Значительно меньшими, чем это кажется на первый взгляд. Его народы устали быть культурными. В огне высших форм и в рамках внутреннего совершенствования духовная субстанция изнурилась. Может быть, остались только угли, часто только пепел, но это не везде. Чем меньше народ был втянут в вихри прошлой истории, тем больше хаоса, могущего стать формой, он сохранил. И если штурм великих событий начинает бушевать, как в 1914 году, вспыхивают затаившиеся искры неожиданно пламенем вверх. Особенно в германской расе, наиболее волевой из когда-либо бывших, спят еще большие возможности.

Но если здесь речь идет о расе, то она понимается не в смысле, модном сегодня у антисемитов в Европе и Америке, т.е. дарвинистском и материалистическом. Чистота расы есть преувеличение перед фактом, что за тысячи лет все племена смешались, и именно воинственные, то есть здоровые, полные будущего роды с удовольствием включали в себя чужого, если он был «с расой», неважно к какой расе он принадлежал. Кто слишком много говорит о расе, у того ее уже нет. Речь идет не о чистой, а о сильной расе, которую имеет в себе народ.

Это проявляется прежде всего в самостоятельной, элементарной плодовитости, множестве детей, которых может использовать историческая жизнь, не истощаясь при этом. Бог, по известному выражению Фридриха Великого, всегда на стороне сильных батальонов - это видно уже здесь сегодня. Миллионы павших в мировой войне были, что касается их расы, лучшими, какие имели белые народы, но раса доказывает себя тем, как быстро она способна их заменить. Один русский говорил мне: «Что мы потеряли в революцию, русская женщина восстановит за 10 лет». Это здоровый инстинкт. Такие русские неотразимы. Тривиальное учение Мальтуса восхваляет неплодотворность как прогресс, которое сегодня распространилось во всех белых странах, доказывает только то, что эти интеллектуалы не имеют расы независимо от впоследствии распространенного мнения, что экономические кризисы могут быть устранены через падение роста населения. Напротив, «сильные батальоны», без которых не бывает большой политики, дают также экономическую защиту, силу и внутреннее богатство.

Женщина сильной расы не хочет быть «возлюбленной» или «любовницей», но матерью, и матерью не одного ребенка, служащего игрушкой или для времяпровождения, но многих: гордость за множество детей и чувство, что неплодовитость представляет собой сильнейшее предательство, которое может совершить женщина, а через нее и весь род, говорит об инстинкте сильной расы. Из него происходит древняя ревность, с которой женщина ищет мужчину, желающего быть отцом своих детей. Духовная ревность больших городов, которая немного больше, чем эротический аппетит, использующий другого как средство наслаждения, уже в простом обдумывании желаемого или опасного числа детей обнаруживает отсутствие стремления расы к длительности, которую невозможно возобновить через речь и письмо. Первоначальная честь - или то, что известно как старые народные нравы или глубоко укоренившиеся обычаи, освящающие зачатие, - совсем не сентиментальность. Мужчина хочет иметь способных сыновей, которые бы его имя, его дела продлили в будущее через его собственную смерть и оставили их расти, как и он чувствует себя наследником имени и дел своих предков. Это и есть нордическая идея бессмертия. Другой эти народы не знали и не хотели. На ней основывается мощная тоска по славе, желание свое дело продлить в последователях, видеть свое имя увековеченным в памятниках, или, по меньшей мере, в уважительном воспоминании. Поэтому идею наследования нельзя отделить от германской семейной чести. Если идея собственности исчезнет, превращается в ничто и смысл семьи. Кто себя направляет против одной, нападает на другую. Мысль о наследовании определяла существование каждого крестьянского двора, каждой мастерской, каждой старой фирмы, наследственных профессий[1] и нашла свое высшее символическое выражение в наследственной монархии, свидетельствует о силе расового инстинкта. Социализм не только нападает на него, но само его существование есть уже признак упадка. Но упадок семьи, являющийся выражением жизни больших городов, сегодня усиливается и искажает «расу» наций. Смысл мужа и жены теряется, как и воля к длительности. Человек живет только для самого себя, а не для будущего рода. Нации, как обществу первоначально представлявшему сплетение семей, угрожает стать посредством города суммой частных атомов, каждый из которых из своей и чужой жизни стремится получить как можно больше удовольствий - «хлеба и зрелищ». Женская эмансипация времен Ибсена хочет не свободы от мужчины, а свободы от детей, от обязанностей, связанных с воспитанием их, одновременная эмансипация мужчин означает устранение от обязанностей в семье, народе и государстве. Вся либерально-социалистическая литература сосредоточена на этом самоубийстве белой расы. То же самое было и в других цивилизациях[2].

Последствия хорошо видны. Цветные расы в мире раньше были в два раза больше белых. Но после 1930 года в России ежегодный прирост населения составил - 4, в Японии - 2, в Индии с 1921 по 1931 год население выросло на 34 миллиона. В Африке негры с их немыслимой плодовитостью размножились еще больше, после того как европейская медицина «ворвалась» туда и предотвратила сильный отсев из-за болезней. Напротив, в Германии и Италии прирост населения составил меньше, чем полмиллиона, в Англии, стране где официально рекомендуется ограничение рождаемости, лишь половину этого, во Франции и среди старых поселенцев Америки не имеется прироста населения[3]. Последняя, доселе господствующая «раса» германского образца быстро исчезает в последние десятилетия. Прирост населения образуется полностью за счет негров и с 1900 года переехавших жителей восточной и южной Европы. Во Франции некоторые области за 50 лет потеряли одну треть своего населения. В некоторых из них число рожденных в два раза меньше умерших. Некоторые небольшие города и многие деревни стоят почти пустые. На юге каталонцы и итальянцы становятся крестьянами, поляки и негры везде входят даже в средний слой. Есть черные священники, офицеры и судьи. Эти приезжие, составляющие более чем десятую часть населения, имеют такую плодовитость, которая позволяет поддерживать число «французов» на одном уровне. Но истинные французы в ближайшее время не будут больше господами во Франции. Кажущийся рост белого населения земли так мал по сравнению с наплывом цветных, основан на временной иллюзии: число детей становится все меньше, а число взрослого населения растет не потому, что его больше, но потому, что оно дольше живет.

Но сильной расе присуще не только неисчерпаемое число новорожденных, но и жесткий отсев через препятствия жизни, несчастья, болезни и войну. Медицина XIX века, истинный продукт рационализма, является с этой точки зрения также проявлением старения. Она продлевает каждую жизнь, будь она ценная или нет. Она продлевает даже смерть. Она замещает число детей числом стариков. Она соответствует мировоззрению «хлеба и зрелищ», когда она ценность жизни судит не по содержанию, а по количеству прожитых дней. Она устраняет естественный отбор и способствует этим падению расы. Число неизлечимых душевнобольных выросло в Англии и в Уэльсе за 20 лет с 4,6 до 8,6 тысяч. В Германии число душевнобольных составляет примерно полмиллиона, в Соединенных Штатах более миллиона. Согласно сообщению бывшего президента Гувера среди молодежи Америки 1 360 000 с отклонениями речи и слуха, 1 000 000 страдают сердечными болезнями, 875 000 трудновоспитуемых с преступными наклонностями, 450 000 умственно отсталые, 300 000 инвалиды, 60 000 слепы. К этому следует добавить великое множество умственно, душевно и телесно ненормальных всех видов, истериков, душевно и нервно больных, здоровых, но не способных родить детей. Их число невозможно сосчитать, но можно судить по числу врачей, которые этим живут, и по той массе книг, которые об этом написаны. Из такого подрастающего поколения развивается революционный пролетариат с постоянной ненавистью, как и салонный большевизм эстетов и литературных деятелей, которые смакуют и пропагандируют прелести такого душевного состояния.

Известен факт, что значительные люди редко или почти никогда не были единственными детьми. Семьи с малым количеством детей способствуют не только уменьшению количества, но и ухудшению качества расы. Народ нуждается не только в наличии здоровой расы в себе самом, но и в наличии отсева более сильных, который ведет к этому. Отсев, образовавшийся в английской колониальной службе и прусском офицерском корпусе, как и в католической церкви, когда в трудных ситуациях было важно моральное поведение и оценки, а не деньги и происхождение, был бы невозможен, если бы имеющийся материал был средним. Отсев в жизни должен предшествовать; и только после этого возможен отсев в сословиях. Сильный род требует сильных родителей. В крови должно быть нечто от варварства начальных времен в строгой форме старой культуры, что позволяет в трудные времена выстоять, защититься и победить.

Это варварство есть то, что я называю сильной расой[4] - вечно воюющий тип человека-хищника. Кажется, что ее больше нет, но она в душе и готова к прыжку. Один сильный вызов - и враг уже побежден. Она только там умерла, где пацифизм поздних городов накатывает свою тину на поколения, который проявляется в усталом желании покоя любой ценой за исключением своей собственной жизни. Это духовное само-разоружение после телесного саморазоружения через неплодовитость.

Почему же немецкий народ является самым неиспользованным в белом мире и потому подающий наибольшие надежды? Потому что его политическое прошлое не предоставило ему возможности израсходовать свою ценную кровь и свои большие дарования. Это единственная благодать в нашей бедной истории с 1500 года. Она нас сэкономила. Она делала нас мечтателями и теоретиками в области большой политики, чуждыми миру и слепыми, узко смотрящими, сварливыми и провинциальными, но все это преодолимо. Не было органических ошибок, не было врожденного недостатка способностей, как это показало время кайзера. Сильная кровь, являющаяся основой любого духовного превосходства, была и остается. Великая история полна претензиями. Она изнуряет лучшие элементы расы. Она истощила Рим в течение нескольких столетий. С открытием Америки нордическое переселение народов, которое тысячу лет назад остановилось в южной Европе, началось вновь с большой силой и перенеслось через море, полные сил испанские династии в основном нордического происхождения шли туда, где они могли бороться, дерзать и господствовать. Ценная аристократия испанского образца переселилась туда в 1800 году, что привело к затуханию активной жизни в самой Испании. Точно так же истощился призванный к господству верхний слой Франции в большой политике, начиная с Людовика XIII, и не только в ней - культурная высота стоит дорого, что особенно относится к англосаксонской культуре английской мировой империи. То, что здесь имели преобладающие роды, не посылалось в конторы и маленькие министерства родного острова. Мужчины следовали стремлению викингов к жизни в опасности и погибали везде в мире в бесчисленных приключениях и войнах, разлагались от климата или оставались вдалеке, где, например, в Северной Америке они составили основу нового господствующего слоя. Что оставалось, стало «консервативным», что означает здесь: нетворческое, усталое, полное неплодотворной ненависти против всего нового и невиданного. Также и Германия потеряла очень много своей лучшей крови в чужих армиях и странах. Но провинциализму политических обстоятельств соответствовало падение честолюбия одаренных в службе на мелких дворах, в мелких армиях и администрации1 . Они остались здесь как здоровый и средний слой. Дворянство оставалось в своей большей части крестьянством. Не было большого мира и богатой жизни. «Раса» народа спала и ждала пробуждения в великое время. Здесь лежит, несмотря на опустошения последних десятилетий, богатство активной крови, которого нет ни у какой другой страны. Его можно разбудить и нужно сделать одухотворенным, чтобы быть готовым к огромным задачам в будущем и быть действенным. Но эти задачи сегодня имеются. Борьба за планету началась. Пацифизм либеральных столетий должен быть преодолен, если мы хотим жить дальше. Насколько глубоко зашли в нем белые народы? Является ли галдеж против войны духовным жестом или же серьезным отречением от истории за счет блага, чести и свободы? Но жизнь есть война. Можно ли отказаться от ее смысла и в то же время сохранить ее? Потребность феллахского покоя, застрахованное™ от всего, что мешает обычному распорядку дня, от судьбы в любом ее виде означает хотеть: какой-то вид мимикрии на мировую историю, замирание человеческих насекомых перед опасностью, «счастливый конец» бессодержательного существования и через скуку джазовой музыки и танцы негров играть похоронный марш великой культуры.

Но этого не может и не должно быть. Заяц обманет, быть может, лису, но человек человека не обманет. Цветной разглядывает белого, когда тот говорит о «человечестве» и вечном мире. Он чует неспособность и отсутствие воли себя защитить. Здесь важно большое воспитание, которое я обозначил как прусское и которое, пожалуй, любят также называть «социалистическим» - разве речь идет о словах? Воспитание, которое будит спящие силы через жизненный идеал не школы, знаний, образования, а духовной муштры, которое мобилизует то, что имеется, укрепляет его и приводит к новой крови. Мы не можем себе позволить быть усталыми. Опасность стучит в двери. Цветные не пацифисты. Они не держатся за одну жизнь, чья длительность есть единственная ценность. Они поднимут меч, если мы его опустим. Они боялись однажды белого, сейчас они его презирают. В их глазах написано осуждение, если белые мужчины и

107 За исключением государства Габсбургов, которое также истощило в своих границах германство и исчезло.

женщины ведут себя так, как они это обычно делают дома или в самих цветных странах. Однажды их охватил ужас от нашей власти - как германцев перед первыми римскими легионами. Сегодня, когда они сами стали силой, раскрывается их таинственная душа, которую нам никогда не понять, и смотрят на белых свысока, как на нечто вчерашнее.

Но наибольшая опасность еще не названа: что будет, если однажды соединятся классовая и расовая борьба для того, чтобы покончить с белым миром? Это соответствует природе вещей, и никакая из обеих революций не будет пренебрегать помощью другой только потому, что ненавидит ее носителей. Общая ненависть гасит взаимное презрение. И что будет, если во главе их встанет белый авантюрист, каких мы уже знаем, тот, чья дикая душа в теплице цивилизации не может дышать и пытается себя насытить опасностями в смелых колониальных аферах, у пиратов, в чужих легионах до того момента, когда он неожиданно увидит перед собой большую цель? С такими натурами подготавливает история свои большие неожиданности. Отвращение глубоких и сильных людей к нашему состоянию и ненависть глубоко разочарованных могут уже вырасти в возмущение, требующее уничтожения. То же было и во время Цезаря. Во всяком случае: если в Соединенных Штатах выступит белый пролетариат, негр будет тут как тут, а за ним будут индейцы и японцы ждать своего часа. Черная Франция в таком случае будет также мало стесняться перещеголять парижскую сцену 1792 и 1871 годов. И будут ли смущены вожди классовой борьбы, если беспорядки цветных откроют им путь? Они никогда не гнушались никакими методами. Ничего бы не изменилось, если бы Москва, как начальник, должна была бы замолчать. Она сделала свое дело. Дело развивается дальше само. Мы вели перед глазами цветных наши войны и классовую борьбу, себя унижая и предавая; мы требовали от них участия в этом. Стоит ли удивляться, что они в конце концов это сделают и для себя?

Здесь поднимается грядущая история выше экономической нужды и политических идеалов. Здесь вступают элементарные силы жизни сами в борьбу за все или ничего. Начальная форма цезаризма скоро станет определеннее, более осознанной, более неприкрытой. Маски века парламентского переходного состояния полностью упадут. Все попытки улавливать содержание будущего в партиях будут быстро забыты. Фашистские образования этого десятилетия перейдут в новые непредвиденные формы, и национализм в его сегодняшнем виде исчезнет. Останется как формирующая сила только воинственный, «прусский» дух везде, не только в Германии. Судьба, раньше осуществлявшаяся в значимых формах и великих традициях, будет делать историю в образе бесформенных отдельных силах. Легионы Цезаря снова просыпаются.

Здесь, может быть, уже в этом столетии, ждут последние решения своего человека. Перед ними утопают мелкие цели и понятия сегодняшней политики в ничто. Чей меч победит, тот и будет господином мира. Тут лежит жребий невиданной игры. Кто осмелится его бросить?

  • [1] Поэтому есть офицерские, судейские, священнические династии. На этом основано дворянство, духовенство и цеха.
  • [2] Untergang des Abendlandes И, S. 123.
  • [3] Так же как и белые в Южной Африке и Австралии.
  • [4] гг >1 повторяю: раса, которую имеет человек не та, к которой он принадлежит. Первая - этнос, другая - зоология.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ