Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Право arrow Законы из-за границы: политико-правовые аспекты классического евразийства

Форма правления

Подобными рассуждениями объясняется то недоумение, какое возникало у Трубецкого, когда его спрашивали в 1920-х гг., являются ли евразийцы монархистами или республиканцами[1]. Он часто не мог дать на этот вопрос прямой ответ, что вызывало у собеседников определенное непонимание. Трубецкой объяснял «ненахождение общего языка» тем, что евразийцы и не стремились ответить на эти вопросы. Для евразийцев, по его мнению, «проблема взаимоотношений между политикой и культурой поставлена совершенно иначе»[2].

Выше уже подчеркивалось, что Карсавин называл политику учением о культуре как о целом, связанном с развитием соборного (симфо-нически-коллективного) субъекта[3], поэтому Трубецкой отвергал «не то или иное политическое убеждение старых направленцев, а тот культурно-исторический контекст, с которым это убеждение сопряжено в сознании старых направленцев»[4].

Евразийство пыталось, переосмыслив политико-правовые проблемы, поставить себя вне правых и левых, республиканцев и монархистов в том числе потому, что отрицало первостепенность вопроса о форме правления как важнейшей абстракции, позволяющей описать определенный аспект государственного строя.

Данному выводу можно найти несколько объяснений: практическое (утилитарное) и теоретическое (юридико-социологическое)1. Первое заключалось в том, что евразийство, утаивая вопрос о предпочтительной форме правления в духе «непредрешенчества», привлекало в свои ряды не только монархистов, но и республиканцев: подобное различение было достаточно важным в среде эмиграции. К евразийцам примыкали как группа офицеров-монархистов Меллера-Зако-мельского[5] [6], так и республиканцы (Сувчинский и Карсавин). Недопустимость привязанности к той или иной форме правления привела к тому, что на рубеже 1920—1930-х гг. Трубецкой написал Сувчинскому (в 1928 г.)[7] и Савицкому (в 1931 г.)[8] о невозможности дальнейшего сближения с монархистами. К тому же монархист Меллер-Закомель-ский впоследствии занял расистские позиции, которые евразийцы не разделяли.

Что же касается теоретической составляющей, то в связи с заявленным пониманием власти отнюдь не форма правления, по мнению евразийцев, определяла государственной строй. Трубецкой (как лидер движения) сформулировал догму, обязательную, по сути, для остальных: «Теоретически и практически важно не то, срочны или бессрочны обязанности и функции главы государства, а то, каковы эти обязанности и функции. Да и этот вопрос, в конце концов, не самый существенный... Типы отбора правящего слоя, а вовсе не типы правления существенно важны для характеристики государства (...) Существенно важно во всех этих случаях не различие между монархией и республикой, а различие между аристократическим и демократическим строем, т. е. между двумя типами правящего слоя»1.

Двум типам отбора Трубецкой противопоставил тип идеократиче-ский как наиболее органичный для России, т. е. способ формирования ведущего слоя по принципу верности общему миросозерцанию, а не в силу избрания (демократический тип) или происхождения (аристократический тип).

Исходя из критерия отбора правящего слоя, Трубецкой не видел сущностных различий между конституционной монархией и парламентской республикой, поскольку отбор в правящий слой, исключая главу государства, проходил посредством конкуренции и избрания. Однако суждение о том, что конституционная монархия не является подлинной монархией, все же неоригинально: к таким же выводам пришли в XVII в. Т. Гоббс, в XVIII в. — И. Кант, в первой трети XX в. — К. Шмитт.

«Учение о конституции» (1928) Шмитта, опубликованное годом позже статьи Трубецкого об идеократии, содержит следующее мнение: «С помощью принципов гражданской свободы любое государство может ограничиваться в осуществлении государственной власти, несмотря на его форму государства или правительства. Осуществление этих принципов превращает любую монархию в ограниченную конституционно-законодательным образом — так называемую конституционную монархию, в которой важнейшим является уже не монархия, а конституционный момент»[9] [10]. Под последним утверждением подписались бы все евразийцы безо всякого исключения.

Заметны пересечения, случайные или сознательные, евразийских высказываний с работами иных европейских ученых. Сувчинский пишет о том, что современные ему европейские монархии «уже давно не являются формами автократической государственности и скорее подходят по типу к тем политическим системам, которые называются демократическими. Таковы — болгарское царство, королевство румынское... королевство бельгийцев»[11]. Сравним эту цитату с точкой зрения британского юриста Дж. Брайса: «Существует достаточно республик, которые не являются демократиями, и множество монархий, как Великобритания и Норвегия, которые суть демократии»[12].

Разумеется, Сувчинский не заимствовал полностью данную мысль у Брайса, тем более совпадение не дословное. Он даже и не пытался пересказать его собственными словами, поскольку далее евразиец пишет о том, что Великобритания, в отличие от иных конституционных монархий, является единственной подлинной монархией во всей Европе.

По всей видимости, европейская правовая традиция, в рамках которой данный вопрос обсуждался на протяжении XVII—XX вв., в том числе такими авторами, как К. Роттек, Д. Брайс, К. Шмитт и др., в 1920-х гг. пришла к определенному консенсусу относительно смешанной формы правления и ее разновидностей — конституционной монархии и парламентской республики. Данное конвенциональное равновесие и было взято на вооружение евразийцами, либо же те, наблюдая политические процессы в Европе, пришли к таким же выводам, но далеко не первыми. О том, что многие евразийцы интересовались западноевропейскими исследованиями в области конституционного права и политической науки и были знакомы с упомянутыми авторами, говорит то, что Алексеев ссылается на Брайса в «Теории государства», хотя и по другому поводу1. Первый цитирует и К. Шмитта[13] [14], но не его «Учение о конституции», а «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма» (1923).

Приближаясь к сути спора о форме правления, Алексеев, как и Шмитт, сразу же уточнял, о какой монархии идет речь. Если речь идет об абсолютной монархии, то между ней и республикой, подчеркивал русский юрист, наличествуют кардинальные различия: «Ибо всякая республика, представительная или непосредственная, если брать ее в новейшем европейском понимании, теснейшим образом связана с идеей правового государства, то есть такой политической формы, которая обеспечивает и защищает права граждан и чувствует себя связанной правом, иными словами, является государством с ограниченной, а не абсолютной властью»[15].

Вместе с тем Алексеев и Шмитт употребляют понятие политической формы в различных значениях. Первый может назвать правовое государство политической формой, тогда как второй указывает, что конституция современного ему правового государства сочетает в себе элементы различных политических форм (монархии, демократии и аристократии), а также принцип ограничения полномочий государственной власти. Впрочем, сущностных сходств между авторами гораздо больше: они солидарны в том, что «ограниченная же монархия есть так называемая смешанная форма государственного устройства, в которой высшая власть в государстве в том или ином виде разделена между народом и монархом»1.

Алексеев, ссылаясь на немецкого конституционалиста Р. Редслоба в «Теории государства» (1931), подчеркивает, что в «исторических своих корнях система парламентаризма органически связана с конституционной монархией»[16] [17]. Сущность подобной монархии, в которой глава государства являлся нейтральной фигурой, способствовала построению подобной формы правления. «Парламентский режим, — как говорит Редслоб, — можно сравнить с весами. Номинальный носитель власти, монарх или президент, держит их в своих руках»[18].

Таким образом, нужно отметить, что евразийцы вовсе не считали форму правления бессмысленной характеристикой[19]. Их тезис был в том, что общество, достигнув определенной стадии развития и сменив аристократический тип отбора на демократический, с необходимостью требует ограничения полномочия государственных органов — монарха или выборного органа, поэтому форма правления не имела для евразийцев решающего значения. Они считали современные им формы правления ограниченными, смешанными: конституционная монархия и республика, в сущности, одно и то же.

По этой причине Трубецкой предлагал признать первичным при описании государства вовсе не юридико-политический фактор (форма правления), а фактор социологический (тип отбора правящего слоя). Последний и определяет механизм выборов, влияет на избирательное право, иные элементы системы права. Подобный уклон в политическую социологию сближал евразийство с теориями элит В. Парето, Г. Моска и др.[20]

Впоследствии Трубецкой изменит свою точку зрения. Однако во второй половине 1920-х гг. вопрос о форме правления имел существенное значение лишь для некоторых евразийцев. Среди них — монархисты Я. Д. Садовский и П. Н. Малевский-Малевич. Последний, поддерживавший, как и Савицкий, выборную монархию, выступал от имени евразийцев в 1926 г. в Нью-Йорке с докладом «Православное царство, Царь Родоначальник, а не наследник»1.

В противовес Савицкому Сувчинский отрицал возможность установления любой монархии в России, пытаясь в статье «Монархия или сильная власть» (1927) обосновать, что в России монархия по ряду причин пока невозможна. Во-первых, считал Сувчинский, автокра-тичность государственной власти возможна в монархии только тогда, когда полномочия монарха сопряжены с абсолютностью его суверенитета. В Советской России автократичность правления основывается на том, что «верховенство власти» поддерживают не авторитет династии, а «народные корни». Во-вторых, подчинение в монархии основано на признании иноприродности и сакральности правящей династии. Но после революции 1917 г. власть захватили люди сугубо «земные» и «соприродные», поэтому нельзя сразу установить монархию: произойдет противоестественное смешение сакрального и мирского.

Сувчинский считал, что «нужно искать будущие формы русской государственности в принципе народной автократии, наилучшим образом сочетающей в себе народный суверенитет с началом народово-дительства»[21] [22]. Принцип «народоводительства» толкуется автором «идеократически», «в том смысле, что народ идейно-культурно и политически руководим выражающей его волю инициативной частью — “отбором”»[23]; этот принцип, по мнению автора, типичен для коммунизма.

Подобный «республиканизм» присущ не всем евразийцам, но скорее кламарской группе, в целом признавшей коммунистическое правление.

Таким образом, евразийцы вовсе не отрицали значимость формы правления. Дело в том, что ее правовой аспект казался им проясненным, поэтому авторы считали архаичными споры о форме правления в среде эмиграции. Это казалось оправданным, учитывая вызовы 1920—1930-х гг.: одной из важнейших проблем того времени стало возникновение «ложных» идеократий (коммунистической, фашистской и др.). Споры о форме правления в Советском государстве были не так актуальны, поскольку оно едва ли описывалось языком права: властная иерархия ВКП(б) существовала параллельно с официальной системой советов, иерархия действенных норм — наряду с нормами законодательства1. Нельзя было даже понять, кто в юридическом смысле глава подобного государства, поэтому Алексеев подчеркивал, что единоличная власть в СССР не может иметь официального, легального выражения, она может существовать лишь фактически[24] [25].

Спор о привычных формах правления в подобном контексте выглядел бессодержательным. Парадокс политического евразийства состоял в том, что в этом вопросе оно выразило более «передовые», «западные» представления, чем либеральные круги эмиграции, отстаивавшие республику (П. Н. Милюков), либо «правые» идеологи (И. А. Ильин), писавшие о необходимости установления монархии в России. По мнению евразийцев, споры о монархии и республике лишь оттеняли проблематику построения подлинной идеократии, казавшуюся им очень важной.

  • [1] См.: Трубецкой И. С. Мы и другие // Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. С. 396.
  • [2] Там же. С. 396-398.
  • [3] См.: Карсавин Л. П. Основы политики. С. 368.
  • [4] Трубецкой Н. С. Мы и другие // Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. С. 398.
  • [5] Если бы евразийцы ограничились лишь практической стороной данного вопроса, то они мало чем отличались бы от фашистов. По мнению Б. Муссолини, изложенному в «Доктрине фашизма», он, изначально занимавший республиканскую позицию, после 1922 г. приходит к снятию противопоставления между монархией и республикой. Вопрос о политической форме перестает быть принципиальным для итальянского политика. Однако подобная эволюция обусловлена прежде всего тактическими соображениями: Муссолини искал поддержки итальянского короля, поэтому и отошел от «республиканизма».
  • [6] Присоединение группы Меллера к евразийцам произошло в 1922 г. См.: Трубецкой Н. С. Письма к П. П. Сувчинскому: 1921 — 1928. С. 33—35. Трубецкой объяснял соратникам, что отвергал монархические взгляды группы Меллера в том числе по тактическим причинам. См.: Переписка Г. В. Флоровского с Н. С. Трубецким (1921 — 1924). С. 88.
  • [7] См.: Трубецкой Н. С. Письма к П. П. Сувчинскому: 1921 — 1928. С. 281.
  • [8] См.: Селиверстов С. В. Указ. соч. С. 51.
  • [9] Трубецкой Н. С. О государственном строе и форме правления // Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. С. 481—483.
  • [10] Шмитт К. Учение о конституции (фрагмент) // Шмитт К. Государство и политическая форма. М., 2010. С. 34.
  • [11] Сувчинский П. П. Монархия или сильная власть? С. 22.
  • [12] Bryce J. Moderne Demokratien, I. S. 22. Цит. по: Шмитт К. Учение о конституции. С. 67.
  • [13] В связи с соотношением права и закона см.: Алексеев Н. Н. Теория государства. С. 512.
  • [14] Там же. С. 388.
  • [15] Алексеев Н. Н. На путях к будущей России. С. 361.
  • [16] Алексеев Н. Н. На путях к будущей России.
  • [17] Ачексеев Я. Н. Теория государства. С. 571.
  • [18] Там же.
  • [19] Евразиец напоминал, что, «несмотря на то что с одним и тем же типом отбора правящего слоя могут сочетаться разные формы правления, тем не менее между типом отбора, с одной стороны, и формой правления — с другой, существует известная функциональная связь. Каждый тип отбора правящего слоя предполагает особую форму правления, которая для него является наиболее нормальной и естественной: это не исключает возможности сочетания и с другими формами правления, но все же предполагает постоянное тяготение к одной определенной форме правления» (Трубецкой Н. С. О государственном строе и форме правления // Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. С. 483). Но эта «нормальная» форма правления, к которой тяготеет данное государство или которую оно уже осуществило, является зависимой отданного типа отбора правящего слоя.
  • [20] «Изучение процессов умирания ведущего слоя и пополнения его новыми, живыми элементами составляет заслугу еще мало в настоящее время оцененных работ швейцарского экономиста и социолога В. Парето» (Ачексеев Н. Н. Теория государства. С. 470).
  • [21] Текущее// Евразийская хроника. Вып. IV. Прага, 1926. С. 49.
  • [22] Сувчинский П. П. Монархия или сильная власть? С. 24.
  • [23] Сувчинский П. П. О ликвидации социализма. С. 14.
  • [24] «Советский “демократизм” иллюстрирует всю условность политических форм — всеобщего избирательного права, которое в известных условиях может быть чистым обманом, свободного федерализма, который равносилен самому беззастенчивому унитаризму, бумажных деклараций прав, которые на самом деле обеспечивают только одно — именно право государства и партии на неограниченные убийства и казни. В этом циничном выверте всех основных политических идей демократии с ясностью обнаруживается, что истинное существо политической проблемы лежит где-то вне вопросов о монархии и республике» (Алексеев Н. Н. О будущем государственном строе в России. С. 99).
  • [25] См.: Алексеев Н. Н. На путях к будущей России. С. 363—364.
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   След >
 
Популярные страницы