ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИДЕИ ЛЕОНТЬЕВА

Главная идея политической социологии Леонтьева — это тезис об уникальности государственной формы для каждого отдельного государства. Народ, когда создает свое государство, выбирает для него определенную историческую форму, которую он затем сохраняет «до гроба исторического». Форма эта по мере развития в своей [1] [2]

основе остается неизменна и лишь отдельные ее элементы подвержены изменениям. Отказ от этой государственной формы может оказаться для данного народа катастрофическим и привести к гибели государства. Уникальность государственной формы Леонтьев связывает с ограниченной продолжительностью ее существования. Как для отдельного человека максимальная продолжительность жизни составляет примерно сто лет, так для государства таким сроком является тысячелетие. Редкие из государств в истории пережили этот срок. Продолжительность жизни государств определяется их судьбой и особенностями внутренней организации. Так, например, демократические республики, по мнению Леонтьева, живут меньше аристократических монархий и т. д.

В работе «Византизм и славянство» Леонтьев развивает тезис о принудительном характере государственной формы, которая но определению должна быть стеснительной, не позволяя обществу «растечься», поэтому Леонтьев говорит о необходимости жесткой политики и даже свирепости государства. Победивший в Европе либерализм разлагает, по мнению Леонтьева, устои культурной традиции и подготавливает гибель европейских государств. Поэтому в настоящее время особую важность приобретают для общества так называемые охранительные силы — церковь и государство. «Разрушив все старое, подкопавшись под все прежние верования, демократический либерализм, — пишет Леонтьев, — не дал взамен ничего созидающего и прочного... Ибо хотя вечного на земле нет ничего, но существуют явления сравнительно очень прочные. Прочно же у людей именно то, что по существу своему противоречит демократической свободе и тому индивидуализму, который она обусловливает. Смесь страха и любви — вот чем должны жить человеческие общества, если они жить хотят... Смесь любви и страха в сердцах...; Священный ужас перед известными идеальными пределами; любящий страх перед некоторыми лицами; чувство искреннее, а не притворное только для политики; благоговение при виде даже одном иных вещественных предметов, при виде иконы, храма, утвари церковной... Вот что созидает нации, вот что их единит, ведет к победам, славе и могуществу...»1 В этих словах содержится своеобразное кредо русского социолога, весь его консервативный пафос, итог последнего периода творчества, когда религиозные мотивы стали преобладать у Леонтьева. Особую роль

в борьбе с либерализмом, по мнению Леонтьева, должно сыграть монашество.

Важной проблемой, которой Константин Леонтьев уделяет значительное внимание, является проблема национальных государств и национализма. Он критикует современные ему политические движения националистического толка, считая их по природе своей явлениями космополитическими. Леонтьев приходит к такому заключению, потому что эти движения служат всеобщему смешению и уравнению, то есть процессу «гниения», который исходит прежде всего от европейских государств, заболевших этой болезнью эгалитарного прогресса. «Движение современного политического национализма, — пишет он, — есть не что иное, как видоизмененное только в приемах распространение космополитической демократизации»1. Рассуждая как врач, Леонтьев говорит о «заразности» этой европейской болезни и необходимости «подморозить» Россию.

Ставя проблему соотношения национального и общечеловеческого, Леонтьев полагал, что внести вклад в сокровищницу общечеловеческого можно, лишь служа национальным интересам и целям. Леонтьев критикует мнение Данилевского о том, что современная политика должна быть национальна и либеральна, полагая, что «национальное начало, лишенное особых религиозных оттенков и формы, в современной, чисто племенной наготе своей, есть обман... Племенная политика — есть одно из самых странных самообольщений XIX века»[3] [4]. Такие понятия, как «племя», «национальность», «общий язык» и другие, к которым апеллируют представители националистических движений, не являются, по мнению Леонтьева, определяющими и уступают место более важным характеристикам духа, таким как культура, понимаемая им как система религиозных, политических, нравственных и других идей, ценностей и принципов. Он утверждает: «Племенные чувства и сочувствия кажутся сразу довольно естественными и понятными. Но и в них много необдуманности, много суеверия и фразы. Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? За что его любить? За кровь? Но кровь, ведь, с одной стороны, ни у кого не чиста, и Бог знает, какую кровь иногда любишь, полагая, что любишь свою, близкую. И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное! Все великие нации очень смешанной крови. Язык? Но язык что такое? Язык дорог особенно как выражение родственных и дорогих нам идей и чувств. Любить племя за племя — натяжка и ложь. Другое дело, если племя родственное хоть в чем-нибудь согласно с нашими собственными идеями, с нашими коренными чувствами»1. Леонтьев считает, что не тело (племенная и национальная принадлежность) является определяющим как в жизни отдельного человека, так и в жизни народа, а его дух, система принципов поведения, зафиксированных в религии и культуре.

Развенчивая политический национализм, Леонтьев показывает всю пагубность и опасность его для государства и культуры: «Идея же национальностей в том виде, в каком ее ввел в политику Наполеон III, в ее нынешнем модном виде, есть не что иное, как тот же либеральный демократизм, который давно уже трудится над разрушением великих культурных миров Запада. Равенство лиц, равенство сословий, равенство (т. е. однообразие) провинций, равенство наций — это все один и тот же процесс; в сущности, все то же всеобщее равенство, всеобщая свобода, всеобщая приятная польза, всеобщее благо, всеобщая анархия либо всеобщая мировая скука. Идея национальностей чисто племенных в том виде, в каком она является в XIX веке, есть идея, в сущности, вполне космополитическая, антигосударственная, проти-вурелигиозная, имеющая в себе много разрушительной силы и ничего созидающего, наций культурой не обладающая; ибо культура есть не что иное, как своеобразие; а своеобразие ныне почти везде гибнет преимущественно от политической свободы. Индивидуализм губит индивидуальность людей, областей и наций»[5] [6]. Придя к такого рода парадоксальным на первый взгляд выводам, Константин Леонтьев остается последовательным в своем понимании культуры как обособленности, оригинальности, своеобразия и в понимании развития как процесса обособления при сохранении единства.

В отличие от Данилевского Леонтьев не абсолютизирует славянство, считая его в культурном смысле непонятным, а в политическом смысле даже вредным для России. Он высказывает мысль об опасности последнего: «Мы впредь должны смотреть на панславизм как на дело весьма опасное, если не совсем губительное»[7]. Политический панславизм он предлагает заменить на «культурофильство»: «Для нас политика чисто славянская есть политика революционная, космополитическая. Истинное (т. е. культурное, обособляющее нас в быте, духе, учреждениях) славянофильство (или — точнее — культурофильство) должно отныне стать жестоким противником опрометчивого, чисто политического панславизма»1. Идею славянства Леонтьев предлагает заменить византизмом. Византизм как принцип, как имеющая свой стиль культурная традиция, по мнению Леонтьева, тесно связана с православием, самодержавием и пессимизмом по отношению к земной жизни. Славянство же не имеет своих исторических форм и может представлять только обычный племенной принцип, который есть не что иное, как обратная сторона космополитизма.

Идее панславизма Леонтьев противопоставляет идею русизма как продолжение культурной традиции византизма. «Идея православнокультурного русизма, — пишет он, — действительно оригинальна, высока, строга и государственна. Панславизм же во что бы то ни стало — это подражание и больше ничего. Это стремление быть как все. Это все та же общеевропейская революция. Нужно теперь не славянолюбие, не славянопотворство, не славяноволие; нужно сла-вяномыслие и славянотворчество, славяноособие. Русским в наше время надо, ввиду всего перечисленного мною прежде, стремиться со страстью к самобытности духовной, умственной и бытовой... И тогда и остальные славяне пойдут со временем по нашим стопам»[8] [9].

Константин Леонтьев ясно показал, что те, кто выступает с национальными идеями, являются космополитами, т. е. людьми, стремящимися разрушить органически сложившуюся национальную культуру, органически сложившиеся общественные связи. Такая установка отличала Константина Леонтьева от других славянофилов и даже Н. Я. Данилевского, которые остались в глубине души либералами, сторонниками социальных реформ в России. Этот взгляд на современное ему российское общество позволил Леонтьеву предвидеть угрозу революции и полосы социальных конфликтов. Стремясь остановить распространение в России либеральных европейских идей, Леонтьев предлагает «подморозить» Россию, однако, заботясь о будущем процветании России, он строил планы захвата Константинополя и выхода России к теплым мировым океанам.

  • [1] Леонтьев К. Н. Изрбанное. М., 1993. С. 154.
  • [2] Там же. С. 153.
  • [3] Леонтьев К. Н. Избранное. М., 1993. С. 309.
  • [4] Леонтьев К. Н. Моя литературная судьба. М., 1991. С. 64.
  • [5] Леонтьев К. Н. Избранное. М., 1993. С. 105.
  • [6] Там же. С. 106.
  • [7] Там же. С. 336.
  • [8] Леонтьев К. //. Избранное. М., 1993. С. 349.
  • [9] Там же. С. 349.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >