СУДЕБНАЯ ВЛАСТЬ В РОССИИ СОВЕТСКОГО И ПОСТСОВЕТСКОГО ПЕРИОДОВ

В советское время партийный контроль за правоохранительными органами, частью которых был суд, единство правоохранительных органов и архитектура уголовного процесса обеспечивали конформизм судей без необходимости какого-либо дополнительного внешнего воздействия. Но после распада СССР и придания судебной власти в России статуса самостоятельного института, введения пожизненного назначения судей и принятия нового Уголовно-процессуального кодекса, предполагающего состязательность в судебном процессе, обеспечение интересов следствия и прокуратуры стало гораздо более проблематичным. Оно вызвало, с одной стороны, развитие различных формальных и неформальных механизмов влияния прокуратуры на судей, а с другой — адаптацию судей к новым условиям в виде различных компромиссов за счет подсудимого, чтобы и не конфликтовать с гособвинением, но и не наказывать сильно тех, чья вина не доказана[1].

Этому явлению посвящена статья социолога Эллы Панеях. В ней описываются мягкие и жесткие способы давления прокуратуры на суды, а также исследуется реакция судей на это давление. Используя статистику приговоров по статьям с различной тяжестью наказания, Э. Панеях анализирует поведение судей в делах частного обвинения (без прокурора), частно-публичного и публичного обвинения (с прокурором), а также назначение наказаний по статьям различной тяжести, предполагающее и не предполагающее реальные тюремные сроки. Этот анализ выявляет несколько типичных способов принятия судебных решений, носящих компромиссный характер. Признавая подсудимого виновным и тем самым подтверждая правоту следствия и гособвинения, судьи, тем не менее, стремятся не осуждать людей к реальным срокам, побуждать к примирению сторон или приговаривать к условным срокам, причем число таких «суррогатных» оправданий растет с ростом тяжести преступлений. А в более тяжких составах, где «суррогатные» оправдания недоступны, судьи сдвигают наказание в сторону нижнего предела. Логика принятия судебных решений, которая выработалась в среде постсоветских судей, утверждает Э. Панеях, представляет собой искусство практических компромиссов (в своем большинстве за счет подсудимых) между интересами государственного обвинения и профессиональным долгом судить по закону и справедливости[2].

Обладая высокой степенью нормативного консенсуса, т.е. разделяя основные ценности и нормы профессии, российский судейский корпус, тем не менее, обнаруживает различные субкультуры, связанные с гендерным и возрастным разделением, а также наличием опыта работы в прокуратуре и следствии или в аппарате суда. Молодое поколение судей, пришедшее после реформ начала 2000-х гг., обладает более четко выраженной ориентацией на бюрократические нормы аккуратности и дисциплины. Со сменой поколения также снижается субъективная важность центральных норм профессии, таких как независимость и бескорыстность. Преемственность в судебной системе обеспечивается председателями судов, среди которых более высокий процент мужчин и представителей старшего поколения, вступивших в должность в советское время. Институт председателей, как показывает опрос, оказывает сильное влияние на профессиональную деятельность судей[3].

Одним из механизмов, обеспечивающих слаженную работу и удовлетворение интересов основных инстанций уголовного процесса, является так называемый особый порядок судебного разбирательства. В России на него соглашаются более 60% подследственных. Анализ судебной статистики по применению особого порядка показывает, что существенного снижения сроков лишения свобода в особом порядке не происходит[4].

Будучи слабо формализованным и опирающимся на непрофессионалов, суд присяжных порождает напряженность в профессиональном сообществе и создает серьезные проблемы. Это, прежде всего, проблемы для гособвинения из-за повышения состязательности процесса и проблемы для профессиональных судей из-за вынужденного взаимодействия с непрофессионалами и обязанности принять их вердикт. Э. Панеях приводит данные об отношении к судам присяжных со стороны российских властей, граждан и профессионального сообщества, а также способы, с помощью которых профессиональные судьи пытаются воздействовать на присяжных[5].

Уровень зрелости и независимости судебной власти достаточно выпукло проявляется в особой категории дел, которые имеют политическую окраску. Это дела, где истцами или ответчиками выступают политики, или электоральные споры, исход которых дает политические преимущества какой-либо стороне. При этом давление на суды, т.е. интенсивность использования судов в целях политической борьбы, зависит от особенностей политического режима. Мария Попова сопоставляет уровень использования судов в политической борьбе в России и на Украине и то, насколько эта тактика оказывается успешной. Сравнивая шансы истцов, принадлежащих к правящей партии, выиграть споры в суде у оппозиционных политиков, а также исход дел о защите чести и достоинства (типичный способ давления на оппозицию), автор обнаруживает, что суды оказываются более политизированными на Украине, чем в России. Политический режим на Украине после 2004 г. являлся значительно более демократическим, чем в России, и демократическая конкуренция, по идее, должна была сдерживать политиков от манипуляций законом. М. Попова объясняет это явление с помощью теории стратегического давления: в условиях конкурентной, но слабо консолидированной демократии, т.е. слабости институциональных ограничений, политическая конкуренция побуждает использовать все возможные средства борьбы, подрывая тем самым движение к верховенству права. Следует отметить, что номинально заданная функция вышестоящих судов (апелляционных, верховных) дополняется или трансформируется на практике, и эти суды начинают влиять на поведение нижестоящих судов в направлении, которое не предусматривалось в момент их создания[6]. К.Д. Титаев ставит два основных вопроса: кто и в каких случаях обращается в апелляционные суды? Какие решения и в каких случаях они (апелляционные суды) выносят? Исследование показывает, что арбитражные суды первой инстанции служат своего рода фильтрами для отбора наиболее значимых коммерческих дел, которые потом перейдут в апелляционные суды для основного разбирательства. Причем активность истцов и ответчиков в этой инстанции, в отличие от первой инстанции, не имеет решающего значения. Апелляционные суды уделяют основное внимание документальной стороне дела, а не поведению сторон в процессе.

Уровень консенсуса среди судей высших судов является традиционным предметом в эмпирических исследованиях права. Публикация особых мнений судей Конституционного Суда РФ ограничена, и уровень доступа к ним менялся во времени. К.Д. Титаев анализирует изменение числа особых мнений по годам и их авторство, вводя «коэффициент публичного несогласия» как отношение числа особых мнений к количеству судей, участвовавших в принятии решения. Кроме того, прослеживается изменение во времени численности группы судей, чье мнение отклонялось от позиции большинства. В период с 1993 по 1997 г. наблюдался высокий уровень открытого несогласия судей с мнением большинства, а после 1998 г.

уровень несогласия снизился, а публичный консенсус заметно усилился, и К.Д. Титаев приводит ряд объяснений упадка института особых мнений в Конституционном Суде РФ в 2000-е гг. Доверие российских граждан к судам остается низким на протяжении всего постсоветского периода, однако это не мешает гражданам использовать судебную систему с растущей интенсивностью (это относится к гражданским и арбитражным процессам)[7].

В единой Европе нет политических механизмов, которые обязывали бы правительства менять национальные судебные системы и приводить их к единому образцу. Д. Пиана рассматривает изменения в стандартах организации судебной системы и отправления правосудия в Польше, Чехии, Венгрии, Болгарии и Румынии под воздействием европейских стандартов. Изменение национальных судебных систем происходило за счет межпрофессионального общения, мониторинга и внедрения стандартов подотчетности — правовой, институциональной, управленческой, профессиональной и общественной. Сравнительное исследование Д. Пианы отвечает на вопросы: как национальные судебные системы указанных стран реагировали на внедрение новых стандартов управления? Чем объясняется различный уровень успеха судебных реформ[8]?

Сформированное специфическое представление о корпоративности диктует соответствующую логику действий. Помимо того что написано в законе, судья опирается на корпоративные нормы. Ни один судья не может выйти за пределы этих норм. Пренебрежение ими или внесистемное поведение чревато сложностями в карьере. Все наши респонденты приводили примеры ситуаций, когда после вынесения судьей оправдательного приговора сотрудники прокуратуры получали выговоры (три выговора в течение года — основание для увольнения), лишались квартальной премии,

0 чем мгновенно становилось известно и в суде. Судья тем самым не только ухудшает отчетность, нарушает сложившиеся модели межведомственного взаимодействия, но и не оставляет прокурорам иного пути, кроме как добиваться отмены вынесенного приговора. Финансирование прокуратуры из федерального бюджета позволяет при этом не считаться с временными, а главное, финансовыми издержками (в отличие, например, от частных лиц, ограниченных собственными ресурсами и терпением). Один—два оправдательных

приговора, отмененных по представлению прокурора, могут стать основанием рассмотрения вопроса о профессиональной состоятельности судьи.

Определяющее значение в системе оценки деятельности судей статистических показателей при сохранении подавляющей значимости символического, организационного капитала прокуратуры создает условия для воспроизводства практики объединения усилий судей и прокуроров по недопущению оправдательных приговоров. «Объединяет» их и устоявшееся представление о принципах борьбы с преступностью, основным из которых является принцип целесообразности, который не только лежит в основе профессионального правосознания судьи, но и является основополагающим для всей системы правоохранительных органов. Способ, которым правоохранительные органы могут поддержать работу своей системы, состоит в усилении процесса навешивания ярлыков тем людям, которых легче всего арестовать. Когда кто-то попадает в поле зрения правоохранительных органов, он подвергается организационному давлению, которое будет «протаскивать» его через систему вновь и вновь. Будет ли он в значительной степени идентифицировать себя с криминальным сообществом или нет, правоохранительные органы будут стараться сделать это, и выйти из круга станет все сложнее. Один из наших респондентов выразил это следующим образом: «Правоохранительные органы “работают” с контингентом, руководствуясь тем, что, если не сегодня, то месяц назад им было совершено аналогичное или какое-то иное преступление»1.

На уровне существующих институтов и практик ни структурно, ни с точки зрения методов деятельности и форм их обоснования уголовная система не лишилась своих корней (большей частью — советских), хотя формально методы и приоритеты деятельности изменились. Уже на стадии предварительного следствия начинается процесс конструирования «правильных» репрезентаций реальности. Обвинения, как правило, предъявляют повышенные, «с запасом», с тем чтобы и у адвоката была возможность продемонстрировать уровень собственной компетентности. При этом респонденты, различаясь в оценках степени непрофессионализма сотрудников следственных органов, в равной мере признавали качество следствия низким. Следует отметить, что следователи абсолютно уверены в лояльности к недостаткам их работы и прокурора, и судьи.

Данная практика не только создает условия для воспроизводства безнаказанности и непрофессионализма, но и усиливает недоверие к системе правоохранительных и судебных органов со стороны общества[9]. Роль судьи в ритуале российского правосудия не сводится только к управлению вербальным взаимодействием, установлением и сохранением социального порядка в суде. Судья также проводит общий расчет оснований для обжалования приговора, балансируя между сторонами обвинения и защиты. Он учитывает, что решение не должно расходиться с требованием прокурора, обладающего символическим, организационным и финансовым капиталом одного из главных институциональных агентов юридического поля.

За последние два десятилетия на всем посткоммунистическом пространстве стремительно увеличивается количество судебных процессов — с поразительной частотой граждане ходят в суды, чтобы защищать свои права и спорить с государством[10].

Роль постсоветских судов первой инстанции. Во время парламентских выборов 2002 и 2003 гг., по меньшей мере, 134 кандидата на Украине и 118 кандидатов в России обращались в суд для защиты своей регистрации или оспаривания регистрации оппонента. Интересно, что большинство из этих кандидатов были не неудачниками, а вполне конкурентоспособными претендентами на места. Фактически 18% победителей в одномандатных округах как в России, так и на Украине были вовлечены в судебные дела, касающиеся регистрации кандидатов[11].

В сравнительных терминах эти цифры огромны. Споры по поводу регистрации кандидатов чрезвычайно редки в странах с консолидированной демократией. За исключением судебного иска Алана Кейеса, который оспорил возможность Барака Обамы быть Президентом США на основе подразумеваемых доказательств того, что Обама родился в Кении, а не в США, трудно было бы найти американского политика, который должен был защищать в суде свое право быть избранным. Любые тяжбы, связанные с выборами, кажется, намного более редки в странах с консолидированной демократией, чем в электоральных демократиях таких стран, как Россия и Украина. В 2004 г. американские суды всех инстанций получили всего 341 иск, связанный с выборами, между тем, это был год президентских выборов1.

Общее количество споров, касающихся выборов во Франции, в 2002 г. составило 143. Чешскими судами было рассмотрено 12 дел в 2002 г. и 70 дел (рекордное число) в 2006 г.2 В отличие от них в российских судах в 1999 г. слушалось 1793 дела, связанных с выборами. Украинскими судами слушалось в 1999 г. 200 дел, связанных с выборами, в 1994 г. — 1753 дела3.

Большой объем судебных дел о защите чести и достоинства имеет существенное значение для развития средств массовой информации и свободы прессы, а также для определения того, как это скажется на независимости судов — положительно или отрицательно. Независимое и беспристрастное судебное решение в делах о защите чести и достоинства должно препятствовать распространению недобросовестными журналистами ложной информации. Вероятно, если бы суды наказывали преднамеренное распространение дискредитирующей информации о людях, журналист в другой раз дважды подумал бы, прежде чем опубликовать подобное. Беспристрастное проведение судебных процессов о защите чести и достоинства должно повысить качество журналистских расследований. Журналисты, которые опасаются нарушить законодательство, касающееся клеветы, будут стремиться достичь большей достоверности, прежде чем поместить что-либо в печать. В результате информация, которую распространяют средства массовой информации, будет более надежной[12] [13].

Вопрос о доступе судей к особым мнениям, да и о самом праве отдельного судьи писать таковое, однозначно решен лишь в странах, принадлежащих к семье общего права (common law), где институт особого мнения утвердился неоспоримо. В остальных же правовых системах, в том числе и России, он издавна относится к числу наиболее щекотливых проблем, так как разрушает привычную для этих правовых систем концепцию обязательной солидарности судей, в основе которой лежит представление о судье как о правоприменителе и о праве как моновариантной системе, в которой каждая проблема (судебный спор) имеет одно и только одно «правильное» решение.

Ключевой вопрос, встающий в такой системе перед законодателем, формулируется следующим образом: насколько широким должен быть круг лиц, имеющих доступ к особым мнениям судей? В России за последние два столетия были опробованы четыре варианта, или модели, его решения:

  • 1) модель полной закрытости (секретности), начало которой было положено еще Екатериной II;
  • 2) модель неопределенности, при которой в законодательстве отсутствуют как явный запрет, так и прямое дозволение кому-либо (кроме судей) знать содержание особых мнений, а пробел может восполняться нормотворчеством высших судов, судебным обычаем или (что гораздо хуже) вкусами отдельных судей;
  • 3) модель частичной доступности, которая предусматривает доступ к особым мнениям для лиц, участвующих в деле, но не для широкой публики;
  • 4) модель полной открытости (публичности)1.

Особые мнения в Конституционном Суде РФ. До поправок в АПК РФ, принятых в 2010 г., наиболее либеральный вариант — модель всеобщей открытости — применялся лишь в практике конституционного судопроизводства. Начало этому было положено еще Законом СССР от 23.12.1989 «О конституционном надзоре в СССР», ст. 18 которого делала особые мнения членов Комитета конституционного надзора неотъемлемой частью его заключений. Правда, за время недолгого существования Комитета его члены использовали право на особое мнение лишь эпизодически, в то время как в Конституционном Суде РФ особые мнения сразу же сделались обычным явлением. По существу, к настоящему времени только Конституционный Суд РФ накопил достаточный для изучения массив особых мнений — другие суды (конституционные и уставные суды регионов, а также Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ, особые мнения которого стали доступны лишь [14] недавно) предложить исследователю подобный материал пока не в состоянии.

В своей деятельности Конституционный Суд РФ проводит различие между особыми мнениями и просто мнениями. В Законе

0 Конституционном Суде РФ «мнения о несогласии с большинством судей» резервируются для случаев, когда судья голосовал за принятое постановление или заключение по существу рассматриваемого вопроса, но остался в меньшинстве при голосовании по какому-либо другому вопросу или по мотивировке принятого решения (ст. 76). Такая форма выражения судьей своей позиции рассматривается скорее как разновидность особого мнения, нежели как самостоятельный институт. Обозначение своей индивидуальной позиции — особое мнение или просто мнение — выбирает сам автор. Указанное различие сродни принятому в странах общего права делению мнений на два вида: расходящиеся (dissenting) и совпадающие (concurring).

Представляется полезным сравнить практику Конституционного Суда РФ с правилами Европейского Суда по правам человека. Последние носят весьма общий характер — они просто допускают особые мнения, которые могут либо расходиться, либо совпадать с выводами принятого решения[15]. Более подробное деление было выработано исключительно практикой самого Европейского Суда. Так появились совместные, а также частично совпадающие и частично особые мнения. Судьи стали практиковать реплики — короткие или вовсе не имеющие мотивировки замечания по отдельным вопросам, а также заявления о поддержке мнения другого судьи.

В целом формальные правила в Конституционном Суде РФ несколько подробнее норм Европейского Суда по правам человека. Зато реальная практика Конституционного Суда РФ оказалась отнюдь не столь гибкой и плодотворной. Она не способствовала развитию и углублению закона. Даже совпадающие мнения сразу же стали редкостью. Бывали годы, когда не появлялось ни одного мнения подобного рода. Однако это вовсе не означает, что конституционное судопроизводство в России не нуждается в большем разнообразии форм для выражения личной позиции судьи. Те мотивы и потребности, с которыми сталкивается Европейский Суд, не могут быть чужды российским судам[16]. Другое дело, что по каким-то причинам они остаются неудовлетворенными и не облекаются в соответствующие формы. Каковы же эти причины?

На наш взгляд, дело в инстинктивном «позитивизме», преобладающем в основной части юридического сообщества. Типичный российский правоприменитель — судья или администратор — склонен полагать, что если закон чего-то напрямую не предусматривает, то этого и быть не должно. Он не допускает мысли, что практика может и должна развивать закон в направлении, указанном им же самим, а остановиться обязана лишь там, где ее поступательное движение вызывает конфликт с другими указаниями закона и принципами права. Так обстоит дело и с практикой написания особых мнений.

Кроме того, играет роль настороженное отношение к особым мнениям как таковым. Поскольку они разрушают впечатление

0 солидарности судей, то, следовательно, их должно быть поменьше. А если они есть, то пусть всегда остаются точкой зрения отдельного судьи, а не позицией какого-либо консолидированного меньшинства. Отсюда, в частности, то неприятие совместных мнений, о котором свидетельствует почти полное их отсутствие[17]. Когда постановление Конституционного Суда РФ сопровождается особым мнением одного судьи, остается лишь догадываться, был ли он одинок в своих взглядах или все-таки получил поддержку у какой-то части своих коллег. Очевидно, что особое мнение мыслится как личное дело судьи. Оно не воспринимается как авторитетный источник формирования доктрины, способной в будущем повлиять на судебную практику. В отличие от стран общего права, судебная практика в России — это практика судов, а не судей.

История публикации особых мнений членов Конституционного Суда РФ свидетельствует о наличии ограничительных тенденций даже в рамках либеральной модели. В течение целого ряда лет процедура их публикации оставалась несколько хаотичной. Как правило, они печатались вместе с решением в «Вестнике Конституционного Суда Российской Федерации», а также в «Российской газете» и в «Собрании законодательства Российской Федерации». В первом случае публикация подчас происходила со значительным отставанием, а в остальных — страдала неполнотой.

Поправки, внесенные в Закон о Конституционном Суде РФ Федеральным конституционным законом от 15.12.2001 № 4-ФКЗ прямо предусмотрели опубликование особых мнений в «Вестнике Конституционного Суда». При этом новая редакция ст. 76 в своем буквальном истолковании не запрещает их публикацию и в других изданиях, а лишь делает обязательной публикацию в «Вестнике». Однако на практике эта поправка была понята именно как ограничение, имеющее целью сдержать распространение особых мнений. Весьма вероятно, что в этом и состояла ее цель, соответствовавшая общей линии на укрепление авторитета Суда и его решений. Но можно усомниться в целесообразности этой меры, поскольку мнения судей можно легко найти в Интернете и в компьютерных базах данных, число пользователей которых исчисляется сотнями тысяч.

По словам Б.С. Эбзеева, за все время деятельности Конституционного Суда РФ вопрос о возможности совместных особых мнений в Суде даже не ставился1. А ст. 16 Закона Республики Татарстан от 22.12.1992 № 1708-ХП «О Конституционном суде Республики Татарстан» прямо запрещает судьям выступать с особыми мнениями совместно. Интересно, что эта поправка отсутствует в первоначальном тексте законопроекта. Она была внесена перед вторым или третьим чтением и не обсуждалась ни на одном из пленарных заседаний Государственной Думы РФ. Весьма вероятно, что большинство парламентариев даже не обратили на нее внимания. Так что судить о реальных намерениях законодателя в данном случае просто невозможно.

Подсчет, произведенный авторами настоящего учебника, показывает, что в период с 1992 по апрель 2015 г. посредством периодических изданий и правовых баз данных было обнародовано 298 индивидуальных мнений судей Конституционного Суда РФ, из которых 214 относятся к постановлениям, 9 — к заключениям, 57 — к определениям и 7 — к решениям Суда (до 1994 г.). Нет ничего удивительного в том, что наиболее массовый и рутинный вид решений — определения — обладает наименьшим потенциалом для разногласий.

Интересным является исследование динамики особых мнений на материале постановлений Конституционного Суда РФ. Сразу оговоримся, что (к сожалению, для исследователей) предметом измерения является не реальный уровень разногласий в Суде, а только степень их публичности. Предание гласности своего личного мнения — это не обязанность, а право судьи, которым оказавшиеся в меньшинстве судьи пользуются далеко не всегда. Мало того: если носители судейских мантий в странах общего права обязаны заявить свою позицию по делу и тем самым лишены возможности быть «несогласными втихомолку», а в Европейском Суде по правам человека принято указывать расклад голосов при принятии решения, то в Конституционном Суде РФ нет ничего подобного. Однако и при таких порядках подсчет обнародованных мнений представляет немалый интерес и может дать материал для разнообразных выводов и гипотез. Помимо прочего, подобная статистика имеет значение и для истории Конституционного Суда РФ.

Публичные проявления «индивидуализма» судей можно измерить следующим образом. Прежде всего необходимо подсчитать общее количество участий судей в рассмотрении дел, по которым были приняты постановления. Это число принимается за 100%. При этом мы исходим из того, что всякое участие судьи в рассмотрении дела дает ему шанс написать индивидуальное мнение. Затем подсчитаем количество индивидуальных мнений (как собственно особых, так и совпадающих) и установим их соотношение с количеством участий. Доля использованных шансов (т.е. отношение числа мнений к количеству участий) представляет собой «коэффициент публичного несогласия» внутри Конституционного Суда РФ, а его изменения от года к году позволяют судить об эволюции «судейского индивидуализма». Аналогичным образом можно определить личный рейтинг каждого судьи за время его пребывания в должности. При этом мы принимаем в расчет только мнения, относящиеся к постановлениям, поскольку они представляют собой типичную возможность для судей выступить с индивидуальными мнениями. Заключения Конституционного Суда РФ включаем в число постановлений, а совпадающие мнения (или просто мнения) приравниваем к особым.

Постановления и заключения являются окончательными решениями по существу вопросов, которые суд признал относящимися к его компетенции. Чисто теоретически возможно стопроцентное использование этих шансов, поскольку Суд может прийти к единому решению, даже если каждый судья напишет индивидуальное мнение. Правда, большинство этих мнений не могут быть особыми. Однако даже представители большинства вправе написать совпадающие мнения по мотивам решения. Сокращение числа написанных особых мнений само по себе еще не свидетельствует о действительном единодушии и возникновении общей юридической философии членов судейской коллегии. Все данные приводят к заключению, что «золотым веком» особых мнений был ранний период истории Конституционного Суда РФ, в особенности первый год его работы при новой Конституции РФ.

Предположение о том, что работа Конституционного Суда РФ в середине 1990-х гг. была намного легче, нежели сейчас, противоречило бы очевидным фактам. В реальности финансирование судебной системы значительно улучшилось после 2000 г., и Конституционный Суд, разумеется, не был последним среди тех, на кого пролился финансовый дождь. Все судьи имеют помощников, которые помогают им справляться с наплывом жалоб. И наконец, написание нескольких особых мнений в год вряд ли можно назвать непосильной задачей. Второй фактор — изменение в характере нормативных актов, попадавших в поле зрения Суда. Если в середине 1990-х гг. на рассмотрение Конституционного Суда РФ было представлено несколько откровенно «политических» вопросов, то теперь законодательство стало более «техническим». Но и это вряд ли можно считать главной причиной относительного упадка практики особых мнений. При серьезном размышлении приходится признать, что «чисто правовые» дела могут порождать не меньшие разногласия среди юристов, нежели «политические». Разумеется, сыграл свою роль и третий фактор — запрет (пусть даже превратно понятый) на публикацию особых мнений в других органах, кроме малодоступного «Вестника Конституционного Суда РФ».

По словам судьи Б.С. Эбзеева, стимулы к письменному изложению особых мнений сильно ослабли после принятия пресловутой поправки: «смысла делать это больше нет»1. На наш взгляд, подобный вывод не вполне справедлив, ведь особые мнения исправно помещаются в справочно-правовые системы, которые делают их достоянием огромной аудитории. Чтобы наконец объ-

Эбзеев Б.С. Конституционный Суд России: правовая природа и функции // Конституционное правосудие в Российской Федерации и Германии: материалы круглого стола 9—10 окт. 2012. М.: Изд. центр МГЮА, 2013. С. 22.

яснить этот упадок, нужно вспомнить, что написание индивидуальных мнений, основанных на определенной правовой философии, никогда не было важной задачей для судей российских (а тем более советских) высших судов. Это скорее «дело вкуса», нежели требование закона или традиции. Весьма примечателен тот факт, что индивидуальная активность членов Конституционного Суда РФ далеко не одинакова.

Значительное большинство индивидуальных мнений (150 из 236, или 63,5%) написано всего лишь пятью судьями из 32, когда-либо заседавших в Конституционном Суде РФ. В эту лидирующую пятерку входят Анатолий Кононов (53 мнения), Николай Витрук (34), Гадис Гаджиев (34), Тамара Морщакова (16) и Борис Эбзеев (19). Вместе с тем некоторые из судей-ветеранов написали очень немного мнений или не писали их вообще. Не было также случая, чтобы действующий Председатель Конституционного Суда РФ выступил с особым мнением. Характерно, что наибольшее на данный момент количество особых мнений имело место в одном из первых дел, рассмотренных Судом после возобновления его работы. Это было знаменитое «чеченское дело», решение по которому было вынесено 31 июля 1995 г.[18]

В то же время благодаря публичности особых мнений судьи, принадлежащие к большинству, в гораздо большей степени чувствуют свою ответственность за решение, нежели в случае его анонимности.

Поэтому вполне естественно, что даже в правовых системах континентального образца особые мнения судей высших инстанций публикуются (Германия, Греция, Норвегия, Португалия, Финляндия, Швейцария, Швеция) или, как минимум, являются открытыми для ознакомления (Испания).

Можно привести и другие доводы в пользу открытости особых мнений. В некоторых случаях невозможность опубликовать особое мнение может поставить судью в морально тяжелое положение.

Вот примеры подобной коллизии: один и тот же суд в составе коллегии из трех судей в течение недели выносит абсолютно противоположные решения по двум совершенно идентичным делам. При этом двое судей, участвовавших в принятии первого решения, принимают участие и во втором. Возможно следующее объяснение такому феномену: в первом деле один из судей остался при особом мнении против двух своих коллег, составивших большинство.

В следующем деле место одного из представителей большинства занял новый судья, который придерживался того же толкования, что и судья, оказавшийся в меньшинстве в предыдущем деле. Вместе они составили новое большинство, которое вынесло принципиально иное решение. Данное объяснение никак не порочит конкретных судей, хотя и предъявляет ряд вопросов к самой системе, которая допускает столь вопиющую непоследовательность. Однако это объяснение — лишь одно из возможных. В умах самих тяжущихся, а также представителей прессы и юридического сообщества могут возникнуть и гораздо худшие предположения, касающиеся качества отправления правосудия конкретными судьями.

Ясно, что обнародование особых мнений могло бы показать, что именно первое, благоприятное для судей, объяснение является верным. Без этого возникают основания для неприятных предположений, и страдает репутация каждого из двух судей, участвовавших в решении обоих дел, хотя в действительности они действовали последовательно и правосудно, в соответствии со своим пониманием требований закона.

Таким образом, репутация конкретного судьи становится «заложницей» коллегиального решения. Если же кто-то из судей действительно «переменил фронт», то и это можно сделать лишь благодаря запрету особых мнений, прикрываясь коллективной маской суда.

  • [1] Мальцев Г.В. Указ. соч. Панеях Э. Траектория уголовного дела и обвинительный уклон в российском суде // Право и правоприменение в России: междисциплинарные
  • [2] исследования / под ред. В.В. Волкова. М.: Статут, 2011. С. 150—177.
  • [3] Мальцев Г. В. Указ. соч.
  • [4] Титаев К.Д., Поздняков М.Л. Порядок особый — приговор обычный: практика применения особого порядка судебного разбирательства (гл. 40 УПК РФ) в российских судах // Аналитические записки по проблемам правоприменения. СПб.: Изд-во Ин-та проблем правоприменения; Евразийский институт в Санкт-Петербурге, 2012. 16 с.
  • [5] Панеях Э. Указ. соч.
  • [6] Попова М. Политизированное правосудие в новых демократиях: политическая борьба и судебная независимость в России и Украине // Как судьи принимают решения: эмпирические исследования права. М.: Статут, 2012. С. 199-223.
  • [7] Титаев К.Д., Поздняков М.Л. Указ. соч. Пиана Д. Снова к разнообразной Европе: изменение судебного управления путем внедрения стандартов // Как судьи принимают решения: эмпирические исследования права / под ред. В.В. Волкова. М.: Статут, 2012.
  • [8] С. 341-363. Маслоская Е.В. Проблема институционализации суда присяжных в постсоветской России: интервью с федеральным судьей в отставке // Как судьи принимают решения: эмпирические исследования права. С. 177—198.
  • [9] Гудков Л., Дубин Б., Зоркая Н. Российская судебная система в мнениях общества // Вестник общественного мнения: Данные. Анализ. Дискуссии. 2010. № 4. С. 16.
  • [10] Popova М. Politicized Justice in Emerging Democracies: A Study of Courts in Russia and Ukraine. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.
  • [11] Hasen R. Beyond the Margin of Litigation: reforming U.S. Electoral Administration to Avoid Electoral Meltdown // Washing and Lee Law Review. 2005. Rev. 937. P. 956-957.
  • [12] Wright S. The French Conseil Constitutionnel in 2001 and 2002 // European Public Law, № 9 (3). 2003. P. 315-322. Williams K. The Growing Litigiousness of Czech Elections // Europe-Asia Studies, № 59 (6). 2007. P. 937-959. Подсчитано автором на основе информации Центральной избирательной комиссии Российской Федерации, Центральной избирательной комиссии Украины и множества российских источников (газеты, интервью с кандидатами, веб-сайты судов, веб-сайты региональных избирательных комиссий и т.д.).
  • [13] Solomon Jr. Р.Н. Putin’s Judicial Reform: Making Judges Accountable as well as Independent // East European Constitutional Review. 2002. № 11 (1/2). P. 117— 124.
  • [14] истории вопроса см.: Верещагин А.Н. Особые мнения в российских судах // Сравнительное конституционное обозрение. 2006. № 4 (57). С. 165-175.
  • [15] Европейский Суд по правам человека. Правила процедуры Суда. Правила 74 и 88. См. также: Европейская конвенция о защите прав человека и основных
  • [16] свобод. Ст. 45 и 49.
  • [17] Исключение — совместное особое мнение двух судей к постановлению от 14.03.2005 № 127-П Уставного суда Санкт-Петербурга. Нужно также отметить, что в одном из дел двое судей Конституционного Суда РФ — С. Маврин и Л. Красавчикова — в своих кратких особых мнениях солидаризировались с развернутым мнением судьи Н. Бондаря, выступив, по существу, с единой позицией (см.: Постановление Конституционного Суда РФ от 14.11.2005 № 10-П «По делу о проверке конституционности положений пункта 5 статьи 48 и статьи 58 Федерального закона “Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации”, пункта 7 статьи 63 и статьи 66 Федерального закона “О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации” в связи с жалобой Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации»). Эбзеев Б.С. Толкование Конституции Конституционным судом Российской Федерации: теоретические и практические проблемы // Государство и право. 1998. № 5. С. 5—12.
  • [18] Alder J. Dissents in Courts of Last Resort: Tragic Choices? // Oxford Journal of Legal Studies. 2000. Vol. 20. № 2. P. 223-224. Колоколов Н.А., Павликов С.Г. Теория судебных систем: особенности конституционного регулирования, судебного строительства и судебной деятельности в федеративном государстве. М.: Юрлитинформ, 2007. С. 112.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >