ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ СУДА И СУДЕБНОЙ ВЛАСТИ В МИРОВОЙ ИСТОРИИ

Науке на сегодняшний день неизвестно, когда возник первый суд. По всей видимости, люди вначале сами разрешали свои конфликты, а затем для этой цели стали приглашать третье, независимое лицо. В самом начале этого пути таким арбитром могла быть группа лиц (возможно, сородичей), а затем выделившаяся из них какая-либо персона харизматического плана — начальник, витязь.

В эпоху государствообразования, активного вытеснения архаических потестарных структур, становления публичной власти готовность лидера-вождя жертвовать собой и близкими ему людьми выступает уже как фактор политического значения. Им несомненно обладали обычаи сакрального убийства и самоубийства престарелых или больных вождей, с тем чтобы укрепить власть и способность группы бороться за выживание. Неслучайно в обществах, подвергшихся первичной политизации, племенным божествам приносят в жертву отважных сыновей и красавиц-дочерей главного вождя или царя либо юношей и девушек из благородных семейств, близких к царскому трону. Отголоски этой древней ритуальной практики мы в изобилии находим в героических эпосах и народных сказках. Примером этому может служить ветхозаветное предание о самом знаменитом библейском жертвоприношении: Бог Израиля потребовал от Авраама, признанного и почитаемого лидера евреев, принести в жертву любимого сына Исаака. Напомним также эпизод из «Илиады», когда Ахиллес клянется отомстить троянцам за жизнь своего друга Патрокла, принести на его похоронах человеческие жертвы: «Окрест костра твоего обезглавлю двенадцать плененных Трои краснейших сынов, за убийство тебя отомщая» (Илиада, XVIII, 339—340).

Практика принесения в жертву людей высокого статуса, безусловно, ограничивалась родовой или общинной солидарностью. Жрецы культа поддерживали и укрепляли в людях убежденность, что быть принесенным в жертву — это огромное счастье и поистине божеская честь. Тех, кого готовили к закланию, окружали вниманием и почетом, к ним относились как к живым божествам: накануне священнодействия вокруг них воцарялась приподнятая, мистическая атмосфера. Хроники рассказывают, что среди майя находились ревностные верующие или, может быть, просто честолюбцы, которые ради счастья почувствовать себя богом и оказаться в центре всеобщего внимания добровольно соглашались быть принесенными в жертву и даже съеденными[1]. Обреченный на жертву человек, свой или чужеземец, как правило, удостаивался высочайших почестей. Перед кровавым обрядом ему внушали мысли и чувства, возможно, что и гипнотизировали, прибегали к различным средствам, чтобы подавить мучительное ожидание физической смерти, но до конца снять страх, по-видимому, не удавалось. Недавние находки на одной из вершин Анд мумифицированных останков детей, которых инки принесли в жертву горным богам где-то в середине XV в., дают основания предположить, что в момент смерти жертвы находились в состоянии алкогольного или наркотического опьянения.

Сами по себе ритуалы человеческих жертвоприношений и в особенности способы умерщвления жертв были разнообразными и в значительной мере зависели от мифологической характеристики и сакральной функции божества, которому приносилась жертва. Ритуалы принесения жертв богам земли, огня, воды и т.д., естественно, не могли не отличаться друг от друга. Если же в пантеоне насчитывались десятки и сотни божеств, то ритуалы жертвоприношений составляли крайне сложную, запутанную, непонятную для непосвященных систему, разобраться в которой могли только жрецы. Д. де Ланда, например, оставил описание нескольких обрядов человеческих жертвоприношений у майя: в одном случае жертву раздевали догола, раскрашивали и одевали как бога, а потом по сигналу жреца поражали множеством стрел, выпущенных из луков; в другом — жрецы разрезали грудь человека и резким движением вырывали еще трепещущее сердце, чтобы окропить кровью изображение бога; в третьем — живых людей бросали в священный колодец Чичен-Ицы, столицы империи майя. Говорит он и об особенно поразительном обряде, при котором служители храма сдирали с убитого человека кожу, всю целиком, а главный жрец, окутавшись этой кожей, исполнял ритуальный танец[2]. Если в жертву принесен был мужественный воин, тело его разрезалось на мелкие кусочки и поедалось знатью и жрецами, для того чтобы приобрести храбрость и военное счастье[3]. Разнообразие ритуалов человеческих жертвоприношений демонстрируют и некоторые другие месоаме-риканские культуры.

Помимо религиозно-мифологической стороны, ритуалы человеческих жертвоприношений содержали элементы, определяемые целями культа, характером ситуации, психологическим состоянием и настроениями людей. Поводы для принесения человека в жертву богам также отличались разнообразием, но в рамках религиозного культа, допускавшего подобную практику, число таких поводов было все же строго ограничено. Хотя человеческие жертвы приносились во время больших и торжественных праздников или печальных событий, таких как похороны, символическое значение этих актов выходило за рамки подобных событий. Оно всегда, так или иначе, выражало «мировые» для древнего человека проблемы: гармонизацию отношений между божествами и людьми, живыми и мертвыми, воздействие на высшие силы с целью обеспечить группе надежное и безопасное положение в мире. У многих народов, включая древних славян и древних германцев, существовал обычай хоронить вместе с умершим вождем или заслуженным воином его жен, слуг, рабов и т.д., добавляя к ним всякое имущество, скот, оружие, украшения. По мнению Ю. Липса, такие жертвы должны были ублаготворить душу умершего, особенно если при жизни он отличался суровым нравом и решительными поступками, с тем чтобы, будучи в ином мире, он поменьше вмешивался в дела живых[4].

Самое раннее письменное свидетельство о правосудии в России содержится в первой летописи «Повесть временных лет», где сообщается, что все славянские племена, жившие на территории Восточной Европы, «имели свои обычаи и законы своих отцов, и предания и каждое свой нрав». Когда же между ними возникла вражда и не стало «правды» среди них, они обратились к варягам, приглашая последних владеть ими и судить их по правде[5]. Таким образом, можно сказать, что понятие права и суда было известно славянским племенам еще до легендарного обращения к варягам[5].

В уставах и грамотах Ярослава Мудрого, при котором и появилась древнейшая Русская Правда, или Ярославова Правда, содержались нормы, устанавливающие порядок судопроизводства и систему наказаний за преступления. Местом суда являлся княжеский двор, а сам князь — главным вершителем правосудия. Примечательны способы доказывания суду своей правоты[7]. Наряду с применением процедуры «суда небесного» — испытания с использованием кипящей воды и раскаленного железа — уже фигурируют и иные формы подтверждения вины: «когда на двор княжеский придет истец окровавленный или в синих пятнах, то ему не нужно представлять иного свидетельства; а ежели нет знаков, то представляет очевидцев драки, ежели истец будет окровавлен, а свидетели покажут, что он сам начал драку, то ему нет удовлетворения». Строгие требования предъявлялись при обращении к правосудию: «всякий уголовный иск требует свидетельства и присяги семи человек; но варяг и чужестранец обязывается предоставить только двух». Свидетелями могли быть лишь свободные граждане и «только по нужде и в малом иске дозволено сослаться на тиуна боярского или закабаленного слугу».

Разграничивалась подсудность дел (греховные — без элемента преступности и греховно-преступные). Это отражало новый, более высокий этап развития государственности и права. В связи с расширением владений, усложнением управления вотчиной и интенсивным развитием товарно-денежных отношений князья отошли от непосредственного участия в разбирательстве многочисленных споров и конфликтов среди своих подчиненных. Они стали больше заниматься разрешением государственных, военных и прочих важных дел. Суд поручали чинить специально назначенным для этой цели княжеским судьям, церковным епископам, в том числе как совместно, так и раздельно в зависимости от категории дел1.

Следующим известным кодифицированным источником периода раннего феодализма считается Русская Правда, появление которой также относят к XI в. Она представляла собой систематизацию обычаев, княжеских грамот, церковной судебной практики, договоров и прочих изъявлений княжеской воли. В Русской Правде говорится о процессе судопроизводства, который именовался «тяжебным». Он начинался с обращения к феодалу заинтересованного лица в связи с нанесением последнему имущественного или морального вреда — «обиды», задержанием вора или иного нарушителя на месте совершения преступления либо его явки с повинной. Судебное производство начиналось с «поклепа», т.е. жалобы со стороны истца, на котором лежало и бремя доказывания своего иска. Процесс знал три стадии: заклич — объявление в людном месте о совершенном преступлении; свод — нечто вроде перекрестного допроса и очной ставки; гонение следа — преследование заподозренного или разыскиваемого преступника. Разбирательство заканчивалось принятием решения об участи преступника. К судебным доказательствам относились: признание, показания видоков, послухов, пособников и поличное (похищенные предметы, обнаруженные в доме, во дворе или в руках подозреваемого лица). В числе доказательств были известны также испытания водой и железом2.

Псковская судная грамота представляла собой новую и значительно более высокую ступень в развитии материального и судебного права. При всей спорности ее датировки очевидно, что она была создана до вхождения Новгорода и Пскова в состав Московского государства и принята обычным для того времени способом — «всим вечем». В ней воплощены все особенности права, судоустройства и судопроизводства, характерные для государства с республиканской формой правления. Система судов, их компетенция и полномочия подробно нормированы в Псковской судной грамоте. Поскольку разделения административных и судебных полномочий не произошло, то судебными полномочиями были наделены все лица новгородской и псковской администраций: посадник, княжеские наместники, сотские городские и пригородские. Отдельно регламентировались состав и юрисдикция церковного суда[8].

Верховным судьей в Новгородской и Псковской республиках значился князь. Псковская судная грамота предусматривает большой штат судебных работников, помогающих отправлять правосудие, определяя их статус, круг обязанностей и полномочий. В качестве доказательств перечисляются свидетельские показания послухов и пособников, поединок («поле»), судебная и досудебная клятва. Псковская судная грамота кроме состязательного процесса знает и обвинительный, при котором доказательствами могут быть и результаты обыска. Классификация преступлений расширена введением такого состава, как измена (перевеет) — переход на сторону врага, поджог города с целью сдачи его врагу. В системе наказаний упоминается смертная казнь, которой не было в Русской Правде.

Правовое положение наместников в Московском государстве стали определять специально издаваемые верховной властью Кормленные грамоты. В них обычно не содержалось подробного перечня судебных полномочий кормленщиков, но указывалась отводимая наместнику территория для отправления административных и судебных полномочий, жители которой ограничивались в праве обращаться за разрешением своей тяжбы к Москве без его ведома и согласия. Единственным ограничением судебной власти наместника было указание о необходимости судить людей «по старой пошлине», т.е. придерживаясь сложившихся обычаев[9].

Перед Иваном III встала задача создания единого общерусского законодательства, действовавшего на территории всей страны, и единой судебной системы, способной реализовать это законодательство в своей деятельности. Таким сборником общерусского права и стал Судебник 1497 г. Он изменил систему судов, определил круг обязанностей судей и судебных чиновников, порядок обращения в суд, доказательственный корпус, процедуру судебного разбирательства и вынесения решений[10].

Система судебных органов четко разделяется на центральную и местную. Первые статьи Судебника определяют эти виды судов, их компетенцию и порядок судопроизводства. Высшая судебная власть вручалась великому князю, на следующей ступени располагается Боярская дума, которая имела полномочия судить по первой инстанции собственных членов и высоких чиновников, а также была апелляционной инстанцией по отношению к нижестоящим судам[11]. В организации центральных судов появляется новое звено — приказы. Они возникли приблизительно в середине XV в., и постепенно заменили дворцово-вотчинную систему, неприспособленную для управления такой территорией, какой к этому времени обладало Московское государство. Приказы возникли на базе отдельных поручений великого князя какому-либо боярину, в порядке выполнения которых боярин обрастал слугами: дьяками и подьячими, и на базе их деятельности в конечном итоге сформировались органы, ведавшие определенной отраслью управления, а дьяки постепенно превращались в профессионалов в своей сфере деятельности[12].

  • [1] Мальцев Г.В. Месть и возмездие в древнем праве: монография / Г.В. Мальцев. М.: Норма: ИНФРА-М, 2012.
  • [2] Ланда Д. де. Сообщение о делах в Юкатане. М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1955. С. 154.
  • [3] Мифы исчезнувших цивилизаций: предания, легенды, сказания Нового Света с древнейших времен до испанской конкисты / сост. В.И. Вардугин. Саратов: Надежда, 1996. С. 378—379.
  • [4] См., например: Кутафин О.Е. Первый суд: из истории судов в России // Российская юстиция. 2005. № 3. С. 64—77; Повести Древней Руси XI— XII веков / сост. Н.В. Понырко. Л.: Лениздат, 1983. С. 129—131. (Б-ка «Страницы истории Отечества»); Антология мировой правовой мысли: в 5 т. / Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин. М.: Мысль, 1999. Т. 1: Античный мир и Восточные цивилизации.
  • [5] Антология мировой правовой мысли: в 5 т. / Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин. М.: Мысль, 1999. Т. 5: Россия конец XIX—XX в.; Лебедев В.М. Откуда пошел русский суд. От Устава князя Владимира Святославовича до Полного собрания законов Российской империи // Российская юстиция. 2003. № 1. С. 6—9.
  • [6] Антология мировой правовой мысли: в 5 т. / Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин. М.: Мысль, 1999. Т. 5: Россия конец XIX—XX в.; Лебедев В.М. Откуда пошел русский суд. От Устава князя Владимира Святославовича до Полного собрания законов Российской империи // Российская юстиция. 2003. № 1. С. 6—9.
  • [7] См., например: Кутафин О.Е. Указ, соч.; Повести Древней Руси XI — XII веков / сост. Н.В. Понырко; Антология мировой правовой мысли. Т. 1. Примечательно, что подобная формула впервые встречается у Владимира Мономаха в его «Поучении детям». См.: Антология мировой правовой мысли. Т. 5. С. 43—46. Ю.П. Титов полагает, что здесь речь идет о суде общины, который существовал одновременно с княжескими судами, но его компетенция ограничивалась территорией общины и кругом лиц, на ней проживающих. См.: История государства и права / под ред. Ю.П. Титова. М.: Проспект, 2003. С. 39.
  • [8] Антология мировой правовой мысли. Т. 5; Лебедев В.М. Откуда пошел русский суд. От Устава князя Владимира Святославовича до Полного собрания законов Российской империи.
  • [9] Судебная власть в России. История. Документы / под ред. О.Е. Кутафина, В.М. Лебедева, Г.Ю. Семигина. М.: Мысль, 2005. Т. 1: Начала формирования судебной власти; История государства и права / под ред. Ю.П. Титова.
  • [10] Лебедев В.М. Откуда пошел русский суд. От Устава князя Владимира Святославовича до Полного собрания законов Российской империи. С. 6.
  • [11] Там же.
  • [12] Антология мировой правовой мысли. Т. 1.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >