Становление и развитие источниковедения. Источниковедческие проблемы в историографии и общественной мысли конца XIX — начала

XX в. Источниковедение развивалось в тесной связи с развитием исторической науки в целом. Элементы критики источников встречаются уже в трудах античных историков Греции и Рима — Геродота, Фукидида, Тита Ливия, Тацита и др. В средние века, когда в связи с утверждением в Европе христианства как господствующей религии наследие «языческой» древности было на долгое время забыто, а засилье церковной идеологии с ее непререкаемыми догмами тормозило развитие критической мысли во всех отраслях знания, первичные источниковедческие навыки оказались утраченными. Заметное продвижение вперед в этой области произошло лишь в эпоху Возрождения и связано с деятельностью историков-гуманистов, например, Флавио Бьондо и в особенности Лоренцо Валла, доказавшего подложность так называемого «Константинова дара» (документа, которым папство обосновывало свои притязания на верховную светскую власть над западной частью бывших владений Римской империи).

Как самостоятельная дисциплина источниковедение складывается в новое время. Важный этап в его становлении приходится на первую половину XIX в., когда в области исторического познания стала все отчетливее ощущаться потребность в критической проверке накопленного к тому времени фактического материала. С другой стороны, это был период, когда передовая общественная мысль усиленно искала внутренние закономерности движения истории и начинала на ошупь постигать обусловленность событий и явлений, из которых оно сплетается. Тем самым складывалось понимание того, что смысл и содержание сохранившихся свидетельств о прошлом должны раскрываться исходя из условий эпохи, к которой они относятся, т.е. вырабатывался принцип исторического подхода к источнику.

Термин «источниковедение» (Quellenkunde) впервые был употреблен составителями изданной в 1830 г. библиографии «Источниковедение германской истории». Немецкий историк Л. Ранке (1795— 1886) в 1834 г. в Берлинском университете впервые ввел такую форму обучения студентов, как семинарские занятия, которые посвящались именно критическому анализу источников. Тщательное изучение источников отвечало требованию писать историю «так, как это происходило на самом деле». В своих исследованиях Ранке обратил внимание на ряд вопросов собственно источниковедческого характера (установление подлинности источника, необходимость сопоставления разных источников, оценка достоверности их содержания и т.д.). В последние десятилетия XIX в. вышли первые специальные источниковедческие труды: И.Г. Дройзена (1808—1884) и Э. Бернгейма (1850—1942) — в Германии, Э. Фримена (1823— 1892) — в Англии, Ш.-В. Ланглуа (1863—1920) и Ш. Сеньобоса (1854—1942) — во Франции. В России в начале XX в. крупный вклад в разработку теоретических и методологических проблем источниковедения внес А.С. Лап-по-Данилевский (1863—1918).

Становление источниковедения как самостоятельной дисциплины происходило в рамках более общего процесса, развернувшегося в XIX в. в сфере социального познания. История уже не являлась единственной наукой, изучавшей человеческое общество, — появилась социология, возник вопрос о том, чем она отличается от истории по своему предмету и методу. В самом общем виде он решался тогда так: история на основе сохранившихся источников изучает прошлое, а в этом прошлом — особенное, единичное, неповторяюшееся; социология же занимается по преимуществу настоящим, специально собирая массовые данные для выявления в общественном развитии устойчивых тенденций, регулярности, повторяемости. Помимо этого разграничения между историей и социологией, внутри самой исторической науки выделялись различные школы, чьи специфические позиции находили выражение и в источниковедческих подходах.

В западноевропейской культуре середины XIX — начала XX в. господствовало влияние позитивизма — философского течения, которое в противовес абстрактным умозрительным конструкциям поднимало на щит положительное (позитивное), основанное на данных опыта знание. Подобные взгляды сложились под впечатлением от огромных успехов естественных наук, принимавшихся позитивистами за эталон научного познания вообще. Именно в русле позитивизма возникла и стала развиваться социология. Применительно к истории позитивистские установки предполагали опору на точные, извлеченные из документов, критически проверенные факты. Тем самым был дан серьезный стимул публикации источников и разработке методов их анализа. Книга Ланглуа и Сеньобоса «Введение в изучение истории» (1897 г.) долгое время оставалась одним из лучших практических руководств по источниковедению.

В последние десятилетия XIX в. в научных кругах получало известность открытое К. Марксом (1818—1883) и Ф. Энгельсом (1820— 1895) материалистическое понимание истории. В марксистской концепции история рассматривается как процесс смены социально-экономических формаций, а изменениям в способе производства материальных благ отводится в конечном счете определяющая роль в ходе исторического развития. Из экономической организации общества возникает его разделение на классы и классовая борьба. Через нее проявляется коренящаяся в экономических отношениях необходимость, действующая в истории отнюдь не автоматически. «...Люди сами делают свою историю, однако в данной, их обусловливающей среде, на основе уже существующих действительных отношений, среди которых экономические условия, как бы сильно ни влияли на них прочие — политические и идеологические, — являются в конечном счете все же решающими...» — писал Энгельс в 1894 г. . Теоретики и политические деятели социал-демократии конца XIX — начала XX в. создали ряд работ, написанных с позиций материалистическо- [1] го понимания истории или разъяснявших эту концепцию, но среди них не было трудов, специально посвященных источниковедческим проблемам.

При всех заслугах историков-позитивистов в развитии источниковедения, их подходу к источникам были свойственны существенные изъяны. Источники, на основе которых познается историческая реальность, позитивисты уподобляли объектам познания в естественных науках, возникшим независимо от человека и его деятельности, а задачи источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин были склонны сводить лишь к собиранию фактов и обработке документального материала с помощью чисто технических приемов, нейтральных по отношению к общим представлениям исследователя об историческом процессе.

Уже в 80—90-е гг. XIX в. свойственное позитивистам подведение общественного познания под категории и методы естественных наук вызвало критику со стороны их философских противников — в частности, в Германии (В. Дильтей, неокантианцы — Г. Риккерт, В. Вин-дельбанд). Дильтей, назвавший свою теорию «философией жизни», считал историю непосредственным проявлением жизни и отождествлял ее с саморазвитием духа (сознания), которое не может быть объяснено разумом, но доступно постижению посредством интуиции и сопереживания. С этими позициями сопоставима источниковедческая концепция Лаппо-Данилевского, в рамках которой источник рассматривался как продукт культуры, произведение человека, оставившего в нем след своей «одушевленности». Поэтому и анализ источника понимался русским ученым не как бесстрастное его препарирование, а как своего рода диалог «двух сознаний» — исследователя и того, чьим творением источник является.

Таким образом, позитивисты и антипозитивисты по-разному решали проблему взаимоотношений историка и источника. Она останется одной из ключевых и в позднейших историографических поисках и дискуссиях.

Еше одна проблема основополагающего значения — это вопрос о том, является ли историческое знание строго научным по своим результатам, доступна ли ему объективная истина, в какой мере возможности ее постижения зависят от источников исследования, с одной стороны, и от воздействия на историка идейно-политического климата его времени — с другой. В советский период эта проблема связывалась с понятием партийности исторической науки, что на практике зачастую означало заданность концепции, предвзятость выводов исследования.

О том, является ли история наукой, насколько она беспристрастна, вправе ли историк вносить в оценку событий прошлого отзвук мыслей и чувств, навеянных современной ему «злобой дня», шли споры еше в конце XIX — начале XX в. Позитивисты в принципе настаивали на том, что историк, подобно естествоиспытателю, обязан полностью «отключить» собственные политические симпатии и изложить лишь точно установленные факты, не выражая своего отношения к ним. Однако они далеко не всегда действительно соблюдали этот принцип (самый яркий, но не единственный пример — тенденциозно-враждебное освещение И. Тэном Великой французской революции). Опыт показывал, что абсолютная нейтральность историка по отношению к изображаемому невозможна. Об этом говорил в полемике с итальянскими позитивистами один из первых приверженцев марксизма в академической среде, профессор Римского университета Антонио Лабриола (1843—1904): «Нет такого историка, который мог бы считаться совершенно беспристрастным, ибо, чтобы быть таковым, он должен был бы встать вне всех точек зрения, — а это так же невозможно для нормального интеллекта, как и для нормального глаза»[2]. Лабриола восставал и против тенденции к чистой описательности, свойственной историкам-позитивистам с их фетишизацией источника, факта и приводившей некоторых из них к сомнениям в познавательных возможностях истории, в ее способности понять прошлое. Он подчеркивал, что выработанные вспомогательными историческими дисциплинами научные приемы эффективны в познавательном отношении лишь при условии, если исследователь обладает ясным пониманием основных закономерностей изучаемых событий.

Позитивисты не отрицали существования в жизни общества определенных закономерностей, но считали их вполне аналогичными законам природы, действующими независимо от человека, как бы автоматически, выявление же их относили к задачам не истории, а социологии. В применении к историческому процессу объясняемая таким образом закономерность выглядела как фатально заданная, железная необходимость. Но тем самым исторически необходимое отождествлялось с неизбежным, а то, что совершилось, рассматривалось как единственно возможное и в сущности оправдывалось.

В марксистской теоретической литературе второй половины XIX — начала XX в. подобные вопросы обычно возникали в том или ином полемическом контексте. Маркс в письме в редакцию русского журнала «Отечественные записки» (1877) резко возражал народниче-с кому идеологу Н. К. Михайловскому, истолковавшему его очерк возникновения капитализма в Западной Европе как «историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказываются...»[3]. Он подчеркивал, что внешне сходные исторические явления познаются в своей истинной значимости лишь тогда, когда конкретное исследование предшествует обобщению, а не наоборот. Энгельс, как и Маркс, настаивал на том, что в науке не должно быть места предвзятости, подчинения внешним по отношению к ней побуждениям — даже если это политический и социальный идеал самого ученого: «Коль скоро речь идет о “человеке науки”, экономической науки [в контексте имелась в виду экономическая теория Маркса — И.Г.), то у него не должно быть идеала, он вырабатывает научные результаты, а когда он к тому же еше и партийный человек, то он борется за то, чтобы эти результаты были применены на практике»[4]. Иначе говоря, Энгельс считал, что в процессе исследования ученый должен стремиться к предельной объективности, но когда исследование закончено, он может и обязан отстаивать достигнутые результаты научного поиска со своей партийной позиции.

В. И. Ленин (1870—1924) впервые затронул проблему объективности и партийности в науках об обществе в 90-е гг. XIX в. в связи с оценкой перспектив развития капитализма в России. Возражая так называемым легальным марксистам (П.Б. Струве и другие будущие либералы), он считал недостаточным констатировать объективную обусловленность этого процесса без рассмотрения порождаемых капитализмом взаимоотношений общественных классов. Подобному «узкому объективизму» он противопоставил «объективизм классовой борьбы», позицию «материалиста» [т.е. приверженца материалистического понимания истории), который «с одной стороны, последовательнее объективиста и глубже, полнее проводит свой объективизм. Он не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выясняет, какая именно общественно-экономическая формация дает содержание этому процессу, какой именно класс определяет эту необходимость... С другой стороны, материализм включает в себя, так сказать, партийность, обязывая при всякой оценке события прямо и открыто становиться на точку зрения определенной общественной группы»[5]. Позднее Ленин специально обратил внимание на то, что в общественных науках исследование может быть объективным лишь при опоре на «фундамент из точных и бесспорных фактов», предостерегая против пристрастного отбора и чисто иллюстративного использования фактического материала[6].

Не являясь собственно источниковедческими разработками, эти положения теоретиков марксизма тем не менее позволяют говорить о том, что они ориентировали своих последователей на самое пристальное и непредвзятое изучение материала источников как необходимое условие познания глубинных связей исторических явлений и действующих в истории объективных закономерностей. Партийность же в их понимании не имела ничего общего с подгонкой результатов исследования под изначально заданную схему или приспособление таковых к определенным политическим интересам.

Вряд ли правильно считать, что в нынешних условиях уже нет надобности затрагивать эту проблему, считать ее лишь реликтом советского прошлого отечественной исторической науки. Сама проблема — как бы ни называть явление, о котором идет речь, — существует и привлекает внимание признанных мэтров исторического знания. Сошлемся на одного из них — французского историка Анри-Иренэ Марру. В солидном труде «История и ее методы» с участием авторов разных взглядов он писал, что историк не может претендовать на полную беспристрастность, т.к. при изучении прошлого имеет дело с теми же человеческими проблемами и ценностями, которые не безразличны ему самому, — но должен «насколько возможно заставить умолкнуть собственные страсти, чтобы их разгул не помешал ему прислушаться к слабому голосу прошлого»[7]. Историку в его диалоге с прошлым подобает позиция не апологета или разоблачителя, а критического отношения также и к себе — своему кругозору и работе с источниками.

  • [1] Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 39. С. 175.
  • [2] 1аЬпо1а А. Бсгкй уагн сИ ШовоНа е роПйса гассоШ е риЬЫюай ёа В. Сгосе. Вап, 1906. Р. 234.
  • [3] Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 120.
  • [4] Там же. Т. 36. С. 170.
  • [5] Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 1. С. 418—419.
  • [6] Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 30. С. 350—351.
  • [7] Marrou H.-I. Comment comprendre le m?tier historique//L’Histoire et ses methods. Volume publi? sous la dir. de Charles Samaran, de l’Institut. Paris, 1973. P. 1519.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >