Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Право arrow Законы из-за границы: политико-правовые аспекты классического евразийства

Государство и территория

Территориальный момент государства имел для евразийцев особенное значение: они подчеркивали неразрывную связь развития общности с пространством, которое она занимает1. Авторы считали неправильным, что науки об обществе и государстве существовали в отрыве от географии. Такой недостаток нужно было исправить созданием русской версии нового учения «о географическом распространении и географическом характере политических объединений (государств)», которое Савицкий называл геополитикой[1] [2].

Геополитические основы учения о территории

Значимость территориального момента для евразийцев лучше всего проиллюстрировать на примере эволюции взглядов Н. Н. Алексеева на государство.

В доевразийских «Очерках по общей теории государства» автор отрицал, что территориальность есть необходимый признак государства[3]. По Алексееву, государство территориально лишь в силу того, что оно фактично. Государство должно иметь территориальный характер, поскольку в мире наличествует множество государств — ин-дивидуаций понятия государства, им необходимо разграничить свои юрисдикции.

Исходя из законов индивидуаций, считал Алексеев, коллективные единицы во властных союзах связаны «с определенным куском земли, с определенной, ограничивающей их власть частью физического пространства. Но это тот эмпирический признак, который ни в коем случае не вытекает из самой идеи государства, ибо общение и власть способны, по-видимому, выходить из этих эмпирических границ, расширять их все более и более, охватывать все большее и большее количество существ, становиться, стало быть, универсальной. Иными словами, с точки зрения родовой сущности государства, признак территории не может рассматриваться в качестве необходимого и кон-ституитивного»[4]. {Но ведь государство может существовать только в силу того, что оно фактично, не существует идеи государства, подобной идее треугольника. — Б. Н.)

Идея «универсальной монархии», по мнению Алексеева, не предполагает ограничения государства территориальными рамками1. В контексте мирового государства, не обремененного соседством с другими, значение территории перестает быть фундаментальным. Единственно важным становится фактор гражданства, персональный по своей сути.

Воля к мировому господству характерна не только для государств XX—XXI вв., но и для древних империй, например империи Чингисхана, стремившейся к «последнему морю». Э. Хара-Даван предрекал: «То, что едва не осуществилось в XIII веке силой оружия, возможно, состоится путем мирного соглашения народов в XX веке»[5] [6].

Суждения Алексеева о внетерриториальности государства схожи с современными интерпретациями «всемирной империи». Левые «шмиттеанцы» М. Хардт и А. Негри пытаются представить подобную «Империю» как внетерриториальную форму политической власти над всем «цивилизованным миром»[7]. Такое понятие государства также принципиально вневременно; если под временем понимать историческое время, империя стремится упразднить это время внутри себя, создать представление о вечном характере своего правления[8].

Евразийство с его концепцией «месторазвития», идеей единства народов в силу близости их исторических судеб, не могло согласиться с подобным видением. Евразийство в противовес Хардту и Негри «территориально» и «исторично». Типично евразийским можно считать мнение Карсавина, пусть даже и высказанное после ухода из движения: «Не может быть государства без территории, как утверждают правоведы — теоретики государства. (...) Конкретная территория — это не только некоторая площадь земли, абстрактная поверхность, но и определенные свойства этой земли, конкретный и живой край со своей растительностью и животным миром; то есть, по существу, географический индивид»[9].

Евразийцы были принципиальными противниками любого «мирового государства», поскольку оно, по их мнению, нивелировало бы культурное своеобразие народов. Они также стремились разбить ту призму, сквозь которую современная им гуманитарная наука рассматривала территориальный аспект государства. Евразийцы пытались вернуть началу территории его первоначальную телесность, призывали не смешивать должное с эмпирически данным, отвлеченное — с непосредственно воспринимаемым.

В силу этих причин Алексеев скорректировал свое видение территориального момента. В «Теории государства» ученый назвал территориальность необходимым признаком государства и рассуждал о ней до того, как начать повествование о населении и власти. Новый вывод состоял в том, что бессмысленно размышлять о том, как государство может соотноситься с территорией как с абстрактным пространством. Нужно мыслить государство только в связи с конкретной территорией, определяемой прежде всего природными свойствами.

Алексеев критиковал воззрения, «размывающие» реальность территории как ключевого момента государства: «Вместо изучения общих реальных связей между землей и живущими на ней человеческими обществами общая теория государства занялась анализом нормативно-юридического и отчасти политического вопроса о том, как должно относиться государство к своей территории. Отсюда и возникли разнообразные современные “теории”, общим признаком которых является более или менее неосознанное смешение вопроса о существующем с вопросом о должном»[10].

Евразийцы отрицали возможность создания универсального юридического учения о территории. По их мнению, нельзя сформулировать каких-либо выводов относительно связи абстрактного политического строя с абстрактной территорией; необходимо сравнивать данности: описывать и анализировать конкретный политический строй в его взаимосвязи с конкретной, «живой» территорией.

Евразийцы пытались уйти от кантианского суждения о пространстве как априорной категории, присущей созерцательной деятельности человека. Такой подход подталкивал к выводу, что вещи являются человеку находящимися в пространстве, поскольку он их воспринимает, уже имея в сознании эту мерку. Это видение благоприятствовало учениям о территории государства как абстрактном пространстве, способном вмещать любые политические феномены, мыслимые наблюдателем, который в отличие политического пространства выглядит конкретной, а не абстрактной точкой отсчета. В таком контексте пространство государства — пустота, в которой пребывают политические субъекты. Его роль — служить рамкой для их интеракций.

К. Шмитт пытается переосмыслить этот подход с точки зрения социологического и исторического конструктивизма: «Пространство становится пространством достижения... не мир находится в пространстве, но пространство находится в мире и подле мира»1. Человек вовсе не существует в абстрактном пространстве, ограничения которого заданы познавательной деятельностью субъекта. Последний творит пространство своим движением, актами познания и присвоения. Пространство вообще, и пространство конкретное, т. е. территория, карта земли, нулевые меридианы, границы материков, — результат культурной и политической борьбы, а не открытия чего-то существовавшего. «Конкретный порядок», реально существующая социальная система, следует судьбе присвоенного «пространства». В «Номосе земли...» (1950) Шмитт подвергает сомнению традиционный перевод «номоса» как «закона» (Gesetz). «Номос» для автора не просто обязательное правило или акт суверена, это «первая мерка земли», первичное основание собственности на землю, «мера, в соответствии с определенным порядком делящая поверхность Земли и ее локализующая, а также заданная этой мерой форма политического, социального и религиозного порядка»[11] [12].

Подход Шмитта позволяет истолковать евразийскую историософию конструктивистски. Империя Чингисхана предстает первичным субъектом, создавшим интеграционную логику исторического развития Евразии. Первичный акт творения создал контур Евразии. «Воображаемая география», в которую многие начинают верить, впоследствии кажется естественной и предзаданной.

Для евразийцев социальное пространство максимально конкретно, даже телесно. И. А. Исаев именовал евразийство «геополитической утопией». Придираясь к формулировке, можно заметить, что утопия существует лишь в воображении, но не в пространстве. Евразийцы говорили о территории как конкретном пространстве, и в этом смысле они неутопичны. Если использовать термин «утопия», как это делал К. Маннгейм, она предстает ориентированной на будущее системой воззрений, дела акцент на предзаданности исторического процесса и следующей за мифологической логикой конкретного «места», «среды», «территории». Евразийство утопично, не «атопично»: воображаемая Евразии может быть помыслена и очерчена не только пространственно, но даже культурно-географически.

«Живая земля», конкретная территория, являющаяся основой развития государства, предельно значима для евразийцев; одним из важнейших для них конструктов стало понятие «месторазвитие», отдаленно напоминающее шмиттеанскии «конкретный порядок» и германское ЬеЬепзгаиш («жизненное пространство»), «Месторазвитие» обозначает определенное отношение между общностью людей и конкретной территорией; оно, по мнению евразийцев, определяет судьбу социальной общности.

  • [1] Вопросу о территории посвящены работы П. Н. Савицкого («Континент-Океан», «Географический обзор России-Евразии», «Хозяин и хозяйство», «Географические и геополитические основы евразийства»), статьи и трактаты Н. Н. Алексеева («Государственный строй», «Советский федерализм», «Теория государства»), труды Г. В. Вернадского («Против солнца», «Начертания русской истории»), статьи К. А. Чхеидзе («Национальная проблема», «Лига Наций и государства-материки») и др.
  • [2] См.: Савицкий П. Н. Геополитические заметки по русской истории // Савицкий П. Н. Избранное. М., 2010. С. 279.
  • [3] Такого же мнения придерживался и Л. А. Тихомиров. См.: Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. С. 46.
  • [4] Алексеев Н. Н. Очерки по общей теории государства. С. 43.
  • [5] См.: Алексеев Н. Н. Очерки по общей теории государства. С. 42.
  • [6] Хара-Даван Э. Чингис-хан как полководец и его наследие. Элиста, 1991. С. 142.
  • [7] «Идея Империи определяется прежде всего отсутствием границ: ее владычество не знает пределов. Первое и самое главное в концепции Империи — это утверждение системы пространственной всеобщности, то есть, по сути, власти над всем “цивилизованным” миром» (Хардт М., Негри А. Империя. М., 2004. С. 14).
  • [8] См.: Хардт М., Негри А. Указ. соч. С. 14.
  • [9] Карсавин Л. П. Государство и кризис демократии. С. 183.
  • [10] Алексеев Н. Н. Теория государства. С. 404.
  • [11] Шмитт К. Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию чуждых пространству сил // Шмитт К. Номос земли в праве народов Jus Publicum Europaeum. СПб., 2008. С. 568—569.
  • [12] Шмитт К. Номос земли в праве народов Jus Publicum Europaeum. С. 52.
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 

Популярные страницы