют забот господина, и это все одето здесь в красивые слова. Романтика никчемности! Апофеоз чувств толпы! Последнее средство идеализировать свой страх перед ответственностью! Эта ненависть к индивидуализму из трусости и стыда является карикатурой на индивидуализм великих мистиков XIV и XV веков и их «оставления самости», как это называется в «Немецкой теологии»[12]. Это были сильные души, переживавшие тогда невероятное, истинно германское одиночество я в мире, и в своем мучении испытывали светлую тоску раствориться в том, что они называли Богом, бесконечностью или как-то иначе, но они оставались собой. Сильное, несгибаемое я было их судьбой. Каждая попытка перейти границы учила тому, что границ нет. Сегодня узнают об этом проще: становятся «социалистами» и высказываются против я других. С собственным я у них нет проблем. Уравнение мозгов произошло: собираются в массы, хотят масс, думают «в массе». Кто не соглашается и думает сам, воспринимается как враг. Масса является там, где вместо божественности «тонет» вялое, тупое, больное всевозможными торможениями я: это тоже «спасение». Это почти мистика. Это уже было известно в 1792 году. Это потребность плебса идти за кем-то и повторять за кем-то. Но прусский стиль - это свободный отказ, это стремление поставить сильное я на службу великим обязанностям и задачам, акт господства над собой и поэтому высший индивидуализм, какой только возможен сегодня.

Кельтско-германская раса обладает самой сильной волей. Но это «я хочу» - я хочу! - что наполняет фаустовскую душу до самых краев и составляет ее последний смысл, господствует в каждом выражении фаустовской культуры: в мышлении, в делах, картинах и поведении, будит сознание полнейшего одиночества я в бесконечном пространстве. Воля и одиночество в своих конечных причинах является одним и тем же. Отсюда молчащий Мольтке, и, с другой стороны, потребность мягкого, женственного Гете в постоянном признании перед выбранными им самим современниками, которое пронизывает все его произведения. Это была тоска по эху из бесконечности, страдание чуткой души от монолога ее существования. Одиночеством можно гордиться или страдать от него, но избавиться от него невозможно. Религиозный человек «вечных истин», такой как Лютер, тоскует по милости и прощению от этого рока, хочет бороться с ним. Но политический человек севера выработал из этого германское упорство, направленное против действительности: «Ты доверяешь больше своему мечу» говорится в одной исландской былине. Если в мире и есть индивидуализм, так это упрямство против всего мира, понимание своей несгибаемой воли, радость от последних решений и любовь к судьбе даже в тот момент, когда об нее разбиваешься. Прусский стиль -это самоунижение по собственной воле. Ценность жертвы состоит в том, насколько она тяжела. Кто не может жертвовать собственным я, тот не должен говорить о верности успеху. Он только бежит за кем-то, кому он передал ответственность. Если можно сегодня чему-то удивляться, так это мелочности социалистического идеала, которым хотят спасти мир. Это не освобождение от власти прошлого; это продолжение ее самых плохих наклонностей. Это трусость по отношению к жизни.

Действительная, истинно-прусская верность необходима больше всего миру в эпоху больших катастроф. Можно опираться только на то, что оказывает сопротивление. По этому взгляду проверяется истинный лидер. Тот, кто произошел из массы, должен хорошо знать, что массы, большинство, партии не являются свитами. Они хотят только привилегий. Они предают идущего впереди, как только он требует жертв. Кто думает и чувствует из массы, тот не оставит в истории ничего кроме репутации демагога. Здесь пути расходятся налево и направо: демагог всегда живет в массе таких же, как он. Рожденный для господства может использовать массу, но презирает ее. Он ведет грудную борьбу не с врагом, а с толпой своих слишком преданных друзей.

Поэтому армии, а не партии станут будущей формой власти, армии самоотверженных преданных людей, каких Наполеон после Ваграма больше не имел: его старые солдаты были надежными людьми, а высшие офицеры нет, в то время как ценность любого войска определяется в конечном счете ими. В нем видели не руководителя, а вечного давателя. Как только требуемая жертва превысила преимущества, великая армия прекратила свое существование.

Придет время, когда «белый» мир и Германия первыми вспомнят об этих фактах. Ибо после мировых войн и еще не закончившейся пролетарской мировой революции появится самая большая опасность - цветная мировая революция, и белым народам понадобится все, что у них осталось от «расы», чтобы справиться с ней. Германия не является островом, как это думают политические идеологи, желающие на ней, как на объекте, осуществлять свои программы. Она является маленьким пятнышком в большом бродящем мире, хотя и с решающим положением. Только она имеет в себе факт пруссачества. С этим богатством образцового существования она может стать воспитательницей «белого» мира, а может быть его спасителем.

  • [1] Untergang des Abendlandes II, S. 510, 518, 531.
  • [2] Untergang des Abendlandes II, S. 557.
  • [3] Кроме того, что южные страны имеют полутропический стиль жизни и соответствующую «расу», у них слабо развита промышленность, то есть не развит пролетариат и северная острога противоречий отсутствует. В Англии такой вид фашизма не мог бы возникнуть и развиться.
  • [4] Этот тип я попытался изобразить в статье «Политические обязанности немецкой молодежи» (1924).
  • [5] Politische Schriften, S. 75.
  • [6] Politische Schriften, S. 139, 269.
  • [7] Untergang des Abendlandes II, S. 566.
  • [8] Старое германское слово ещап означает господствовать: не только «иметь», но и неограниченно распоряжаться.
  • [9] Начиная от наследственного крестьянского двора, мастерской, фирмы со старым именем и до наследственной монархии. Республика, начиная с 1789 года, является не чем иным, как оппозицией против идеи наследия.
  • [10] Это мужчины, которым в 1918 году было от 20 до 50 лет, или сегодня мужчины от 20 до 30 лет?
  • [11] ише^аг^ ёеэ АЬепсИапёеэ II, Б. 361.
  • [12] ише^агщ йеэ АЬепсИапёеэ II, Б. 357.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >